Попаданка в должницу дракона

– Раздевайся, – услышала я, стоя посреди огромного зала, где везде были диковинные знамена, трофеи и отсветы каких-то волшебных  факелов, пляшущие на позолоте.

Голос был низким, безразличным, будто констатация факта. Он принадлежал тому самому яркому брюнету, что восседал во главе огромного стола, отдаленно напоминавшего дубовую плаху. Он был одет в черную рубашку ,  растегнутую на несколько пуговиц. В его длинных, изящных пальцах лениво покоился массивный кубок, из которого он пил. Его волосы были полностью черные, длинные и распущенные. За столом, погруженные в хмельной угар, сидели другие мужчины. Их лица были выточены резцами жестокости и голода – не к еде, а к чему-то иному. Хищные, красивые. Все до одного.

Меня только что втолкнули в эти апартаменты, больше похожие на дворец тирана, и вот уже прозвучало первое приказание.

– Раззздеваться? – выпучив глаза, переспросила я. Горло сжалось, сердце колотилось где-то в районе ушей, заглушая гул голосов. Весь мой мозг, привыкший к обычной городской жизни в небольшом городке, с треском перезагружался, пытаясь обработать этот сюрреализм.

"Окей, Николь, – пронеслось в голове панической искрой. – Либо это чертовски детализированный сон, либо тебя похитила секта богатых красавчиков, либо... Нет, даже думать боялась о "либо". "

Я не двигалась, будто приросла ногами к холодному, каменному полу. Мои пальцы инстинктивно вцепились в тонкую ткань платья – чужого, не моего, пахнущего какими-то цветами и чужим страхом.

Сидевший во главе – Эмиль, как я успела уловить из разговоров конвоиров, – медленно перевел на меня свой взгляд. Не повернул голову, а именно перевел взгляд. Его глаза были цвета янтаря, пронзительные и нечеловеческие, с вертикальными зрачками, как у ящера. Еще один ужас в копилку от этого непонятного мира. В них не было ни любопытства, ни злобы. Лишь холодная, утомленная презрением скука.

– Ты расслышала с первого раза, – произнес он тише, но так, что каждый звук отчеканился в внезапно наступившей тишине. Даже его подвыпившие товарищи замерли, затаив дыхание, наблюдая за зрелищем. – Или у рода Вельф, кроме чести, отняли и слух?

Род Вельф. Это прозвучало как-то знакомо, но из глубин памяти, что мне не принадлежала. В горле встал ком.

"Раздеваться. Здесь. Перед всеми."

Это было не просто унизительно. Это было дико, нереально, словно меня вбросили в самый откровенный эротический триллер без моего согласия.

– Я... – мой голос дрогнул, выдав весь ужас, но где-то там, в глубине, зашевелилось что-то острое и колючее. Обычное мое "само-со-храние". – Я, вообще-то, предпочитаю сначала хотя бы ужин. И знакомство. Может, визитку вашу? Или скажете, как вас зовут, кроме "ваша темность"?

В зале повисла гробовая тишина. У одного из хищников отвисла челюсть. Другой подавился вином.

А янтарные глаза Эмиля наконец-то ожили. В них мелькнула искра – не интереса, нет. Та искра, что проскакивает перед тем, как прихлопнуть надоедливую муху.

Он медленно, с преувеличенной неспешностью, поставил кубок на стол. Звук отозвался гулким эхом.

– Меня зовут Эмиль, – сказал он, и в его бархатном баритоне послышались нотки стали. – Я – твой новый владелец. А это... – он ленивым жестом обвел зал, – проверка товара. Ты – долг. Я его взыскиваю. Так что говорю в  последний раз. Сними. Платье...

...А ведь всё началось с самого обычного дня.

Того дня, который ничем не отличался от предыдущих. Серое небо над маленьким городком, надоевший маршрут от дома до работы. Я шла, увлеченная  телефоном, прижимая его плечом к уху.

— Нет, он опять не написал, — скулила в трубке подруга Катя. — Я же вроде нормально всё обыграла вчера, ты читала? Кажется, я опять всё испортила.

Я сдержала вздох. Мы обсуждали это уже третий раз за утро.
—Кать, всё нормально. Перестань нервничать. Если он захочет, он напишет.

Вокруг было тихо и скучно. Мимо пробежал знакомый рыжий кот, внимательно проводивший меня взглядом. Из окна пекарни тянуло сладким запахом. Обычная жизнь. Обычная, знакомая до боли.

Я была Николь. Просто Николь. Да, имя иностранное, но так уж захотелось маме- фанатке французского  сериала . Я, ничем не приметная, работала в кофейне «Зернышко» за скромную зарплату. Все мои мечты умещались в одну-единственную цель — накопить на учебу. Я хотела стать переводчиком. Вся моя комната была завалена самоучителями и художественными книгами на английском и немецком. Языки давались легко, в них была какая-то магия, возможность стать другим человеком в другом мире. Это был мой побег от серости.

— Ладно, — вздохнула Катя. — Ты уже на работе?
—Почти, — ответила я, подходя к знакомому перекрестку. — Сейчас только...

И тут я почувствовала неладное.

Словно мир на секунду споткнулся. Звук голоса Кати в трубке исказился, превратился в протяжный, металлический скрежет. Краем глаза я увидела, как гаснет неоновая вывеска пекарни. Не гаснет — просто перестает светиться, будто её выключили рубильником.

Я остановилась, на мгновение сбитая с толку.
—Кать? Ты меня слышишь?

В ответ — лишь нарастающий гул в ушах. Воздух стал густым, тяжелым, им стало трудно дышать. Я почувствовала  пронзительный холод в груди, будто мне в сердце воткнули сосульку. Телефон выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал на асфальт.

Я услышала последнее, что сказала Катя, уже будто из-за толстого стекла, испуганно и далеко:
—Ник? Николь! Что слу...

И всё.

Тишина. Абсолютная, оглушительная. Не было ни шума машин, ни голосов, ни ветра. Только этот навязчивый, звенящий гул в ушах. Я попыталась сделать шаг, но мир поплыл перед глазами, закрутился вихрем серых стен и погасших окон.

