Порожденные бездной

– Мама, нет! Оставьте его! Мама! – мой крик разорвал ночную тишину, прозвучав дико и отчаянно даже в моих собственных ушах. Я бросилась вперед, заслонив собой брата. Его худое тело вздрагивало под моей ладонью. Кир лежал на старом, продавленном диване, вмятые пружины которого уродливо упирались ему в бок. Его лицо в луче света ,от единственной лампы под потолком, было мертвенно-бледным, влажным от липкого, лихорадочного пота. С трудом приподнявшись на локтях, он смотрел на людей в черной форме, ворвавшихся в наш хлипкий,старый дом, и в его широко распахнутых глазах плескался немой ужас.

Воздух наполнился запахом пота, металла и пыли. 

– Ничего личного, у нас приказ, – голос самого крупного мужчины прозвучал глухо, как удар топора по плахе. Он был лишен всякой интонации, и от этого становилось еще страшнее.

В дверь, запнувшись о порог, ворвалась мама. Ее каштановые волосы, обычно уложенные с такой тщательностью, сейчас были собраны в лохматый, небрежный пучок, из которого выбивались пряди. На плечи наброшен старый плед, а из-под него виднелась ночная рубашка. Ее глаза, еще мутные от сна, метались по комнате, пытаясь осознать кошмар, разворачивающийся в крошечной гостиной.

– Что здесь? Ох... – только и смогла выдохнуть она, прижимая ко рту худую, исчерченную прожилками руку.

– Вирен Хэт, – снова заговорил их главный, и его слова падали, словно каменные глыбы. – У нас приказ. Мы забираем вашего сына в военную академию «Стикс», для дальнейшей защиты страны. Ситуация выходит из-под контроля, наши войска значительно редеют. Император принял решение о принудительном призыве.

Шесть других солдат стояли по струнке смирно, безликие и неподвижные, как статуи.

– Он... Кириен болен! – голос мамы сорвался на визгливую, отчаянную ноту. Она замерла в дверях, словно надеясь, что ее хрупкая фигура сможет стать непреодолимой преградой. – Сделайте исключение, умоляю вас! Он не переживет этого!

– Я сожалею, но таков закон, – отрезал мужчина, и в его движениях не было ни капли сожаления. Он сделал шаг ко мне, к дивану. Его тень накрыла нас с братом целиком.

– Не смей! – яростно закричала я, выставив перед собой дрожащие руки, словно они могли остановить эту лавину.

Он даже не взглянул на меня. Грубый толчок отбросил меня в сторону, я ударилась плечом о косяк, в моих глазах потемнело от боли и унижения. Его рука в толстой кожаной перчатке впилась в воротник брата, поднимая его, как тряпичную куклу.

– Пожалуйста! Оставьте его, он болен! От него не будет толку! – мама рванулась вперед, но один из солдат преградил ей путь, молча и непоколебимо.

Я, давясь беззвучными, горькими слезами, смотрела, как Кира подняли. Его ноги подкашивались, все тело било мелкой дрожью. Он еле держался, его стеклянный, невидящий взгляд был устремлен в пустоту, будто душа уже покинула его. Он просто бессильно отпустил голову, и этот жест полной покорности, что-то окончательно надломил во мне.

И тогда из моей груди вырвались слова, которые должны были изменить все.

– Я доброволец!

– Не смей, Энни! – завопила мама, и в ее голосе был уже не просто страх, а настоящая, леденящая душу паника.

Их главный медленно обернулся ко мне. Свет лампы скользнул по забралу его шлема, ослепительно сверкнув. Я не видела его глаз, но чувствовала на себе тяжелый, оценивающий взгляд.

— Вы слышали? — повторила я, заставляя свой голос не дрожать, гордо вставая во весь рост и глядя на него. — Я доброволец. Берите меня.

Моя жизнь никогда не была усыпана розами. Увы, я родилась не среди сияющих верхов, не относилась даже к почтенным средним слоям. Я была плотью от плоти низшего класса — самой что ни на есть его грязной, неприглядной изнанкой. Но я не жаловалась. Пока был жив отец, наш маленький, ветхий дом на отшибе был наполнен теплом и смехом. Среди жизненных невзгод наша семья была надёжным оплотом, где царили любовь и взаимопонимание.

