Попаданка: В плену у судьбы

Я открываю глаза.

Резкий, мучительный вдох обжигает горло, как будто я только что захлебнулась ледяной водой и вынырнула из чёрной бездны, судорожно глотая воздух. В висках отбойным молотком стучит пульс, сердце рвётся из груди, а в лёгких — дым, горечь, пепел, будто дышу раскалёнными углями.

Часто моргаю. Мир перед глазами весь в размытых пятнах — алый огонь, чернота дыма, смутные очертания каких-то телег. Всё сливается в хаотичный, неуловимый узор, но прежде, чем я успеваю сфокусироваться, в уши врезаются звуки — шумные, беспорядочные, жестокие. Крики, лошадиные ржания, удары стали о сталь, истошные, разорванные вопли боли. Чьи-то шаги с грохотом несутся мимо, шорох ткани, свист, удар, снова крик.

Вокруг сумерки.

Я ничего не понимаю.

Голова тяжёлая, наполнена свинцом, тело ломит, ноги подкашиваются, а земля подо мной твёрдая и холодная, покрытая пылью и мелкими камнями. Всё кажется незнакомым, чужим, неправильным, как в кошмаре, который невозможно ни осознать, ни прервать.

Пытаюсь вдохнуть глубже, но запах крови и гари вгрызается меня, заставляя кашлять. Я с трудом поднимаю руку, и всё внутри меня замирает — пальцы чужие, тонкие, испачканные грязью, на запястье свежая царапина, но я не помню, откуда она.

Что происходит?

Медленно поднимаю голову, пытаясь оглядеться.

Прямо передо мной — движение. Фигуры мелькают в пляшущем свете пламени: вооружённые люди, тяжёлые сапоги, окровавленные лезвия мечей. Кто-то падает в пыль, кто-то пытается бежать, но его догоняют, волочат за волосы, бросают на землю. Удар, приглушённый вскрик. Запах крови становится гуще, насыщая воздух сладким металлом.

Это… бойня.

Но я не должна здесь быть.

Последнее, что помню, — позднее возвращение домой, темнота переулка, мужчина, холодное лезвие в груди, острая вспышка боли… и пустота.

И теперь я здесь.

Чужое тело. Чужие руки. Чужие звуки и запахи.

— Лисса!

Чей-то голос срывается в панике.

Вздрагиваю. Не сразу понимаю, что зовут меня.

Оборачиваюсь — и вижу девушку, лицо которой искажено страхом, губы дрожат, руки прижаты к груди... Она пытается что-то сказать, но я не успеваю услышать.

Время запинается, застывает на долю секунды — мгновение хрупкое, натянутое, как тонкая нить, которую вот-вот разорвёт резкий рывок. И этот рывок происходит.

Не сразу понимаю, что именно изменилось, но чувствую — опасность уже рядом. Воздух дрожит от шума, в нём есть что-то ещё — пронзительное, хищное.

Тень мелькает сбоку.

Я не вижу, что это. Не успеваю повернуть голову, не успеваю осознать происходящее, но рефлексы — чьи? мои? или этого тела? — заставляют меня замереть.

И тогда я слышу.

Глухой свист.

Не громкий, но ввинчивающийся в кости, заставляющий кровь в жилах мгновенно остыть. Я не вижу меча, но чувствую его.

Он входит в меня легко, как нож в тёплое масло. В одно мгновение — удар, резкая вспышка боли, тяжесть внутри, разрывающая грудь. Лёгкие наполняются кровью, сердце захлёбывается в отчаянных попытках удержать жизнь, мышцы сжимаются в последнем судорожном спазме.

Я хочу вдохнуть, но не могу.

Мир гаснет.

Я умираю.

…и снова открываю глаза.

Всё повторяется.

Резкий вдох, шум в ушах, тот же гул голосов, тот же запах гари.

Тот же кошмар.

Снова часто моргаю, но вижу вокруг себя то же самое. Те же фигуры, те же крики, словно сама смерть спустилась на землю, растекаясь по земле горячей проклятой кровью.

Я знаю, что будет дальше.

— Лисса!

Девушка снова зовёт меня, её голос всё так же дрожит.

Поворачиваю голову — и всё повторяется.

Свист стали.

Удар.

Боль.

Смерть.

…и я снова открываю глаза.

Нет сил кричать. Не могу вымолвить даже единого слова. Просто делаю рваный вдох.

Этот момент до боли знакомого пробуждения, этот хруст реальности, собирающейся обратно, как глиняный сосуд после того, как рассыпался на куски от сильнейшего удара.

Это невозможно.

Но я здесь.

Опять.

Я вижу меч, сверкающий сбоку.

И на этот раз двигаюсь.

Бросаюсь в сторону, но ноги слишком слабые, тело не слушается, я спотыкаюсь, падаю, и снова — тот же, неизбежный, беспощадный удар.

Меч входит не в грудь, а в бок, но смерть приходит так же быстро.

Я снова умираю.

И снова.

И снова.

Каждый раз — боль, отчаяние, бессилие.

Каждый раз — тело слабеет, но сознание крепнет.

Каждый раз — я запоминаю больше.

Я знаю, куда шагнёт нападающий.

Знаю, как быстро его меч вспарывает воздух.

Знаю, что делать — но не знаю, как выжить.

Почему я не схожу с ума? Наверное, потому что мозг отказывается анализировать происходящее.

Он зафиксировался только на одном: спастись. Не задавать вопросы. Не осмысливать. Не чувствовать.

Просто найти способ.

Сколько раз я умираю, прежде чем удаётся избежать удара? Десять? Двадцать? Теряю счёт.

Вот мой убийца уже заносит меч, но в последний момент его взгляд дёргается в сторону.

Мимо нас бежит мужчина — в грязном кафтане, с растрёпанной бородой, спутанной, как старый овечий мех. Его босые, покрытые грязью ноги с силой шлёпают по земле, он спотыкается, падает, пытается подняться, дико озираясь вокруг.

Мечник одним безжалостным движением разрубает воздух своим клинком тем же холодным, отточенным жестом, каким он убивал меня уже множество раз — и мужчина оседает, не успев даже вскрикнуть. Затем убийцу кто-то окликает, и он отворачивается, делая шаг в сторону.

Я не жду.

Ползком тащу себя, ощущая, как острые камни и обломки дерева впиваются в ладони. Колени скользят по земле, ноги путаются в полах платья. Но я почти не чувствую боли, лишь отчаянную, бешеную решимость — добраться, спрятаться, исчезнуть.

Телега накренилась набок — одно из её деревянных колёс сломано, треснувшее, вывернуто под неестественным углом. Именно поэтому она провисла ближе к земле, давая мне единственный шанс.

Запихиваю себя под телегу, впихиваюсь в узкое пространство, задевая плечами острые щепки. Доски дрожат над головой и угрожающе скрипят.

Я жива.

Впервые.