Потом — резкий, болезненный толчок. Не удар, а скорее ощущение падения с огромной высоты. И темнота.

Я очнулась от того, что кто-то рядом громко шмыгал носом. В голове гудело, будто после долгого сна, и мысли путались, накладываясь друг на друга: запах свежемолотых кофейных зерен... и аромат незнакомых цветов. Свет неоновой вывески... и отблеск свечи на каменной стене.

Меня дергали во все стороны. Чужие руки, цепкие и нетерпеливые, застегивали на мне что-то тугое и неудобное сзади, вплетали ленты в волосы, которые были почему-то до поясницы и непривычно шелковистыми.

Я проморгалась, пытаясь очистить взгляд. Передо мной мелькали лица женщин в простых платьях. Их глаза были опущены, движения отточены, быстры и лишены всякой нежности. Они делали свою работу.

А в углу комнаты, заливаясь слезами, ходила кругами другая женщина, в более дорогом платье. Ее лицо было распухшим от плача.
–Может, все обойдется... – всхлипывала она, ломая руки. – Может, он проявит милость... Может, мы еще увидимся, Николь, моя девочка...

Николь. Это имя, прозвучавшее из её уст, отозвалось во мне двойным эхом. Здесь меня тоже звали Николь. Это был единственный якорь в этом хаосе, островок знакомого в бушующем море чужого.

Ее слова долетали до меня обрывками. Я не понимала, кто она. Но в глубине памяти, чужой и моей одновременно, шевельнулось смутное чувство – тоски и какой-то обязанности. Мать?

Голова раскалывалась. Воспоминания, как осколки стекла, впивались в сознание. Я помнила дождь и звонок от Кати. Помнила холод в груди и падение. А еще... я помнила этот дом. Чужими воспоминаниями я знала холодные коридоры, строгие портреты предков на стенах, вкус горьковатого травяного чая по утрам. И чувство стыда. Постоянное, давящее чувство стыда за что-то, что совершила не я.

Меня крутили, вертели, тыкали в меня шпильками. Я смотрела в зеркало  и видела незнакомое лицо. Мои черты, но... приукрашенные, идеальные, будто кукольные. Бледная кожа, губы, подкрашенные в алый цвет, огромные синие глаза, полные не моего ужаса.

– Почти готово, леди Николь, – прошептала одна из служанок, избегая моего взгляда.

Так значит, я все еще Николь. Но я была в теле незнакомки. Я была ею.

И только тогда, когда одна из женщин со слезами на глазах надела мне на шею холодный серебряный медальон, а другая прошептала: «Береги себя, дитя... Для рода...», – до меня стало медленно и чудовищно доходить.

Меня к чему-то готовят. И это явно что-то ужасное.

Потом в комнату вошел взрослый мужчина. Его плечи были ссутулены под грузом невидимой ноши, а взгляд упорно прятался от всех: от плачущей женщины, от служанок, от меня. Он пах дымом и осенней сыростью, запахом, который почему-то показался знакомым.

Он подошел к заплаканной женщине и обнял ее, но как-то безнадежно, будто не для утешения, а чтобы самому не упасть.

– Кто знал, – его голос был глухим, прерывистым. – Кто мог знать, что он потребует долг именно сейчас... И именно с нашей ветви... Мы же всегда были на обочине, мы ничем не провинились...

Воспоминания, чужие и обрывочные, как вспышки света, ударили мне в голову. Отец. Лорд Арвин Вельф. Человек, всегда говоривший тихо и смотревший куда-то мимо.

Я хотела закричать. Открыть рот и выплеснуть весь этот ужас, все непонимание. «Я не ваша дочь! Вы все сошли с ума! Что это за дракон? Какой долг? Выпустите меня!»

Но ничего не вышло.

Мое тело не слушалось. Оно было тяжелым, одеревеневшим, словно погруженным в густой сон. Разум той Николь, прежней, настоящей, словно наложил на меня свое заклятие — послушание. Годы молчаливой покорности, воспитание, основанное на страхе и долге, сдавили горло прочнее любых рук. Я могла только смотреть широко раскрытыми глазами, чувствуя, как по щеке медленно скатывается предательская слеза — может, моя, а может, ее.

Мое сознание металось в ловушке собственного тела, как птица в стеклянной клетке. Я чувствовала каждый прикосновение чужих рук, закрепляющих последние детали наряда, слышала каждое всхлипывание женщины,  матери,  и каждый полный отчаяния вздох отца. Но я не могла пошевелить пальцем, чтобы оттолкнуть их. Не могла издать ни звука.

Внутри все кричало. А снаружи я была всего лишь красивой, послушной куклой, которую готовили к вручению новому хозяину. Ее разум, ее воля требовали играть по правилам, которые она знала с пеленок: не сопротивляться, не позорить род, принять свою судьбу с опущенной головой.

И самое страшное было то, что часть меня, подавленная инстинктами этого тела, уже начинала смиряться.

После того как меня все по очереди, не глядя в глаза, обняли, бормоча что-то напутственное и безнадежное, дверь приоткрылась.

В проеме возникла бледная служанка. Она не смотрела ни на кого конкретно, уставясь в пол.
–Прибыли конвоиры, – прошептала она, и в ее голосе звенел тот же страх, что сковывал и меня.

В комнате повисла мертвая тишина. Мать замерла, прижав платок к губам, ее плечи снова затряслись. Отец отвернулся к окну, его спина выражала такую беспомощность, что стало физически больно смотреть.

Потом служанки, не глядя мне в лицо, снова взяли меня за руки. Их прикосновения были уже не просто деловитыми, а торопливыми, почти паническими. Они словно боялись, что сейчас войдут те, кого ждали, и застанут их здесь.

Мои ноги понесли меня сами, как у заводной куклы, повинуясь толчкам и направлению служанок. Я не сопротивлялась. Та, прежняя Николь, не позволила бы. Сверху на меня набросили тяжелую дорожную накидку с капюшоном, скрыв платье и прическу.