Все рухнуло, когда тяжелая болезнь, та самая, что выкашивает целые деревни, безжалостно забрала отца. Мне было тринадцать, и мир в одночасье лишился красок и устойчивости. Вся тяжесть бытия грузным камнем легла на плечи матери. Я видела, как она сгибалась под этим весом, но не ломалась. Она пропадала на работе с рассвета до глубокой ночи, ее руки, некогда такие нежные, покрылись грубыми мозолями и трещинами, а в глазах поселилась вечная усталость. Мы с Киром продолжали ходить в школу — мама гнала нас учиться, видя в этом наш единственный шанс.

В пятнадцать я поняла, что больше не могу быть обузой. Я бросила школу и пошла работать. Мама одна не могла тянуть и нас, и неподъемные, словно свинец, налоги, которые империя возлагала на плечи бедняков. Брат, с его добрым и отважным сердцем, тоже рвался помочь, но его не брали никуда — слишком молод. Я настояла, чтобы он оставался в школе, прикрываясь прагматичным аргументом: «Закончишь — найдешь работу получше моей». Внутри же просто хотела уберечь его, дать ему то немногое детство, что у нас еще оставалось.

Мои руки быстро познали цену медяков. Я мыла полы в лавках, оттирая застарелую грязь, часами сидела с чужими капризными детьми, а по вечерам подменяла маму в душной, прокуренной таверне «У старого ворона», где от посетителей пахло дешевым пойлом и тоской. Я хваталась за любую работу, любой грош, особенно после того, как страшный недуг, точь-в-точь отцовский, сковал и Кира. Его юное тело отчаянно боролось с хворобой, и я из последних сил верила, что он победит. Эта вера грела меня холодными ночами.

И да, пусть это прозвучит эгоистично, но я мечтала не только о его здоровье. Я мечтала о том дне, когда мне станет хоть чуточку легче. Когда я не буду падать с ног от усталости, когда не придется считать каждую монету, откладывая на очередное дорогое, но бесполезное снадобье для брата. Я мечтала просто выспаться.

И поэтому, подавив ком отчаяния в горле, я гордо выпрямила спину и пошла за этим грубым мужланом, для которого мы все были лишь живым скотом. Ему было совершенно плевать, кого бросать в мясорубку — меня, худощавую и мелкую девчонку, или больного, едва живого парнишку. Лишь бы цифры в отчете сошлись.

Но никакая гордость не могла заглушить то, что резало мое сердце без ножа, тихо и беспощадно. Это был ужасающий, пронзительный крик мамы. Не плач, а именно крик — полный такого отчаяния и боли, от которых леденела душа. Я обернулась в последний раз и увидела, как она, обезумев от горя, прижимала к себе Кира, а ее слезы падали на его всклокоченные волосы. Эта прощальная картина — мать, теряющая своего ребенка, и брат, смотревший на меня пустыми глазами стыда и бессилия, — стало последним, что я увидела, переступая порог нашего старого, покосившегося дома. Дома, который был уже не крепостью, а лишь хрупкой скорлупой, не сумевшей нас защитить.

На улице стоял зловещий, густой туман. Та самая ядовитая пелена, что появилась именно тогда, когда из самых темных глубин выползли Они. Он стелился по земле молочно-белым, мертвенным облаком, скрывая очертания знакомых улиц, превращая мир в призрачный кошмар. Он въелся в стены, отравлял колодцы и медленно подтачивал жизнь. Никто точно не знал, откуда Они пришли, но Они принесли с собой лишь боль, голод и болезни.

Сначала, помнится, власти говорили, что все под контролем. Но ложь быстро выцвела. Вот уже семь лет ведется эта ужасная, изматывающая война, в которой мы лишь пушечное мясо. Особенно тяжело пришлось нашей стране, раскинувшейся у подножия гор. Этерия — имя, звучащее как насмешка над его нынешним состоянием, будто эфирная, невесомая надежда, которую вот-вот поглотит туман. Говорят, первый прорыв произошел где-то на западных рубежах, у Серых Хребтов, где шахты уходят так глубоко, что уже никто не помнит, что на их дне.