Судорожные, сбивчивые вздохи разрывают грудь, из глаз льются слёзы от дыма, горло раздирает от подступающего кашля. Но я сдерживаюсь из всех сил, зажимая рот грязными руками.

Прижимаюсь к холодной земле, чувствуя, как она пропитана чужой кровью, но это не важно.

Я не умерла.

Не умерла!

Только теперь — когда бешеный пульс чуть замедляется, а перед глазами перестают плясать красные всполохи, — накатывает осознание.

Это сон?

Бред?

Кошмар, от которого невозможно проснуться?

И если это не ад…

То что?

Тишина не бывает абсолютной. Даже сейчас, когда бойня, кажется, стихла, мир не замер окончательно. Где-то вдали стонет кто-то ещё живой, древесина потрескивает в разбитых телегах...

И запахи побоища, которые несёт ветер, распространяя их по всей округе.

Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Здесь, под телегой, время тянется иначе. Прижимаюсь лбом к прохладному, влажному грунту и зажмуриваюсь. Нужно собраться. Подумать.

Но думать страшно.

Что это за место?

И почему я здесь?

Последнее, что я помню...

Операционная. Гулкие звуки аппаратов, холодный свет, запах крови, антисептика и пота, въевшийся в кожу.

Двенадцать часов на ногах. Потом тринадцать. Четырнадцать.

Смена давно закончилась, но старуха с косой не спрашивает, во сколько ты должен уйти домой. Она приходит, когда захочет, и мы, врачи, остаёмся, чтобы бороться с ней до самого конца.

Пациент – мужчина, сорок восемь лет, привезли с внутренним кровотечением после аварии. Рваная рана печени, разорванные сосуды, сердце скачет, как загнанная лошадь. Всё против него, но я не отпускаю. Руки сведены судорогой от долгой работы, пот стекает по спине. Где-то внутри звучит тихий голос: он не выживет, хватит, отпусти.

Но я не отпускаю.

Мы сражаемся. До последнего.

Потом длинный шов, приглушённые шаги старшей медсестры, тяжёлый выдох — он жив.

Я выхожу в коридор, провожу ладонью по лицу. Часы показывают около трёх ночи, организм уже не умоляет о сне — он просто выключает лишние функции, оставляя только одну: двигаться.

Домой.

— Подбросить тебя? — спрашивает Антон, мой коллега.

Я киваю. Мы едем молча, усталые, опустошённые. Он высаживает меня на перекрёстке.

— Дальше сама?

— Один двор, один переулок, — отвечаю я и ухожу в ночь.

Один двор. Один переулок.

Сколько раз я ходила этой дорогой? Сотни.

Но в эту ночь меня уже ждали.

Он вынырнул из темноты, иссушенный, судорожный, с безумными глазами, с вытянутыми руками, не просто так, а за чем-то.

— Дай!

Схватил сумку, рванув её на себя.

— Где? Где ты прячешь их, сука?!

Я узнала его. Конечно, узнала.

Наркозависимый, живущий в соседнем доме. Больничный «постоялец». Я не раз вытаскивала его с того света, с передозировок, ломок, тянула с края, на который он сам себя толкал.

Отшатнулась. Попыталась уйти. Но он бросился на меня.

Наркоман уже был не в этом мире, он видел только своё желание, свою жажду, свою нужду. Я же была слишком уставшая и измотанная, чтобы дать отпор. Рывок, резкий толчок...

Боль?

Нет. Просто вспышка — такая же быстрая, как тот меч, который пронзал меня снова и снова.

И в груди — пустота.

Не зря говорят, что перед рассветом ночь становится самой тёмной.

Вот и я умерла, не дождавшись первых лучей...

Что за издёвка судьбы? Ты спасаешь человека, вытаскиваешь его из могилы, не даёшь умереть — а он потом сам забирает твою жизнь. В какой момент судьба сделала петлю и удавкой затянулась на моей шее? В какой момент моё стремление спасать людей превратилось в приговор?

Я умерла, буквально отдав своё сердце другому. А потом... Потом открыла глаза здесь.

Меня зовут Лисса.

Нет.

Меня зовут Алина Ветрова.

Сорок три года. Хирург. Я спасала людей. День за днём, смена за сменой, входила в операционную, опускала маску на лицо, брала в руки скальпель и делала единственное, что умела лучше всего. Это был мой мир. Ограниченный, строгий, но в нём была истина, была ясность: либо ты спасаешь человека, либо нет. Либо находишь в себе силы продолжать, либо уходишь.

Но я не уходила.

И никогда не думала о себе. Никогда не задумывалась, чего хочу. Десятки, сотни спасённых жизней.

Чужих жизней. Но не своей. Я не устроила семью, не вышла замуж, не родила детей.

Некогда.

«Доктор, скажите… он выживет?»

И я делала всё, чтобы они выживали. А потом, в конце смены, когда дома других ждали семьи, забота и уют, — мне была уготована лишь тишина и усталость.

Я принимала и их.

Потому что знала — завтра снова кому-то понадобится моя помощь.

Мои знания. Мои руки. Моё сердце...

Может, всё это началось раньше, чем я думала? Может, судьба сплела этот узел ещё тогда, когда я потеряла отца? Всё случилось быстро, неожиданно, что казалось — это просто нелепый сон, ошибка, которую можно будет исправить.

Инфаркт. Ему не было и шестидесяти. Я видела много смертей, но именно его стала тем ударом, после которого мир вокруг слегка перекосился, потерял равновесие.

А потом была мама.

Через год после смерти отца я стояла над её телом, и мне впервые в жизни некого было спасать для себя.

От моей семьи ничего не осталось.

Ни братьев, ни сестёр, никого, кто мог бы сказать: «Отдохни, Алина, позаботься о себе». Лишь дальние родственники, вспоминавшие обо мне тогда, когда им что-то было нужно. Но мне стало всё равно, потому что в моей жизни всё ещё были другие люди.

Матери, обнимающие меня, не в силах сдержать рыдания, — за спасённых детей.

Мужья, склоняющиеся передо мной, прижимая к груди руки, — за вторую жизнь их жён.

Сёстры, братья, отцы, теряющие надежду, но вновь обретающие её, когда я выходила из операционной и произносила короткое: «Мы смогли».

Эти благодарности были моим топливом. Они освещали мой путь, доказывали, что всё не зря, что выламывающая боль в пальцах от многочасовых операций, отсутствие сна, невозможность завести семью — всё это не зря.

Так почему я оказалась здесь?

И где, чёрт возьми, здесь?

Внезапно мои мысли прерываются. Слышу тяжёлые, гулкие шаги. Грязные сапоги сминают влажную землю, оставляя после себя вдавленные следы. Мужчины хохочут, громко, бесстыдно, как смеются только те, у кого нет ни жалости, ни страха.