Мы вышли во внутренний двор усадьбы. Здание, действительно, напоминало декорации к дорогому историческому сериалу — вычурный камень, остроконечные крыши, гербы на стенах.

Но во дворе стояло нечто, что окончательно сломало все мои попытки найти логику.

Это была карета. Но не та, сказочная, золоченая и с запряженными лошадьми. Она была сделана из темного, матового металла, с угловатыми, строгими формами. Вместо окон —  бойницы, вместо ободов на колесах — странные синеватые светящиеся руны. Она выглядела одновременно древней и невероятно технологичной, словно нечто из стимпанка. От нее исходил тихий, едва слышный гул, и воздух вокруг слегка дрожал.

Рядом, неподвижно и молча, стояли конвоиры. Не рыцари в латах, а люди в практичной, темной униформе, вооруженные не мечами, а чем-то, напоминающим длинные стальные посохи с наконечниками, от которых тоже исходил тот же синеватый свет. Их лица были скрыты тенью капюшонов, и ни один из них не проявил ни малейшего интереса ко мне. Профессионально, холодно, безэмоционально.

Одна из служанок сунула мне в оцепеневшие руки несколько предметов — не сундучки, а скорее прочные кейсы из того же темного материала, что и карета. Они были удивительно легкими.

И пока меня вели к этой жутковатой машине, пока меня усаживали внутрь на жесткое сиденье, а дверь захлопывалась с тихим шипящим звуком, словно в космическом корабле, в голове крутилась лишь одна, навязчивая и спасительная мысль.

Это сон. Это самый яркий и странный сон в моей жизни. Сейчас я проснусь в своей кровати, услышу будильник и пойду на смену. Это просто сон.

Но холод металла под пальцами и леденящая тишина конвоиров говорили об обратном.

Один из конвоиров, самый крупный и молчаливый, сел напротив меня в карету. Дверь закрылась с тихим, но уверенным щелчком, и мы тронулись.

Движение было непривычно плавным и быстрым. Не было тряски, стука колес по булыжнику , а  лишь низкий, почти неслышный гул и мелькание пейзажа в  окнах. Эта неестественная плавность еще сильнее убеждала меня, что я сплю.

И по мере того как усадьба Вельфов оставалась все дальше и дальше позади, ледяной оцепенение, сковавшее мое тело, начало медленно отступать. Я почувствовала холод металла кейсов в своих руках и судорожно сжала их ручки, пытаясь найти в них хоть какую-то опору. Пальцы послушались меня. Я пошевелила губами, ощущая их сухость и горький привкус страха.

– Я... – хриплый, чужой звук сорвался с губ.

И в этот момент конвоир, сидевший напротив, безразличным, выверенным движением наклонился вперед. Он не стал ничего говорить. Он просто взял у меня из рук кейсы, одним движением откинул тяжелую шторку на бойнице и выбросил их наружу, в мелькающую темноту.

Я застыла, не в силах осознать этот простой и жестокий акт.
–Зачем?.. – прошептала я, глядя на пустые руки.

– Это вам больше не понадобится, – прозвучал его ровный, лишенный всяких эмоций голос. В его тоне не было ни злобы, ни насмешки. Только констатация факта, страшного и окончательного.

Меня везут туда, где мне не понадобятся вещи. Туда, где у меня не будет прошлого. Туда, где я сама стану вещью.

Ледяной ужас, острее и реальнее всего предыдущего, пронзил меня. Сон рассеялся окончательно, уступив место холодной, обжигающей ясности.

– Что... что со мной будет? – смогла я выдохнуть тем же хриплым, надтреснутым голосом, в котором звучал уже не сон, а чистый, животный страх.

Конвоир молчал. Он смотрел куда-то мимо меня, в стену кареты, его лицо было каменной маской. Казалось, он просто проигнорирует мой вопрос.

Но потом, спустя долгую минуту, он медленно перевел на меня свой взгляд. В темноте кареты я не могла разглядеть его выражения, но почувствовала ледяное равнодушие, исходящее от него всей волной.

– Молитесь, – произнес он тихо и четко, – чтобы вы не понравились господину Эмилю.

Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в мое сознание и обрасти ужасом.

– И чтобы он  отдал вас своим друзьям на забаву. Уж лучше они...

Эти слова повисли в густом, гудящем воздухе кареты. Они были хуже любой угрозы. Они были приговором, вынесенным заранее, с холодной, безличной жестокостью.

И молиться мне было некому.

Страх сжимал горло ледяными пальцами, затуманивал зрение. Хотелось сжаться в комок, зажмуриться и молиться, чтобы это оказалось кошмаром. Но нет. Металлический привкус ужаса на языке был слишком реален. Холодный пол под ногами - слишком тверд. Взгляды этих мужчин - слишком тяжелы.

Стоп. Стоп, Николь. Дыши.

Где я? Почему я здесь? Вопросы, от которых кружилась голова, бились о стену безысходности. Ответов не было. Было только это тело, эта чужая роскошная одежда, это имя, которое почему-то осталось моим. И дракон, требующий унижения.

Вернуться обратно... Мысль промелькнула, слабая и беспомощная. Как? Через ту же случайность, что принесла сюда? Через смерть? Нет. Сначала — выжить. Выжить здесь и сейчас.

Показывать, что я не та, за кого меня принимают — смерти подобно. Эти люди, этот Эмиль... они говорят на языке силы, долга и жестокости. Они не станут разбираться. Значит, надо играть. Играть по их правилам, пока я не пойму своих.

Я сделала глубокий, почти беззвучный вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Выпрямила спину. Подняла подбородок, встречая тот самый, безразличный янтарный взгляд.

Я все еще тряслась изнутри. Каждый мускул был напряжен до боли. Но снаружи я была просто испуганной девушкой из рода Вельфов. Должницей. Такой, какой они меня ожидали видеть.

Я не знала, что будет дальше. Не знала, что он сделает. Но я перестала просто ждать удара. Я начала наблюдать. Искать слабину, искать смысл в его словах, в его холодном презрении.