– Шевелись, давай! – грубый толчок в спину заставил меня споткнуться. Сапог солдата пришелся точно по стоптанной пятке моего старого ботинка. Раздался отвратительный сухой хруст – подошва окончательно рассталась с кожей. Я лишь цокнула языком, глядя на отвалившийся лоскут. Что с того? Мне уже было нечего терять. Всё, что имело хоть каплю ценности, осталось там, за покосившейся дверью нашего дома, в рыдающих криках матери и в стеклянном взгляде брата.

Мы подошли к огромной, угловатой машине, похожей на бронированного железного зверя. Она стояла, урча глухим мотором, и из её выхлопной трубы валил едкий, тёмный дым, смешиваясь с туманом. Внутри, за запотевшими стёклами, сидели люди. Только мужчины. Ни одного женского лица. Их взгляды были пустыми и отрешёнными. Большинство из них было чуть старше или младше меня, около двадцати лет. Лица покрывал шок, а глаза – тень обречённости. Изредка встречались более взрослые, лет тридцати-сорока, с глубокими морщинами у глаз и плотно сжатыми губами.

Дверь серого механического монстра со скрипом распахнулась, главный лишь молча отошёл в сторону, жестом указывая войти. Я бросила на него укоризненный взгляд, полный немой ненависти, но тут же получила новый толчок.

– Быстрее, ущербная, – бросил один из солдат, и его товарищи коротко, по-собачьи, хмыкнули. От этого слова меня передёрнуло, но я встряхнула головой и, подняв подбородок, уверенно шагнула внутрь.

Воздух внутри был спёртым и густым. Пахло чем-то химическим. Мест было не так много, и на меня почти не смотрели. Было ощущение, будто я стала невидимой. А быть может они просто не хотели, чтобы я села рядом. Я опустилась на первое свободное сиденье у прохода. Оно было жёстким, холодным и скользким от влаги, что витала в воздухе. Я впервые в жизни была внутри чего-то подобного. Раньше я лишь издали видела, как такие машины проносятся по центральным улицам, поднимая тучи пыли.

Мой взгляд случайно встретился с сидящим рядом парнем. Он выглядел слегка потерянным. Его глаза были красными и опухшими от слёз, но в них читалось не отчаяние, а растерянность. На нём была хорошая, новая одежда, резко контрастирующая с моим жалким видом: чистая, выглаженная рубашка и строгие, ни разу не штопанные брюки. Видимо, ему позволили собраться, попрощаться с семьёй по-человечески. А на мне была всего лишь серая ночная рубашка, в которой я спала. В некоторых местах ткань протерлась до полупрозрачности, но, к счастью, дыр ещё не было. А даже если бы и были… Мне было совершенно плевать, что обо мне подумают эти люди. Мы все здесь были не больше, чем расходный материал для войны, которую не мы начинали. 

Он уставился на меня, а точнее — на мою жалкую ночную рубашку, взглядом распахнутым и нескрываемым. Его глаза скользнули по потертой ткани, и в них читалось не столько любопытство, сколько растерянное недоумение. Я почувствовала себя голой, выставленной на показ.

— Что? — свирепо бросила я, сжимая кулаки на коленях. Мой голос прозвучал резко, отсекая его немой вопрос.

— Ничего, — смущенно отвёл он взгляд, будто пойманный на воровстве, и резко повернулся к окну, утыкаясь лбом в холодное стекло.

Этот обмен и стал нашим коротким диалогом.

Неожиданно металлический монстр с глухим рычанием резко дёрнулся с места. Подчиняясь какому-то внутреннему порыву, я уставилась в запотевшее окно вслед за богатеньким парнем. За ним проплывало жуткое шествие: на обочине метались женщины, их лица были искажены гримасой боли, они плакали и безнадежно махали руками. Кто-то стоял на коленях, бессильно опустив голову, словно провожая нас не на войну, а в последний путь. Горькая, едкая усмешка сама сорвалась с моих губ. 