— Да чтоб мне сдохнуть, если этот старик не визжал, как свинья, когда я вспорол ему брюхо! — смеётся один, хрипло, с надрывом, словно от смеха ему самому больно.

— А этот, что у кромки леса? Я только занёс меч, а он уже ссаться начал! — другой сплёвывает на землю. — Лежит в луже, весь дрожит, а я только смотрю и думаю: а ведь мог бы убежать, если бы не так боялся.

— Боялся, не боялся, а всё одно — сдох. Не любят они умирать.

— А кто любит? — ухмыляется первый. — Я вот видел, как баба одна пацана собой прикрыла. Тоже, небось, думала, что поможет.

— И что, помогла?

— Ему — да. А сама теперь с рассечённой башкой валяется.

— Ладно, хватит, — раздаётся раздражённый голос. — Смотрите лучше по сторонам, чтоб не упустить тут кого.

Вся сжимаюсь в своём укрытии. Шаги приближаются. Они обходят телегу с другой стороны, там, где её колёса ещё целы, а не сломаны, как с той, где прячусь я.

Прижимаюсь лбом к земле, дышу так медленно, как только могу, но когда голоса вновь раздаются ближе, не выдерживаю и поднимаю взгляд.

Я будто смотрю исторический фильм, но не тот, где всё приглажено и вычищено для зрителя, а тот, где режиссёр решил показать «настоящую» грязь прошлого. Вонючую, неотёсанную, бессмысленно жестокую.

Мужчин четверо.

Возраст определить сложно. Лица в брызгах крови — не своей. Один вытирает подбородок рукавом, но только размазывает её ещё больше.

Простые доспехи: потрёпанные кожаные кирасы, тёмные от пятен и грязи. Они кажутся тяжёлыми, но эти люди носят их легко, привычно, как вторую кожу. На плечах меховые накидки, когда-то, возможно, дорогие, теперь испачканные, наверняка воняющие сыростью, потом и смертью.

Мечи, покрытые запёкшейся кровью, висят на поясах. И от вида этого оружия тело прошибает холодный пот. Я уже ни один раз успела ощутить их остроту на собственной шкуре.

И тут один — выше остальных, с разбитой губой и безразличным взглядом — вдруг замирает.

Я тоже.

Может, мне только кажется. Может, он просто смотрит в мою сторону, но не видит. Может, я смогу…

Он делает пару шагов.

Холодок пробегает вдоль позвоночника, сердце гулко стучит в рёберной клетке, но я по-прежнему не двигаюсь.

Ещё шаг.

Мужчина останавливается, наклоняет голову, прислушивается.

Потом медленно улыбается.

— А вот и первая рыбка попалась.

Даже не успеваю дёрнуться, он резко наклоняется под телегу. Грубая рука хватает за локоть, пальцы впиваются в нежную кожу, от чего всю руку простреливает тупая боль. Рывок — и меня волочат животом по земле.

— Пусти! — я вою, вырываюсь, кручусь, дёргаюсь изо всех сил, но это тело... моё тело такое слабое. Мужчина лишь ржёт как конь, глядя на мои жалкие потуги и продолжает тащить меня к своим дружкам.

В отчаянной попытке вгрызаюсь зубами в его руку — как загнанный зверь, у которого не осталось другого выхода.

Он взвывает от неожиданности, разжимает хватку на долю секунды, а затем хватает меня за волосы и с силой швыряет на землю. Удар выбивает воздух из лёгких, делаю судорожный вдох, но мне не дают опомниться.

— Стерва! — рычит он сквозь зубы и наваливается сверху.

От боли выступают слёзы, когда он наматывает мои волосы на кулак, тянет вверх, заставляя поднять голову. В глазах темнеет, перед лицом расплываются фигуры, а в нос ударяет зловонный запах пота и прелого меха.

Я встречаюсь с их взглядами.

— Дикая, да? — ухмыляется один, вроде молодой, но грязь и сажа на лице не дают толком этого понять. Глаза у него маленькие, цепкие, как у хорька. — А что, я люблю, когда кусаются.

— Да ты любое мясо любишь, лишь бы тёплое, — смеётся другой, сильно старше, с глубокими морщинами у глаз.

— Успеешь ещё, — медленно говорит третий. Он единственный не улыбается, смотрит на меня пустыми глазами. Будто я не человек, а мешок с зерном. — Сначала надо собрать всех, кого найдём. Потом уже распределим, кого куда.

— Эту точно на рынок, — фыркает хорёк. — Молодая! В бордель вообще с руками оторвут!

Я сглатываю, несмотря на пересохшее горло. Догадываюсь, что прямо сейчас меня не убьют. Но это знание не приносит никакого облегчения.

Меня рывком ставят на ноги, но тело не слушается, ноги подгибаются, и я едва не падаю обратно. Сильные пальцы впиваются в плечо, и снова боль простреливает мышцы, отзываясь в лопатке.

— Ещё раз рыпнешься — прирежу, сука! — голос у него глухой, беззлобный, но от этого становится ещё страшнее. Это даже не угроза, а простая констатация факта.

Молчу.

— Одной больше, одной меньше, нам похер — поняла?

Он встряхивает меня, и я, не успев сдержаться, срываюсь на хриплый выдох:

— Да.

Ненавижу этот звук, ненавижу, как звучит этот голос — слабый, ломкий, абсолютно беспомощный.

Тот, кто меня держит, ухмыляется. Зубы у него крупные, редкие, передние выпирают сильнее остальных, и я мысленно называю его Крысой.

— Держи её, — бросает он тому, с пустыми глазами, явно довольный, что я сломалась так быстро.

Пустоглазого обзываю Рыбой. Он хватает меня за тонкое запястье, крепко, но не грубо, в отличии от Крысы, от которого на плече и руке наверняка уже наливаются уродливые синяки. Рыба же словно вообще не способен на эмоций, он просто тащит меня за собой в ту сторону, откуда они все только что пришли.

Оглядываюсь назад: оставшаяся троица даже не смотрит нам вслед. Они уже заняты другим, продолжают искать новый «товар».

Земля под ногами неровная: то твёрдая, каменистая, то мягкая, будто недавно политая дождём, и в этой смеси пыли и грязи валяются тела. Разбросанные, как сломанные куклы, они лежат между разорванными тюками, перевёрнутыми телегами и брошенной утварью.

Я чувствую, как меня мутит.

Теперь, когда не нужно бороться, не нужно прятаться, делая вид, что меня не существует, я вижу всё.

Этот караван — обоз, или как это тут называется? — явно стоял здесь какое-то время. Потухшие кострища, рассыпанные вокруг телег остатки еды и разбитые кувшины. Разломанные деревянные ящики, кое-где брошенные лошадиные сбруи. Всё говорит о том, что люди были уверены: они здесь в безопасности.

Невольно всматриваюсь в их одежду и начинаю замечать различия. Кто-то одет богаче — мягкие ткани, вышивка, плащи, которые, даже несмотря на грязь, кажутся дорогими. У кого-то одежда совсем простая, грубая, сшитая из мешковины, без украшений и лишних деталей.