Молитва сменилась тихим, отчаянным расчетом. Выжить. Во что бы то ни стало.

– Раздевайся, – прорычал Эмиль, и его голос, низкий и насыщенный скрытой угрозой, прокатился по залу, заставляя факелы словно бы мигнуть.

Я сделала короткий, прерывистый вдох и, не выдыхая, сказала одно-единственное слово:
–Нет.

Звук собственного голоса, тихого, но четкого, отозвался в оглушительной тишине, что воцарилась в зале. Сначала все присутствующие уставились на меня с немым изумлением, будто увидели, как мебель заговорила. Затем, медленно, почти синхронно, десятки пар глаз перевели взгляд на Эмиля.

Он не посмотрел на меня. Сначала. Он перевел взгляд на свой бокал, который он взял со стола. Его пальцы сжались так, что костяшки побелели, и тонкое стекло издало едва слышный жалобный хруст. Он медленно сжал губы в узкую, бледную полоску. На его виске, у края идеально гладких черных волос, резко забилась и запульсировала вена.

Тишину разорвали шепотки. Сначала тихие, недоуменные, а затем все громче, наглее, перерастая в настойчивые выкрики.

– Эмиль, брось, она явно не в себе! Зачем тебе такая строптивая?..
–Отдай ее нам, мы быстро приведем ее в чувство...
–Смотри, какая нежная... Мы с ней вежливо поговорим...

Мои щеки пылали. Я пыталась пропускать мимо ушей откровенные, грязные подробности того, что они собирались со мной сделать. Сердце колотилось где-то в горле, вызывая тошноту. Я не знала, была ли та Николь, из этого мира, с мужчинами. Я в своем мире... не успела. Не сложилось. Робкие поцелуи в кинотеатре, неловкие свидания — вот и весь опыт. А то, что они описывали, было похоже на насилие из фильма ужасов.

Я стояла, сжимая кулаки в складках платья, стараясь дышать ровно и не отводить взгляда от Эмиля. Он был сейчас главной угрозой. И единственным, кто мог эту угрозу от меня отвести. Пусть и по самым ужасным причинам.

Мне показалось, что из ноздрей Эмиля вырвалась струйка дымка, когда он медленно, словно разминаясь, поднялся из-за стола.

– Ну тогда я помогу тебе, – прозвучало его низкое рычание. – Ребятам нужны зрелища перед тем, как они тебя получат.

Я замерла, парализованная шоком. Он поднялся во весь свой рост, и он оказался намного выше и массивнее, чем я предполагала. Каждый его шаг в мою сторону был плавен, смертельно опасен и полон хищной грации. Бежать? Это только разозлило и повеселило бы его еще больше. Инстинкт кричал замереть или сражаться. Я задрала голову, пытаясь сохранить остатки гордости, но губы предательски дрожали.

Мысли метались в панике. Заколка! В волосах была массивная, острая заколка. Я резко рванула рукой к прическе...

И в тот же миг потеряла его из виду. Он исчез из поля зрения и возник сбоку, будто его и не было передо мной. Его движение было ошеломляюще быстрым.

Две сильные руки с жестокой резкостью дернули вниз ткань моего платья и белья. Холодный воздух ударил по обнаженной коже. Одновременно я выдернула заколку, и тяжелая масса волос расплелась, золотым водопадом упав на плечи и частично скрыв наготу.

В зале снова воцарилась гробовая тишина, на сей раз приправленная острым ожиданием.

Я стояла перед ними, по пояс обнаженная, с растрепанными волосами, прижимая острое жало заколки к горлу Эмиля. Дыхание перехватило от ужаса и ярости.

А он... Он не отпрянул. Не разозлился. Он лишь склонился ближе, его янтарные глаза сузились, а ноздри дрогнули, вдыхая воздух вокруг меня. На его лице читалось не гнев, а глубочайшее, животное недоумение.

– Не может быть, – прошептал он, и его голос звучал сбитым, почти растерянным. – Я пролетал рядом с тобой. Ты пахла... как все они. Прахом, страхом и ложью.

Мой мозг, залитый адреналином, с трудом обрабатывал его слова.
–Пролетал? – только и смогла я выдавить из себя хриплый шепот, чувствуя, как дрожит острие в моей руке.

Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах плясали искры какого-то нового, незнакомого чувства. Не желания унизить. А жгучего, неудержимого любопытства.

Прежде чем я успела понять, что происходит, его пальцы стальным обручем сомкнулись на моем запястье. Боль, острая и внезапная, заставила разжать пальцы, и заколка с легким звоном упала на каменный пол.

В следующее мгновение его вторая рука вцепилась в ворот его собственной рубашки. Раздался резкий звук рвущейся ткани, треск отлетающих пуговиц. Он одним резким движением сорвал ее с себя и набросил на мои плечи, грубо закутав, словно в мешок.

Всё это заняло меньше секунды. Я стояла, оглушенная этой вспышкой грубой силы, ощущая на плечах еще теплую от его тела ткань, вдыхая странный, дымный запах, который от нее исходил.

А потом он просто толкнул меня. Несильно, но достаточно, чтобы я, споткнувшись об остатки платья, неуклюже шлепнулась на пол. Удар о холодный камень отозвался тупой болью в копчике.

Я сидела, ошеломленная, укутанная в его одежду, смотря ему вслед. Он уже повернулся и плавно, с прежней хищной грацией, шел к своему столу, абсолютно голый по пояс. Мускулы на его спине играли под кожей, и яркие шрамы рассказывали свои истории, которые я не хотела знать.

И вот тогда, сквозь первоначальный шок, сквозь остатки страха, меня накрыла волна такой дикой, всепоглощающей злости, что в ушах зашумело. Злости на него, на его грубые руки, на этот дурацкий замок, на этих похотливых уродов за столом, на всю эту сумасшедшую ситуацию, в которую я попала.

Я не помнила когда- либо себя такой взбешенной. Казалось, эта злость выжигала изнутри весь страх, всю неуверенность, оставляя только чистое, обжигающее негодование.