— Почему ты здесь? — его вопрос прозвучал негромко, почти в стекло. Он по-прежнему не смотрел на меня, и это бесило еще сильнее. Я невольно отметила, как тусклый свет из окна играет в его волосах, окрашивая их в теплый, медный оттенок. Неприлично красивые волосы для того, кто едет на убой.

— По той же причине, что и ты, — отрезала я сухо, скаля зубы. Чего он прицепился? Я ненавидела, когда на меня смотрели с этой жижей в глазах — с жалостью. Пусть засунет её куда подальше, в окопах от неё мало толку.

Больше он не разговаривал, и я мысленно вздохнула с облегчением. Тишина была лучшим спутником.

Водитель сделал еще несколько остановок в призрачном предрассветном городе, пока все места не заполнились. Я не увидела ни одной девушки или женщины. Только мужчины. Они заходили сами — кто-то с небольшими узелками, сжимая в руках последние крохи прошлой жизни, кто-то с пустыми руками. Но никто не был в одном ночном белье, как я. Со мной не церемонились — выдернули из дома, не дав даже одеться. Быть может, дело было в моей дерзости, а быть может, просто в том, что я была женщиной. В нашей империи, в Аэтрионе, к нам относились по-особенному. Мы были вторым сортом, годным лишь для производства новых людей и обслуживанию мужчин. Ну, так считала империя. Я едва слышно хмыкнула про себя. Убого...

Страха не было. Ни капли. Вообще, я не чувствовала ничего, кроме привычной, гнетущей пустоты. Моя жизнь и так была сплошным дерьмом, так что грядущие перемены мало что меняли. В глубине души шевелилось лишь одно чувство — жалость к маме. Ей теперь будет еще тяжелее одной тянуть брата. Но, по крайней мере, одним «лишним ртом» станет меньше. В нашей жизни это уже было счастьем.

Военная Академия «Стикс»

Энни Хэт, 20 лет. 

За окном царил кромешный мрак, густой и почти осязаемый. Не туман, а молочно-белая стена, поглотившая весь мир. Видимость была нулевой; казалось, эта странная машина, на которой мы приехали — последний оплот реальности, плывущий в безвременной, слепой пустоте. От резкого поворота меня качнуло, и я случайно толкнула плечом сидевшего рядом рыжеволосого парня. Он съежился с такой мгновенной, инстинктивной брезгливостью, словно я была прокаженной, разносчиком чумы. Злость, словно мерзкий паразит, зашевелилась в моей груди. Я нарочно, с легким усилием, потерлась о него еще раз, демонстративно. Он буквально впечатался в холодное стекло, стараясь стать как можно меньше, невидимым. Жалкий...Жалкие они все.

И вдруг, в разрыве этой белесой пелены, вдалеке, над самым слоем тумана, проступил контур. Черная, зубчатая крыша какого-то циклопического сооружения, угрюмая и подавляющая. Я никогда не бывала в этих местах. Да что уж там — у нас не было ни гроша, чтобы выбраться за пределы своей убогой деревушки, на еду-то еле хватало. Эти чудовища, эти твари из преисподней, предпочитали нападать на окраины, на деревушки и мелкие фермы. Они не шли на штурм городов — они методично душили нас голодом, уничтожая скот и вытаптывая поля, отравляя саму землю. Они приносили не просто смерть — они несли медленное угасание.

Я с силой стряхнула мрачные воспоминания, накатившие волной тошноты: первый раз, когда я увидела одного из них... Изогнутый, неестественный силуэт в тумане, звук, похожий на скрежет костей по стеклу... Нет, лучше не вспоминать.

Вместо этого я почти обрадовалась, когда бесконечная, укачивающая дорога наконец закончилась. Металлический монстр с резким, болезненным для ушей скрежетом остановился. Я не успела среагировать и с размаху ударилась лицом о спинку переднего сиденья. По лицу разлилась горячая волна, и на секунду в глазах поплыли искры.

— На выход! По одному! — рявкнул знакомый голос главного. Дверь с пневматическим шипением распахнулась, впуская внутрь порцию леденящего, влажного воздуха.