Они даже не предполагали, что их жизни закончатся так.

Перед рассветом ночь всегда становится самой тёмной… Но в этот раз я не умерла.

Я вижу, как первые лучи пробиваются сквозь мрачное небо, неяркие, размытые, словно солнце ещё не решило, хочет ли вставать. Свет осторожно падает на землю, стараясь не потревожить мёртвых, но всё равно подсвечивает слишком многое.

Меня передёргивает.

Я не хочу видеть.

Но уже не могу не видеть.

Резко опускаю взгляд, пытаюсь зацепиться за что-то более понятное, более нормальное.

И только теперь обращаю внимание на собственную одежду.

Тёмно-синее платье. Длинные рукава, широкий подол. Когда-то ткань, наверное, была мягче, чище, но сейчас оно кажется тяжёлым, неудобным, путается в ногах, мешая идти. Заплетённые волосы бьют по спине, но цвета я не вижу. По ощущениям — они длинные, выбившиеся пряди липнут к шее и лбу.

И тут меня накрывает первая волна осознания. Я действительно оказалась в чужом теле? Почему? Как? Что вообще произошло?

Как можно умереть в одном мире и проснуться в другом?

Кем я теперь стала?

И где настоящая Лисса?

Рыба тащит меня вперёд, даже ни разу не обернувшись. Его холодная рука, как стальная скоба, крепко удерживает меня за запястье.

Но я уже не вырываюсь.

Смысла нет.

Впереди, за нагромождением телег и разбросанных вещей, замечаю людей.

Движение, голоса. Свет рассвета высвечивает фигуры, много фигур. Человек тридцать, может, больше. Большая часть — налётчики. Они ходят между тюками, ржут, спорят, кое-где делят добычу. Один подтягивает ремень на потрёпанных кожаных штанах, другой пересчитывает монеты, высыпав их из мешка прямо в ладонь, третий пьёт из пузатого бурдюка, откинув голову назад.

Но этот «праздник жизни» касается не всех. Человек десять, может, двенадцать, не двигаются. Они сидят на земле, сбившись в кучку, связанные, как скот. Сгорбленные спины, взгляды, опущенные вниз.

Выжившие.

Я не знаю, сколько ещё людей уцелело, но головорезы явно собирают их всех здесь. У некоторых пленников порезаны лица, у одной крупной женщины порван рукав, на бледной коже видна запёкшаяся кровь. Кто-то лежит, свернувшись в позе эмбриона, а кто-то тихо постанывает, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Очередную притащил? — раздаётся хриплый голос откуда то сбоку, стоит нам только приблизиться к толпе.

Поворачиваю голову.

Ещё один налётчик — коренастый мужик с курчавыми волосами. В руках держит моток верёвки. Толстые пальцы немного дёргано перебирают грубые волокна, будто вся эта возня его смертельно утомила.

— Свяжи её, — говорит мой сопровождающий.

— Руки вперёд или назад? — лениво уточняет Курчавый.

— Как у всех.

Рыба разжимает руку и толкает меня вперёд. Спотыкаюсь, но успеваю удержать равновесие.

Курчавый фыркает, перехватывает верёвку покрепче.

— Ну, раз как у всех, тогда назад.

Он резко заводит мои руки за спину, сжимая запястья вместе, и шероховатая верёвка тут же начинает вгрызаться в кожу. Стискиваю зубы, не позволяя себе дёрнуться, хотя очень хочется.

— Вот и ладненько, — он проверяет узел, дёргая верёвку, и хлопает меня по плечу. — Присаживайся, красавица. Отдохни перед дорогой.

Толчок в спину — не сильный, но достаточный, чтобы я упала на колени.

Теперь я сижу среди других пленников, едва двигая затекающими пальцами, и окончательно понимаю, что всё по-настоящему. Словно последний уголёк кострища — надежда гаснет.

Ведь если бы это был просто кошмар, я бы уже проснулась. Если бы это была галлюцинация, сознание хотя бы попыталось стереть детали, размыть углы, исказить цвета. Но вокруг меня реальность. Слишком живая, слишком настоящая.

Я врач.

Я знаю, как работает восприятие.

Слишком много болевых триггеров и сенсорных факторов. Тело в полной мере реагирует на стресс. Сердце бешено колотится, но я не чувствую того панического оцепенения, что бывает во сне.

А значит я действительно здесь. В чужом теле. В чужом мире. И мне предстоит понять, что теперь делать.

Я уже видела, как ведут себя эти убицы: беспощадно вырезают всех, без разбора. Любая попытка сбежать — это гарантированная смерть! Готова ли я рискнуть и проверить, есть ли лимиты у моего перерождения? Точно нет.

Опускаю голову, делаю вид, что смотрю в землю, а сама слушаю. Просто слушаю. Потому что больше ничего не остаётся. Но, возможно, мне удастся понять куда нас повезут.

По ощущениям проходит около часа. Мои ноги затекли, рук практически не чувствую, но это уже кажется неважным.

Время от времени вдалеке кто-то кричит — пронзительно и громко, но на это уже никто не обращает внимания.

Наша компания увеличивается ещё на шесть человек. Их приводят по одному или по двое, связывают, усаживают в общую кучу. Кто-то молчит, кто-то всхлипывает, но попыток сопротивляться никто не делает.

А потом я слышу лошадей. Ржание, цокот копыт, и вскоре вижу крытую повозку, запряжённую двумя крупными гнедыми. Я не сразу понимаю, что это значит, но потом замечаю, как бандиты начинают шевелиться.

Из повозки спрыгивает ещё один мужчина — высокий, с коротко стриженными волосами и светлым шрамом, пересекающим правую бровь. В руке у него бурдюк, он делает глоток, обводит взглядом пленников, затем разворачивается к нашему смотрителю.

— Кого в этот раз?

«В этот раз».

Значит это не первая партия. Значит людей уже увозили.

— Давай баб, — отвечает Курчавый. — Этих двух точно.

Он небрежно тычет пальцем в сидящих слева от меня — обоим с виду лет по тридцать, одна с длинной тёмной косой, вторая с растрёпанными светлыми волосами. Их одежда выглядит явно богаче моей.

— Ещё вот ту, — добавляет он, указывая на девочку лет шестнадцати с застарелым шрамом на лице от ожога.

— Вон ту тоже бери, — вступает в разговор другой налётчик, махнув рукой в сторону женщины с разорванным рукавом.

— Паренька возьмём?

— Какого?

— Да вон же сидит.

Украдкой перевожу взгляд в ту сторону. Черноволосый парень, о котором они говорят, сидит совсем недалеко, но я даже не замечала его до этого. Лет четырнадцати, худой, с заострившимися чертами лица, в порванной рубахе. Он сидит неподвижно, глядя в землю, и даже не пытается понять, о ком идёт речь.