Я все еще сидела на полу, но уже не как жертва, а как пантера, готовящаяся к прыжку.

Остатки разума отчаянно боролись с бушующими внутри дикими эмоциями. Я сжала кулаки, впиваясь взглядом в трещины на каменном полу, пытаясь сосредоточиться на чем-то реальном, а не на унижении и ярости. И тогда я вспомнила. Дыхание. Простое, глубинное дыхание, которому учили в бесплатном приложении для медитации. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на шесть.

Я заставила себя дышать. Медленно, глубоко, игнорируя дрожь в теле. Воздух, пахнущий пылью, дымом и его рубашкой. Выдох — вместе с яростью. Еще вдох. Еще выдох.

И это сработало. Пульсация в висках утихла, а злость, не исчезнув, сгустилась в холодный, твердый шар в груди. Я больше не металась внутри. Я просто была. И была готова.

Утихомирив свой пыл, я подняла взгляд.

И замерла.

Все за столом, каждый из этих сытых, жестоких мужчин, смотрели на меня с нескрываемым, животным интересом. Но не с насмешкой, а с любопытством, в котором читалась жадность. А Эмиль... Эмиль стоял, замерший с бокалом в руке, и смотрел на меня, слегка выгнув удивленную бровь. В его янтарных глазах читалось нечто новое — не презрение, не скука, а ошеломленное недоумение. Как будто он увидел не жертву, а диковинного зверька, совершившего неожиданный трюк.

И тут мужчины разом заголосили, перебивая друг друга:
—Эмиль, отдай её мне! Я хорошо заплачу!
—Довольно тешить своё самолюбие, поделись игрушкой!
—Продай, я выложу за неё тройную цену!

Шум нарастал, превращаясь в гвалт. Эмиль, казалось, был искренне удивлен этой реакцией. Он переводил взгляд с одного разгоряченного лица на другое, его собственное выражение менялось от недоумения к зарождающемуся раздражению.

Но мое внимание привлек один из них. Тот, что молчал.

Он сидел чуть поодаль, его фигура была менее массивной, чем у Эмиля, но подчеркнуто атлетичной. Его волосы были коротко стрижены, цвета темного дуба, а глаза... ярко-зеленые, как малахит, пристальные и холодные. В отличие от остальных, он смотрел не на Эмиля и не на сцену вообще. Он смотрел прямо на меня. Его взгляд был лишен похоти и азарта. В нем читалась лишь напряженная, хитрая подозрительность. Он изучал меня, будто пытался разгадать головоломку, и то, что он видел, явно не сходилось с тем, что он знал.

Наши взгляды встретились на мгновение — мои, полные еще не остывшей ярости и вызова, и его — холодные, аналитические. И в этом молчаливом столкновении было куда больше опасности, чем во всех криках его собутыльников.

– Хватит! – рык Эмиля прокатился по залу, заглушая гвалт. Он с силой грохнул кубком об стол. Стекло разбилось и  напиток брызнул на скатерть.

Повелительный звук подействовал мгновенно. Все разом притихли и опустились на свои места, будто их дернули за невидимые нити. В наступившей тишине был слышен только тяжелый, яростный вздох дракона.

– Я решил эту строптивицу оставить себе, – его голос был низким и властным, не терпящим возражений. Он обвел взглядом притихших гостей, и в его янтарных глазах вспыхнуло нечто темное, собственническое. – Тем более, я чувствую, что она не знала мужчин. Она невинна.

Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в сознание каждого, подчеркивая свою исключительную привилегию – знать это.

– А я вижу по вашим глазам, что она вам нравится не из-за злости и мести. Вы хотите ее в любовницы. Хотите брать ее и доставлять ей удовольствие. Вижу по вашим глазам, – он произнес эти слова с ледяным презрением. – Для ее рода это слишком большая честь и снисходительность. Слишком... легко.

Он медленно повернул голову в мою сторону. Его лицо исказила чистая, неприкрытая злоба. Это была та самая ярость, которую он так тщательно скрывал под маской холодности. А потом эта злоба растянулась в дикую, почти безумную улыбку, обнажив слишком острые зубы. В его взгляде читалось наслаждение от предвкушения боли.

– А она, как и весь ее проклятый род, заслужили только одного – мучиться и молить о быстрой смерти, которую я им не дам...

Эти слова, произнесенные с тихим, свирепым удовольствием, повисли в воздухе ледяным приговором. Он не просто оставлял меня себе. Он объявлял мне войну. Медленную, изощренную, где моим телом и душой он будет распоряжаться как орудием пытки.

И самое страшное было в его глазах – он ждал, что я сломаюсь. Ждал моего страха, моих слез, моих молитв.

А я, сидя на полу в его рубашке, с холодным шаром ярости в груди, лишь сжимала кулаки. Он хотел войны? Хорошо. Он ее получит.

Я видела, как один за другим лица за столом начинали мрачнеть. Злость, жадность и обида искажали черты тех, кто минуту назад хохотал и требовал меня в наложницы. Их взгляды, тяжелые и колючие, теперь буравили не меня, а Эмиля. Воздух сгустился, наполнившись невысказанными угрозами и ядом зависти.

А он стоял во главе стола, прекрасный и невозмутимый, как сама опасность. Отблески магического света от факелов скользили по его обнаженному торсу, выхватывая из полумрака рельеф мышц, тени впадин на животе, мерцание влажной кожи. Он был воплощением дикой, первобытной силы, и против его воли все их негодования были бессильны.

Я невольно засмотрелась. Забыла на мгновение о страхе и злости. Внутри, глубоко под грудью, что-то мелко и настойчиво засвербело. Теплая, предательская волна, не имеющая ничего общего с ненавистью. Симпатия? К нему? К этому жестокому, самовлюбленному тирану? Ни за что на свете.

Я слегка, почти незаметно мотнула головой, пытаясь отогнать эти дурацкие мысли, стряхнуть с себя это гипнотическое влияние. Как завороженный кролик перед удавом.

Но не тут-то было.

Он-то как раз и заметил. Его взгляд, острый как бритва, поймал мое мгновенное замешательство. И уголок его рта дрогнул в едва уловимой, но от того не менее торжествующей ухмылке. В его  глазах вспыхнула искра — не гнева, а скорее насмешливого, собственнического удовольствия. Он уловил мой взгляд. Поймал мою слабость. И это, кажется, позабавило его куда больше, чем злость его гостей.

Он не сказал ни слова. Просто поднял бокал, который кто-то из слуг тут же поставил перед ним, и его взгляд, все еще прикованный ко мне, сказал все за него: «Ты уже моя. И ты это знаешь».

Потом он медленно повернулся к своим гостям, и в его позе читалась насмешливая, почти кошачья грация. Янтарные глаза скользнули по потупившимся лицам.

– Может, кто-то хочет право владеть ею... выиграть в дуэли? – голос Эмиля прозвучал сладко и ядовито, словно он предлагал не смертельный бой, а игру в кости.

В зале повисла гнетущая тишина. Никто не шевельнулся. Я услышала, как кто-то с краю, пряча лицо за бокалом, прошипел:
–Дуэль с Черной Яростью? Это чистое самоубийство.

Но тут раздался скрежет стула. Поднялся тот самый мужчина с холодными зелеными глазами, который так пристально изучал меня. Его движения были спокойны и выверены.

– Сколько будет действовать твое предложение, Эмиль? – его голос был ровным, металлическим, без тени страха или эмоций.

Атмосфера в зале наэлектризовалась еще сильнее. Эмиль повернулся к нему, и на его лице расцвела широкая, дикая улыбка, полная азарта и предвкушения.
–Ты хочешь участвовать, Дрейл? Не ожидал от тебя такого... азарта.

– Да, – коротко бросил тот, не отводя пристального взгляда. – Но мне нужны гарантии. Гарантии, что дуэль будет проведена по правилам Круга Старейшин. И что ты не тронешь девушку, пока дуэль не состоится.

Он сделал паузу, его зеленые глаза, словно у хищной птицы, были прикованы к Эмилю.
–Условия: бой смешанный. В обеих ипостасях. На спортивной арене, чтобы все видели и могли засвидетельствовать честность поединка. Приз... – он холодно кивнул в мою сторону, будто указывая на мебель, – она. Здоровая, без единого побоя. И с сохраненной невинностью. Никаких прав до победы.

Его слова висели в воздухе как холодный, расчетливый вызов горячей ярости Эмиля. Это был не порыв ревности или жажды. Это был стратегический ход. И от этого становилось еще страшнее. Я была разменной монетой в игре, правил которой не знала и не понимала. Что значит в обеих ипостасях?

Эмиль потемнел взглядом. Казалось, тени в зале сгустились вокруг него, поглощая свет факелов. Его яркие глаза, обычно полные холодной насмешки, теперь пылали глухим, звериным гневом. Дрейл же не моргнув глазом выдерживал его взгляд, его зеленые глаза оставались ледяными и непроницаемыми. Между ними висела невидимая стена из давней, невысказанной истории, и сейчас я стала камнем, брошенным в явно неусточивое перемирие.

За столом вновь поднялся тревожный шепот. Слова «лучшие друзья», «поссорились», «из-за человечки» долетали до меня обрывками, утопая в общем гуле недоумения и возбуждения.

Потом Эмиль медленно повернул голову ко мне. Я все еще сидела на холодном полу, подобрав под себя ноги. Туфельки я умудрилась потерять, когда пятилась и падала. Оборванное платье безнадежно висело клочьями, и только его просторная рубашка, пахнущая дымом и чем-то диким, прикрывала меня, спадая с плеч и укутывая, как мешок. Я вжалась в нее, пытаясь стать меньше.

Эмиль повел носом, его ноздри дрогнули. Затем, не стесняясь и не обращая внимания на присутствующих, он сделал несколько глубоких, шумных вдохов, словно втягивая мой запах, пытаясь уловить в нем что-то неуловимое.

И тогда мне показалось, что из его груди вырвалось низкое, гортанное ворчание. Не рык, а скорее глубокий, животный гул, похожий на урчание огромного кота, но с металлическим, угрожающим оттенком. Это было что-то глубоко нечеловеческое, первобытное, отчего по коже побежали мурашки. И было ощущение,  что внутри меня что-то откликается на это урчание.

Он закрыл глаза на мгновение, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. А когда открыл, в них бушевали уже знакомые мне холодные эмоции.

– Договорились, – прорычал он, и в его голосе все еще слышался тот самый звериный призвук.

В зале будто сорвало крышу. Мужчины вскочили, заорали, заулюлюкали, застучали кубками по столу. Азарт и жажда зрелища мгновенно перевесили все остальные эмоции. Двое сильнейших сойдутся в бою. И приз — я.

А я сидела на полу, закутанная в рубашку своего тюремщика, и понимала, что из собственности одного монстра я превратилась в разменную монету в схватке двух хищников. Исход дуэли не сулил мне свободы. Лишь смену хозяина.

"Но если выбирать из двух зол... я выберу Дрейла, "— пронеслось в голове, пока Эмиль, уже отвернувшись, бросал через плечо приказ:
—Уведите её в темницу.

— Может, лучше предоставить ей комнату? — резко, почти отрезая, бросил Дрейл. Его зелёные глаза метнули в Эмиля холодную сталь.

— Нет, — голос Эмиля прозвучал окончательно и бесповоротно. Он обернулся, и в его взгляде снова заплясали знакомые искры жестокости. — Её долг никто не отменял. И своё положение ей стоит помнить.

Меня резко подхватили под локти. Цепкие, сильные руки. Я вздрогнула и инстинктивно попыталась вырваться, но взглянула на тех, кто вёл меня. Это были две женщины в простых платьях служанок. Их лица были суровы и непроницаемы для окружающих мужчин, но в глазах, мельком встретившихся с моими, читалось не злорадство, а глухое, безмолвное сожаление. Одна из них едва заметно покачала головой, призывая к покорности.