— Его тоже.

Они выбирают ещё пять человек, среди них женщины, мальчик и один щуплый мужчина. Я не вхожу в их список. И пока не понимаю, хорошо это или плохо.

«Счастливчиков» же по одному поднимают на ноги и ведут к повозке.

Кто-то идёт сам, кого-то тянут за шиворот, как непослушную собаку. Им развязывают руки, но не из доброты, а просто потому, что так удобнее заталкивать внутрь.

Я наблюдаю, как пленные покорно подчиняются. Сломленные, они даже не издают ни одного звука. Их загружают в повозку, как мешки с зерном. Когда последним поднимают парня-подростка, слышу голос:

— Давай-ка ещё кого помельче, чё месту-то пропадать.

Комок страха мгновенно подкатывает к горлу. Хотя головой понимаю: какая разница где сидеть, на стылой кровавой земле или трястись в дороге в неизвестность.

— Во, бери ту, — тыкает пальцем Курчавый.

Я знаю, что он смотрит на меня, ещё до того, как встречаюсь с ним взглядом.

Меня тянут за плечо, ставят на ноги. И ведут. Пытаюсь нормально дышать, успокоить бешено стучащее сердце, но воздуха не хватает.

Верёвка на запястьях ослабевает, падает на землю с глухим стуком и я готова застонать в голос. Но не от облегчения.

Руки словно чужие — тяжёлые, бесполезные, висят плетьми. Плечи ноют, лопатки пульсируют и зудят, стоит мне вернуть их нормальное положение. Пальцы и ладони сначала просто не ощущаются, но потом боль ошпаривает, тысяча тонких игл пронзает кожу.

Мне не дают времени прийти в себя, — ловко подхватывают под бёдра и без особых церемоний втискивают внутрь битком забитой повозки, которая напоминает переполненный вагон метро в час пик. Глухо приземляюсь на деревянный пол, ударяясь коленом. Острая боль простреливает ногу, но я почти не реагирую — не до того.

Теперь, оказавшись внутри, я могу осмотреться.

Это не просто повозка. Это самая настоящая клетка для пленников.

Крытая, тяжёлая, похожая на огромный деревянный ящик, с толстыми стенами и крошечными оконцами под потолком, через которые просачивается слабый утренний свет. Пол голый, без соломы или тряпок.

Люди сидят вплотную друг к другу, поджав ноги, касаясь плечами. Им тесно, но никто не возмущается, не пытается отстраниться.

Я медленно, осторожно опускаюсь рядом к крупной женщиной, и стоит мне только занять место, как двери захлопываются.

Внутри мгновенно становится темно. И глухо.

Повозка трогается с места.

Внутри стоит гробовая тишина.

Никто не говорит, толком не шевелится. Лишь глухой, размеренный стук колёс по неровной дороге да редкие взрывы грубого смеха снаружи нарушают этот «мёртвый покой». Те, кто сидит на козлах и управляет лошадьми, явно развлекаются — их всего двое, но я не сомневаюсь: если кто-то из нас попробует сбежать, их хватит с лихвой.

Сжимаю пальцы, едва заметно двигаю запястьями. Боль пронзает руки с новой силой, но я не могу оставлять их в этом состоянии.

Онемение — это не просто дискомфорт. Если кровообращение нарушается даже на полчаса, может начаться ишемия тканей. К тому же Курчавый постарался на славу: вязал очень туго. Неужто думал, что смогу выскользнуть из узлов?

Пальцы двигаются с трудом. Кожа покалывает, словно под ней ползают сотни муравьёв. Я знаю, что будет дальше. Сначала отёк, потом полное онемение, затем — если не восстановить кровоснабжение — некроз.

Долго ждать нельзя. Поэтому сгибаю пальцы, массирую ладони большим пальцем противоположной руки, заставляю суставы двигаться, гоню кровь обратно.

Боль разрастается.

Но боль — это хороший знак. Значит, всё придёт в норму.

Пока разрабатываю руки, замечаю, что никто даже не пытается делать то же самое. Мои глаза уже привыкли к полутьме и я хорошо вижу своих попутчиков. Женщины постарше просто зажимают кисти между бёдер, пытаясь таким образом унять боль. Те, кто помоложе, прижимают ладони к груди, качая их как ребёнка.

Паренёк напротив не шевелится вовсе. Он привалился к деревянной стенке повозки, бессмысленно глядя в одну точку.

Почему они ничего не делают?

— Разминайте руки! — мой голос хриплый, еле слышный, но я стараюсь придать ему хотя бы каплю силы. — Растирайте ладони, двигайте пальцами, иначе можете их потерять!

Некоторые поворачивают голову в мою сторону, но никто даже не пытается делать то, что я говорю. Повторяю уже жёстче, громче:

— Руки разотрите! Если кровообращение не восстановится, сначала начнётся онемение, потом отёк, потом некроз. Вы хотите остаться без кистей?!

Женщина, сидящая справа от меня, та самая, у которой разорван рукав, первой подаёт голос.

— Ты что, лекарка, что ли? — в голосе недоверие, смешанное с подозрением.

Поворачиваю голову и сталкиваюсь с её внимательным взглядом.

Она крупная, ширококостная, с сильными руками. Возраст определить трудно — ей может быть и сорок, и пятьдесят, ведь в такие времена люди всегда выглядели старше своих лет. Тёмные волосы, заплетённые в тяжёлую косу. Глаза тёмные, глубокие, уставшие, но не сломленные до конца.

— Я видела тебя в свите госпожи Сайвен, — продолжает она.

Госпожа Сайвен. Значит эта девушка, Лисса, работала служанкой в её свите?

Женщина продолжает смотреть на меня в ожидании ответа. В её взгляде нет враждебности, но и доверия тоже. Она явно раздумывает, стоит ли вообще меня слушать.

Делаю короткий вдох и киваю.

— Да, я служила госпоже Сайвен.

Ложь даётся легко, потому что это правда, даже если я не знаю всех подробностей.

— А моя бабка была лекаркой, — добавляю после короткой паузы. — Вот и обучила меня ремеслу.

— Магичкой? — уточняет темноволосая.

— Что? — не понимаю я.

— Магией бабка лечила, или по-обычному — травами?

Какая ещё магия? Вот же тёмные люди!

— Обычная травница, — сухо отвечаю ей.

Этого короткого объяснения женщине хватает с лихвой. Она больше не задаёт вопросов, начав неловко растирать свои руки. Внимательно следит за мной, повторяя движения.

Её пример оказывается заразительным — сначала слабо шевелят пальцами двое, сидящих ближе к ней, потом ещё несколько человек. Процесс пошёл. У меня же руки уже более-менее пришли в норму. Боль ещё отзывается в суставах, но уже терпимо.