И я обмякла, позволив им вести себя. Их хватка была твёрдой, но не грубой. Они не тащили, а скорее быстро и ловко вели меня прочь из шумного зала, окутанную в чужую рубашку, с босыми ногами, шаркающими по холодному камню.

Уже уходя, на последнем повороте в коридор, я обернулась.

И увидела его.

Эмиль стоял всё так же у стола, с бокалом в руке, но он не смотрел на Дрейла и не праздновал со всеми. Его взгляд был прикован ко мне. Янтарные глаза, горящие в полумраке, провожали меня с выражением, от которого защемило под ложечкой. В них не было ни злости, ни насмешки. Только пристальная, неотрывная заинтересованность. Как будто он увидел нечто невероятно редкое и ценное, что только что едва не упустил.

И этот взгляд был куда страшнее всех его предыдущих ухмылок и угроз.

Меня вели длинными, холодными коридорами. Каменные стены, украшенные темными гобеленами с вытканными драконами, казалось, сжимались вокруг. Женщины по бокам время от времени тяжело вздыхали, и в их молчаливой печали было больше сочувствия, чем я видела за всем столом у тех, кто называл себя благородными.

Прислуга, солдаты в латах — все, кто встречался нам на пути, поспешно отводили глаза, пятясь к стенам. Было странно и жутко. Я начала понимать: здесь, в этом мире, были разные люди. Одни — с яркими, нечеловеческими глазами и вертикальными зрачками. Драконы. Их называли именно так, и они все были невероятно большими, статными, с холодной, опасной красотой, как Эмиль или Дрейл. Уж лучше бы просто ящерицы, честное слово. А остальные... выглядели обычно. Как я. Как эти служанки. И все они, «обычные», старались не привлекать к себе внимания, опускали взгляды и ступали тихо.

Вскоре мы миновали последний факел, и воздух стал влажным и спертым. Мы начали спускаться вниз по узкой, крутой винтовой лестнице, вырубленной прямо в толще камня. Шаг за шагом, вглубь земли. Свет остался где-то наверху, и нас окружал лишь тусклый отсвет единственного светящегося шара, который одна из женщин несла в руке. Он отбрасывал прыгающие тени на грубые, покрытые инеем стены.

Чем ниже мы спускались, тем громче становилось тиканье капель где-то в темноте и тем сильнее пахло сыростью, плесенью и чем-то еще... металлическим, сладковатым. Знакомым до тошноты. Страхом и отчаянием, которые впитались в эти камни на века.

Мы шли в темницу. Место, откуда не возвращаются.

И вот она. Это было даже не помещение, а просто выбитая в скале ниша, грубо загороженная массивной железной решеткой, сквозь прутья которой я могла разглядеть лишь тьму. Внутри были охапка прелого сена в углу вместо кровати и ржавое ведро для отправления нужд. Отчаяние сдавило горло, и я громко, по-детски всхлипнула.

Руки женщин, все еще державшие меня под локтями, на долю секунды сжались чуть крепче — молчаливый, жалкий знак поддержки.

— Марк, открывай! — резко, почти срываясь на крик, сказала одна из них, обращаясь вглубь коридора.

Из тени, откуда-то из-за поворота, появилась фигура. Это был сгорбленный старичок, одетый в странную смесь поношенной мантии и простого крестьянского костюма. Он совершенно не походил на сурового тюремщика. Медленно, шаркая ногами, он подковылял к нам, и чем ближе он подходил, тем удивленнее становилось его морщинистое лицо. Его очень светлые, почти выцветшие глаза под седыми ресницами обвели меня с ног до головы, а потом уставились на женщин, которые и правда казались великаншами рядом с ним и со мной.

— Долг? Уже? — запричитал он тонким, дребезжащим голосом, начиная шаршать руками по складкам своей мантии в поисках ключей. — Ой-ей-ей, не ожидал... — Он снова посмотрел на меня, закачал головой, и на его лице отразилась искренняя, неподдельная жалость. — Ой-ей-ей, как же жаль, что друзья господина не забрали тебя. Ты так понравилась господину? Я, конечно, вижу, красавица, но явно не во вкусе хозяина. Он любит си...

— Она его разозлила, — резко, почти грубо, перебила его одна из женщин, бросая взгляд через плечо, словно боясь, что нас могут подслушать. — А еще заинтересовала господина Дрейла. Теперь будет дуэль.

Слова повисли в сыром, холодном воздухе. Старик Марк замер с огромным железным ключом в руке. Его брови поползли вверх, а бледные глаза округлились от неподдельного шока. Он посмотрел на меня уже с совершенно новым, оценивающим интересом, смешанным с суеверным страхом.

— Д-Дрейл? Да чтобы я... Дуэль? Из-за... — он не закончил, лишь беспомощно повел ключом в мою сторону, словно я была какой-то диковинной и крайне опасной зверушкой. — Ох, детка... — прошептал он уже совсем тихо, и в его голосе прозвучало нечто похожее на предостережение. — Тогда тебе точно надо помолиться, чтобы победил тот, кто добрее. Хотя... — он тяжело вздохнул и сунул ключ в скважину, — ...здесь такого не бывает.

Скрип железа прозвучал оглушительно громко в каменном коридоре. Решетка отворилась.

Меня аккуратно, почти с жалостью, подтолкнули в холодную нишу. Камень леденил босые ноги, и я, сразу повернувшись к решетке, ухватилась за прутья.

— Извините, — проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы не могли бы забрать мою обувь из обеденного зала? Я нечаянно там забыла, когда ваша... ящерица меня толкнула.

Эффект был мгновенным. Женщины и старик замерли с выпученными глазами, словно я предложила им украсть самого Эмиля. Одна из женщин резко побледнела, поднеся руку ко рту. А старичок Марк и та, что была покрепче, переглянулись. Через секунду залп дикого, неконтролируемого хохота прокатился по мрачному подвалу.

Они смеялись так сильно, что женщину даже согнуло пополам, она ухватилась за живот, давясь и всхлипывая. Старик Марк, слезы которого блестели на его седых ресницах, тыкал пальцем в мою сторону, не в силах вымолвить ни слова.