Краем глаза снова смотрю на мальчишку напротив. Он так и не пошевелился ни разу. Голова слабо опирается на деревянную стенку повозки, взгляд по-прежнему пустой, неосмысленный. Его сознание явно отключилось, оставив только тело.

В повозке тесно, поэтому мне даже не приходится тянуться. Я просто протягиваю руку и трясу его за колено.

— Эй. Ты в порядке?

Никакой реакции. Я щурюсь, пытаясь разглядеть, дышит ли он вообще, потому что не могу оставить в покое. Он — ребёнок. Для этого мира может, уже и взрослый, но для меня — ребёнок. У меня же всегда было особое отношение к детям. Может быть, из-за нереализованного материнского инстинкта...

А этот мальчик пережил не просто шок, а абсолютный, разрушающий сознание ужас. Возможно его семью убили на его глазах, и теперь психика просто вырубилась.

Я не могу его так оставить. И делаю то, что умею лучше всего — лечу. Протягиваю руку, нахожу его правую кисть и беру в свои ладони.

Пальцы у него жёсткие, узловатые, в мелких ссадинах. Чувствую грубую кожу, затвердевшие мозоли, особенно на указательном и среднем пальцах, как у тех, кто с детства работает руками.

Не аристократ. Не сын купца. Простой парень.

Аккуратно начинаю растирать его ладонь, надавливая на сухожилия, затем продвигаюсь к запястью, разгоняя кровь. Он всё ещё не реагирует, хотя боль наверняка очень сильная. Но и я не останавливаюсь.

Минут через пятнадцать заканчиваю массаж. Паренёк всё так же молчит, но его руки больше не кажутся ледяными, значит, кровообращение хотя бы частично восстановилось.

***

Мы в пути, по ощущениям, уже около часа. Но точно сказать сложно — часов у меня нет, а солнца не видно в узких оконцах.

Неизвестно, сколько ещё времени нам придётся ехать, ведь повозка — это вам не машина, а значит, скорость минимальная, даже если лошади идут быстрым шагом. К тому же вряд ли лагерь нападавших мог располагаться неподалёку, иначе какой смысл в налёте? Значит, путь будет долгим.

Мои ноги, согнутые в неудобной позе, начинают колоть. От долгого сидения в одном положении ноет поясница.

Так дальше не пойдёт.

Вытягиваю ноги вперёд, размещая их по обе стороны от паренька. Его колени всё ещё поджаты, и я осторожно по очереди разгибаю их, чуть надавливая на коленные чашечки. Он не сопротивляется. Теперь мы оба сидим с вытянутыми ногами.

Не идеально, но значительно лучше.

Вдруг снова чувствую взгляд.

Поворачиваю голову — женщина, с которой я уже говорила, снова внимательно на меня смотрит. Прищуривается, делает для себя какие-то выводы. Затем незаметно кивает и, без лишних слов, повторяет мои движения, вытягивая свои ноги вперёд и помогая соседке напротив сделать то же самое.

— Меня зовут Брида, — внезапно обращается она ко мне.

— Лисса, — киваю в ответ,  впервые проговаривая это осознанно.

А в это время в повозке начинается цепная реакция.

Один за другим пленники устраиваются удобнее, наблюдая за тем, что делают другие. Кто-то осторожно меняет позу, кто-то подавляет стон, потревожив свежую рану, кто-то вздыхает с облегчением, наконец-то расправляя сведённые мышцы.

Наблюдаю за ними и невольно задумываюсь. Человеческая психика…

Многие люди в таких ситуациях не в состоянии принимать самостоятельные решения. Парализованные страхом, они не осознают, что у них вообще есть выбор, пока кто-то другой не покажет, что можно делать.

Но они способны следовать за тем, кто сильнее. И, судя по всему, сейчас такой фигурой для них является Брида. Они смотрят на неё, ищут подтверждения, что можно, что безопасно, что это правильно.

И Брида, сама того не осознавая, даёт им эту опору.

В повозке по-прежнему тесно и душно. Тишину нарушает лишь мерный скрип дерева и гулкие удары колёс о неровную дорогу. Даже наши тюремщики затихли пару часов назад, явно утомлённые долгой дорогой.

— Ты знаешь, кто на нас напал? — спрашиваю я у Бриды, чтобы хоть как убить время.

— Наёмники. Или простой сброд, собранный ради наживы.

Сжимаю губы.

— Когда меня схватили, то сказали, что продадут на рынке.

Брида не сразу отвечает. Сначала вздыхает, явно услышав нечто само собой разумеющееся.

— Продадут. Но не на официальных торгах.

— То есть?

Она чуть шевелится, разминая затёкшие плечи. Затем начинает объяснять очевидные вещи. Очевидные для этого мира. Для тех, кто здесь родился, жил, знает, как всё устроено. Для настоящей Лиссы. Но в текущих условиях ей, похоже, всё равно на мои странные вопросы. Всё лучше, чем ехать молча.

— Законные рынки работают при крупных городах. Там всё «по правилам»: военные пленники, рабы-должники, осуждённые преступники. Их регистрируют, есть даже надзор. А такие, как мы, туда не попадут.

— Почему?

Брида коротко усмехается.

— Потому что мы не существуем.

Я не сразу понимаю, что она имеет в виду. Та, видимо, замечает это по моему лицу и поясняет:

— Те, кто будут нас продавать, не захотят, чтобы стало известно о нашем происхождении. А значит, нас отправят на один из подпольных рабских рынков. Там не задают лишних вопросов — только золотые монеты решают, кто ты и кому будешь принадлежать.

В груди неприятно тянет, ведь пока что всё, что я узнаю, не даёт мне ни единого шанса выбраться.

Мы ещё немного едем в тишине. Повозка укачивает, тепло Бриды, прижатой сбоку, расслабляет, и наконец организм берёт своё.

Я проваливаюсь в тревожный сон.

***

Просыпаюсь от шумов.

Глухие, неразборчивые вначале, но чем дольше я слушаю, тем отчётливее понимаю, что мы въехали в лагерь.

Сначала — гулкое ржание лошадей, потом — голоса. Мужские, хриплые, грубые, будто после ночного пьянства. Но здесь есть не только они. Где-то вдалеке смеётся девушка, слева орёт женщина, явно споря с кем-то. Звук чего-то тяжёлого — мешков? бочек? — что глухо падают на землю. И ещё удары. То ли дерево по металлу, то ли что-то разбивают.

Слышу, как кто-то командует лошадьми и наша повозка останавливается.

Проходит ещё десяток секунд, прежде чем распахиваются дверцы, и в глаза бьёт яркий свет. Я щурюсь на автомате, прикрывая ладонью глаза. После долгой темноты внутри повозки он кажется слишком резким, обжигающим. Часто моргаю, постепенно привыкая, и первое, что вижу — лица. Несколько мужчин стоят снаружи, разглядывая нас без особого интереса.

— Давайте, пошевеливайтесь! — гаркает один из них, бритоголовый, с узкими глазами и длинным ножом на поясе.

В ответ никто не двигается, женщины и девушки лишь испуганно щурятся. Паренёк не делает даже этого. Понимаю, что никто здесь не будет разбираться с его состоянием. И уж точно не станет ждать, пока он очухается. Я же не могу позволить, чтобы его выволокли наружу, как мешок с тряпьём. Или того хуже — прирезали за медлительность.

Поэтому вылезаю первой.

Опираясь на стенку, приподнимаюсь, чувствуя, как ноги отзываются тупой болью. Вытягиваю одну, затем вторую, спрыгиваю вниз.

— Тебе что, особое приглашение нужно?! — рявкает тот же бритоголовый.

Я рефлекторно вскидываю руки и бросаюсь к мальчишке, защищая его от их взгляда.

— Он... он мой брат! — срываюсь на запоздалый лепет. — Головой ударился, когда нас тащили. Я сама, я помогу ему вылезти.

— Тебе что, особое приглашение нужно?! — рявкает тот же бритоголовый.

Мужики переглядываются. Кто-то ухмыляется, кто-то фыркает. Я же тяну парня за запястье, пытаюсь приподнять, но он даже не реагирует.

Руки слабые, ладони скользят по грубой ткани его рубахи. Я цепляюсь сильнее, напрягаю все мышцы, пытаясь вытащить его наружу. Но сил не хватает. Тело Лиссы хрупкое, слабое, а паренёк хоть и худой, но весит не меньше меня.

Вскидываю голову, ловя взгляды налётчиков. Они не самые терпеливые наблюдатели и уже теряют терпение.

— Чего ты возишься?! — резко бросает один.

Ещё секунда — и он грубо хватает парня за ворот.

Рывок — и мальчишка просто вылетает из повозки, а я едва успеваю отпрянуть, когда он глухо шмякается на землю. Не выставляет рук, не смягчает падение. Просто падает, как бесчувственная кукла.

— Под одеялом будешь возиться, а не тут! — цедит один из мужчин, скаля зубы.

Внутри вскипает злость. Но я заставляю себя молчать. Просто склоняюсь над парнем, хватаю его под руки, пытаюсь приподнять. Не тяну. Понимаю, что слишком тяжёлый.

Внезапно рядом появляется Брида. Она без лишних слов наклоняется, подхватывает его с другой стороны. Вдвоём мы ставим бедолагу на ноги.

Он пошатывается, но держится.

— Туда, живо! — один из налётчиков показывает, куда отойти.

Мы с Бридой, не выпуская парня, медленно отходим в указанную сторону. Он всё ещё почти не держится на ногах, но идёт, послушно двигаясь туда, куда его ведут.

Ожидая, пока остальных пленников вытащат из повозки, осторожно осматриваюсь.

А ведь это не просто лагерь. Я ожидала чего-то временного: грязные шатры, костры, беспорядок. Но здесь всё иначе.

На первый взгляд это кажется обычной средневековой деревушкой.

Вдоль основной дороги, ведущей через всё поселение, выстроены небольшие деревянные домики. Неровные, сколоченные из грубых досок, но явно основательные — не на пару дней, а надолго. Некоторые покосились, на крышах клочьями торчат куски соломы, но в окнах горят огоньки.

Из одного выходит женщина, вытирая руки о тёмный передник, и начинает развешивать на верёвке выстиранные тряпки. Её лицо равнодушно, точно происходящее вокруг её абсолютно не касается.

Чуть дальше, у широкой лохани, две девушки стирают бельё, их руки без устали полощут мокрые ткани в мутной воде.

Не налётчицы, не пленницы. Те, кто здесь живёт.

Дальше — большой котёл над печкой, в котором что-то варится. Над ним клубится пар, густой, ароматный, смешанный с запахом дыма.

Но главное, что меня удивляет, — это дети.

В этом месте есть дети.

Ребятня носится по улице, размахивая палками, как мечами, с визгом и криками бросаются друг на друга. Кто-то из них босой, кто-то в короткой, залатанной одежде. И ни один из них не кажется напуганным.

Они растут здесь.

В месте, где воруют, убивают, продают людей.

И для них это нормально.

Ловлю себя на мысли, что если бы меня просто оставили здесь, если бы я не знала, как сюда попала, я бы решила, что это обычная деревня.

Само поселение хорошо укрыто от посторонних глаз. С трёх сторон его окружают невысокие холмы, поросшие пожухлой травой и редкими деревьями. Они словно стены, отсекающие этот мир от остального. Если не знать, что здесь есть дорога, случайный путник сюда не попадёт.

Чуть дальше, за домами, я замечаю полоску леса. Небольшой, не густой, но вполне способный укрыть деревню от лишних глаз. Ветки сосен тянутся вверх, покачиваются на ветру, кое-где виднеются широкие кроны дубов.

Но это не дикая глушь. За окраиной тянуться поля. Необъятные, не очень ухоженные, но явно используемые.

Те, кто здесь живёт, явно стараются сохранять видимость мирной жизни. Но думаю, что их основной промысел — не хозяйство. Они разбойники.

Они живут за счёт грабежей, налётов, продажи пленников.

А значит, сейчас мы — их товар.

Когда повозку покинула последняя девушка, мы все сбиваемся в единую кучу.

— Куда этих? — спрашивает один из бандитов, кивая на нас.

— В северный амбар, — отзывается тот, кто первым нас встречал.

Я не понимаю, в какую сторону нам предстоит двигаться, но нас быстро толкают вперёд и ведут между домами. Мы с Бридой держим парня под руки, но он всё чаще спотыкается, замедляя шаг. Ещё немного — и придётся тащить его волоком. А я абсолютно не уверена, будут ли у меня силы на это.

К своему облегчению вскоре замечаю небольшое строение в отдалении. Деревянное, с виду без окон, с двустворчатыми воротами, скреплёнными железными полосами. Не тюрьма, но и не то место, откуда можно просто взять и уйти.

Нам не приказывают идти быстрее, но из-за толчков в спины мы поневоле ускоряем шаг.

Один из наших сопровождающих отодвигает засов, ворота скрипят, открываясь.

Всматриваюсь в темноту. Внутри почти ничего нет. Голые стены, слева валяется немного старой соломы, по углам — железные ведра. Сразу в нос бьёт отвратительный запах: смесь затхлости, сырости и чего-то гнилого.

Нас загоняют внутрь.

— Только без фокусов, а то ни воды, ни жратвы не получите, — бросает один из охранников, и двери закрываются. Слышу, как засов возвращается на место.

В этом амбаре значительно светлее, чем в повозке, но всё равно — далеко от нормального освещения.

Все начинают разбредаться по сторонам, кто-то сразу направляется к вёдрам в углу. Понимаю, что это наши туалеты, и меня передёргивает от отвращения. Стараясь не думать о жутких условиях, мы с Бридой отходим в сторону, усаживая паренька на пол у стены, и я сразу же опускаюсь перед ним на корточки.