Наконец, отдышавшись и вытирая глаза, крепкая женщина выпрямилась. Ее смех мгновенно сменился настороженным, пронизывающим взглядом.

— Так, — протерла она ладони о платье. — А теперь отвечай, кто ты? Ты не можешь быть Вельф...

— Почему? — нервно спросила я, сжимая холодные прутья решетки.

— Потому что Вельфы, — она сделала шаг вперед, и ее голос стал тихим и четким, — воспитываются в страхе перед Черными Драконами... вернее, перед Черным Драконом. Вы, аристократы, писаетесь от ужаса при одном его упоминании. А ты... — она снова фыркнула, качая головой, — «ящерица». Ни одна настоящая Вельф не рискнула бы даже подумать такое, не то что сказать вслух. Так кто ты?

В ее глазах читалось не враждебность, а жгучее любопытство и доля суеверного страха. Я поняла, что совершила первую серьезную ошибку.

И тут сильнейший грохот, от которого задрожали стены, прокатился от лестницы. Он был оглушительным, словно обвалилась часть свода. А следом за ним — низкий, протяжный рык, полный такой чистой, нечеловеческой ярости, что кровь застыла в жилах.

Мы все, как по команде, резко уставились в сторону входа в подземелье. Даже старик Марк выронил ключи, и они с оглушительным лязгом покатились по каменному полу.

Мое сердце вдруг забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Я не просто поняла — я почувствовала это всем нутром, каждой клеточкой, которую он уже успел своим присутствием заразить. Это шёл Эмиль.

Адреналин снова ударил в голову, горький и острый. Я инстинктивно отступила вглубь камеры, в самый темный угол, прижимаясь спиной к холодному, шершавому камню. Пальцы судорожно сжали края его рубашки, пытаясь укутаться в этот ничтожный кусок ткани, как в кокон, спрятаться, исчезнуть.

Шаги раздавались всё ближе. Тяжёлые, мерные, не скрывающие своей силы. Каждый удар о каменные плиты отзывался эхом в моей груди. Рык стих, сменившись настораживающим, грозным молчанием, которое было страшнее любого крика.

Тюремщик и служанки застыли в немых позах, глаза их были полны животного страха. Они знали, кто сейчас появится в проёме. И знали, что гнев Черного Дракона не знает пощады.
– Господин Эмиль... – было начал Марк, его голос дрожал, как осиновый лист.

– Тссс, – шипящий звук, полный нетерпения и власти, разрезал воздух. – Покиньте нас. Долг меня явно заждался...

Служанки и Марк почти синхронно склонили головы в немом поклоне и, не поднимая глаз, бросились прочь, их шаги торопливо затихли в темноте коридора. Я все еще сидела, вжавшись в свой угол, не видя его, но ощущая каждым нервом. Он больше не шаркал ногами. Он стоял бесшумно, как сама тень, и от этого становилось еще страшнее.

Я молчала. И он молчал. Тишина давила, становилась осязаемой, густой, как смола. Она звенела в ушах громче любого рыка.

А потом он запел. Его голос был низким, бархатным, с легкой хрипотцой, и он плыл в сыром воздухе темницы, словно не принадлежал этому месту. Слова были простыми, старинными, похожими на народную балладу.

«Не в золоте убор, не в шелках платье,
Не в башне высокой сидела девица.
В пещере сырой, средь теней и страха,
Где стужа грызет, словно змея, затаившись.

Но видел дракон сквозь туман и граниты,
Не знатность родов, не блеск злата-серебра.
Увидел он искру, что ярче всех солнц,
Ту, что от рождения в сердце хранила.

Он души не чаял в красе приземленной,
Ему была нужна истинная, сердцем свободная.
Чтоб тьму его светом своим озарила,
И в паре с ним вечность вдвоем разделила...»

Он пел негромко, почти для себя. И в этой песне, в этих словах об истинной красоте, скрытой в темнице, было столько горькой иронии и странной, непонятной тоски, что у меня перехватило дыхание. Он пел... обо мне? Или это была насмешка? Испытание?

Песня оборвалась так же внезапно, как и началась. Тишина снова обрушилась в темницу, но теперь она была наполнена тысячью невысказанных вопросов.

– Ну что, "ящерица"? – его голос прозвучал совсем близко, прямо у решетки. – Нашла в себе ту искру? Или так и будешь сидеть в углу, как перепуганный мышонок?

– Что? Какую «искру»? – прошептала я, понимая, что слух у него, должно быть, отменный, и шепот долетит до него так же четко, как и крик.

– Вот именно, какую искру... – его голос прозвучал странно, слова слегка заплетались, сливаясь воедино. – Да у такой мрази, как ты, ее и быть не может...

Он пьян. Мысль пронеслась с внезапной ясностью. Не просто, а изрядно. Это объясняло и его внезапный визит, и песню, и эту размытую, неустойчивую агрессию.

– Я пришел за своей рубашкой, – услышала я его неуверенные шаги, шарканье по камню. – И принес тебе твою обувь.

И я наконец увидела его, когда он приблизился к решетке. Он все еще был по пояс голый, его торс, освещенный тусклым светом из коридора, казался бледным и могущественным в полумраке. В одной руке он небрежно держал мои туфли, болтавшиеся за лямки.

– Равноценный обмен, тваринка, – прохрипел он, и на его лице расползлась пьяная, самодовольная ухмылка.

– Но я... я останусь голая, – едва выдохнула я, сильнее вжимаясь в угол, в ткань его рубашки.

Он расхохотался коротко и грубо. Затем, не говоря ни слова, засунул мои туфли каблуками себе за пояс тканных штанов. Двумя руками он облокотился о прутья решетки, наклонившись так близко, что я почувствовала запах дорогого вина и дымного дыхания.

– Ну, выбирай, – его голос был низким и насмешливым. – Или голая... или босая. Рубашка или обувь. Решай быстрее, я не отличаюсь терпением.