— Ты в порядке? — спрашиваю, но он не отвечает. Даже не уверена, слышит ли он меня вообще.

Рядом садится Брида.

— Долго он ещё будет таким?

— Я не знаю. Но теперь хотя бы могу нормально осмотреть его. Помоги мне его уложить.

Она выполняет просьбу, придерживая парня за плечи, пока мы осторожно укладываем его на спину. Затем я расстёгиваю рубаху, стараясь не делать резких движений. Ткань старая, местами тёмная от въевшейся грязи, а местами совсем тонкая, почти стёртая.

Под ней — худощавое тело. Парнишка достаточно высокий, но узкий в плечах, как подростки, у которых кости уже вытянулись, но мышцы нарасти ещё не успели. Жилистый, но не от тренировок, а от тяжёлой работы.

Рёбра чётко очерчены, под кожей видны перекатывающиеся сухожилия.

Ладони крупные, с толстыми подушечками пальцев, покрытые грубой мозолистой кожей. На левом боку тёмно-фиолетовый синяк, расползается широким пятном, от края рёбер почти до самого живота. Ещё один — на груди, ближе к ключице. Он поменьше, но тоже свежий. Явные следы ударов.

— Его били, — негромко озвучивает мои мысли Брида.

Я молча киваю, прощупываю рёбра, проверяю, не сломаны ли. Но нет — он хотя бы дышит ровно. Следом осматриваю руки. Всё целое, никаких переломов, кожа в грязи, но ни крови, ни явных ран я не нахожу.

Осторожно задираю штанину на левой ноге. На бедре — ещё один синяк. Но дальше всё чисто.

Тянусь к правой ноге. Поднимаю штанину и замираю. На голени глубокий порез.

Рваная рана, как от скользящего удара тупым мечом, края неровные, кровь уже запеклась тёмными корками, но выглядит нехорошо.

— Чёрт.

— Плохо? — Брида чуть подаётся вперёд.

Вдыхаю поглубже.

— Нужно промыть. Как минимум.

Я не знаю, сколько точно прошло времени с момента ранения. Но если начнётся заражение… Ему не нужен будет рынок, чтобы умереть.

Вдруг за дверью раздаются голоса. Грубый — мужской, и женский — резкий и немного визгливый. Следом за этим раздаётся глухой скрежет, тяжёлый засов снова отодвигают, створки дверей распахиваются, и внутрь шагает женщина в возрасте.

Крупная, коренастая, с широкими плечами и тяжёлой поступью. На плече висит сумка, больше похожая на небрежно сшитый мешок с перекидной крышкой. Кожа старая, потрескавшаяся, кое-где потемневшая от времени.

Двери захлопываются за её спиной.

— Все, у кого раны, быстро подняли руки! — гаркает она, даже не глядя на нас толком.

Я вскидываю руку одной из первых. Вижу, что ещё человек пять делают то же самое. Но бабка уже шагает ко мне, потому что мы с Бридой сидим ближе всех от входа.

Женщина подходит ближе, бросает взгляд на парня.

— Ерунда, а не рана, — ворчит. — Мужики вон с кишками наружу полдня бегают, а тут из-за царапины визжат!

— Царапины? — у меня чуть ли глаз не дёргается. — У него глубокий порез! Если не обработать...

— Ой, да заткнись ты! — машет рукой, опускаясь на корточки.

Громко шмякает сумку на пол, начинает рыться, бормоча что-то под нос, и вытаскивает из неё пучок свежей травы. Прямо в грязных ладонях начинает её растирать, превращая в зелёную кашицу.

А потом тянется, чтобы наложить это на открытую рану.

О, Боги. Это не медицина. Это какой-то фарс.  Всё, чему меня учили, вопиюще противоречит всему, что я вижу сейчас.

Стерильность? Какое там.

Обработка раны? Разве что грязными пальцами.

Антисептики? Да плевать.

Я делаю рывок вперёд, не раздумывая.

— Ты что творишь?! — восклицаю и хватаю полоумную за руку.

Она замирает, но только на секунду, затем поднимает на меня злой, колючий взгляд.

— Ты чё, пигалица драная, учить меня вздумала людей лечить?!

— Да тебя даже к собакам подпускать нельзя, не то что к людям! — даже не пытаюсь себя сдерживать.

Эта старуха занимается тем, за что в моём мире её бы засудили, отобрали лицензию, и, возможно, даже отправили за решётку! И это называется медициной?

Нет.

Это приговор!

— Ах ты дрянь городская! — мясистые щёки становятся красными от возмущения, делая её лицо ещё более отталкивающим. — Да я, чтоб ты знала, больше жизней спасла, чем ты пальцев на своих сучьих руках загибала!

— Ты не спасала, а калечила, старуха полоумная! — шиплю я яростно, не отпуская её руки. — Вонючей травой с грязных ручищ по ранам мажешь, да тебя на виселицу надо за такое «лечение»! — стараюсь говорить на местный лад, чтобы до неё уж точно дошло!

В амбаре наступает тишина, а все, кто слышит мою гневную тираду, замирают.

— Ты у меня... — бабка запинается от бешенства, словно не может найти в мой адрес проклятий погрязнее. И я уже вижу по её лицу — довела тупую средневековую бабищу.

— Ну и сдохните тут все, чтоб вас собаки сгрызли! — орёт она, вскакивая как ошпаренная. — А ты, ведьма сучья, так и подавно! Чтоб тебя продали в бордель к самым поганым извращенцам, чтоб каждый гнилой ублюдок в этом мире поимел тебя, пока ты сама не взмолишься о смерти! — И тут же пулей вылетает наружу, с грохотом захлопывая дверь.

Глубоко вдыхаю, пытаюсь успокоить бешено стучащее сердце.

Но как?

Как можно оставаться спокойной, видя это?

Всё, что я пережила за последние сутки — смерть, боль, плен, страх, отчаяние, даже осознание того, что я застряла в чужом мире, в чужом теле — всё это, казалось бы, должно было сломить меня, заглушить, стереть всё, что было мной прежде.

Но нет.

Я — врач.

Я не могу просто молчать.

Я не могу отвести взгляд и позволить этому происходить.

Если я закрою глаза сейчас, если промолчу, то чем я тогда отличаюсь от этой грязной старухи, мажущей раны пучками сорванной у дороги травы?

Пусть здесь нет больницы, нет стерильных условий, нет привычных инструментов.

Но есть я.

И этого достаточно, чтобы хотя бы попытаться.

Медленно выдыхаю, сжимая кулаки. И тут замечаю, что сумка осталась на месте. Бабка ушла, а её «богатства» остались.

Я быстро хватаю куль, подтягиваю к себе и перекладываю ближе к стене, чтобы не бросался в глаза.

И только после этого позволяю себе выдохнуть.