Я не стала толкаться, подождала, пока бóльшая часть обреченного стада покинет железную утробу. Лишь тогда поднялась с места. Из-за неподвижного положения в течение долгого времени ноги потеряли чувствительность. Каждый шаг отдавался покалыванием в онемевших мышцах. Но это было ничего. Гораздо хуже было то, что ждало снаружи.

За мной по пятам, словно тень, плелся тот самый рыжик. Он раздражающе шаркал ногами, а его дыхание вырывалось с противным, булькающим звуком, будто в легких у него стояла вода. Серьезно? Уже сейчас сдали нервы?

Я резко спрыгнула с высокой металлической ступеньки, и мое лицо окутал тяжелый, влажный воздух. Он был насыщен запахом машинного масла, влажной земли и чем-то еще — едким, словно с примесью яда.

Грубый, раскатистый голос, не терпящий возражений, вырвал меня из пучины собственных мыслей:

— Внимание, новобранцы! Слушаем приказ! В ближайшие минуты вы будете распределены по боевым отделениям и проследуете в казармы.
Никаких отступлений от приказа, никаких вопросов! Отныне ваша жизнь, ваше тело, ваш разум принадлежат Великой Империи. За любое неповиновение — наказание.

Нас начали пересчитывать. Солдат с бумагой и ручкой в руках, монотонно выкрикивал фамилии, а его напарник грубо толкал людей в разные стороны, словно расставляя скот. Подошла моя очередь.

— Ты, в десятом отделении, — прозвучало безлико.

Я машинально подняла взгляд,пытаясь разглядеть лицо за темным стеклом шлема, но встретила лишь собственное искаженное отражение — оборванку в ночной рубашке.

— Ты глухая? — голос зазвучал резче, металлически.

— Нет, — ответила я без единой эмоции, сквозь стиснутые зубы.

Ответом стал сильный толчок. Меня грубо схватили за ворот ночной рубашки и оттолкнули в сторону, к немногочисленной кучке таких же потерянных душ. В горле встал ком от унижения. Нужно быть внимательнее. Здесь любая оплошность может стоить жизни.

О, да это была просто насмешка судьбы. Рыжик оказался в моем отделении. Он стоял, бессильно опустив голову, и его плечи были сгорблены, будто на них уже лежала тяжесть всех будущих лишений. Его пальцы с изящными, чистыми ногтями — явно не знавшие черной работы — лихорадочно теребили и без того идеально выглаженную рубашку. Нервно. Словно он пытался отряхнуть с себя прилипшую грязь этого места.

Я нарочно встала рядом, плечом к плечу. Он снова резко отшатнулся, будто от прикосновения раскаленного металла. Его взгляд мельком скользнул по мне, полный неподдельного страха, и снова уткнулся в землю. Да что, черт возьми, с ним не так? Я что, дышу на него чумой?

Мысли прервал резкий, как выстрел, окрик:

— За мной, десятое отделение! Не зевать!

Это был уже другой солдат, что ранее стоял один у ржавого, высокого забора. Теперь я разглядела его лучше. Его куртка была небрежно расстегнута, вопреки всем уставам, и из-под нее виднелась темная майка. На мощной груди поблескивала серебряная цепочка с каким-то темным, зубастым амулетом. Он отличался от остальных безликих солдат — в его позе была хищная, расслабленная мощь, а во взгляде, который я на мгновение поймала из-под козырька шлема, читалась не служебная строгость, а холодная, почти звериная уверенность. По спине пробежали ледяные мурашки. Этот был опаснее других. В разы.

Мы тронулись. Он шел быстро, не оглядываясь, его широкие плечи рассекали сырой воздух. Нашей группе пришлось почти бежать, чтобы поспевать за его размашистым шагом. Я, со своим низким ростом и короткими ногами, отчаянно семенила сзади, спотыкаясь о камни. Мои стоптанные ботинки скользили по мокрому гравию. Остальные парни, с их длинными ногами, легко обгоняли меня, и я чувствовала себя последней песчинкой, которую вот-вот сметет этот мрачный поток.

Наш бег завершился у подножия сооружения, которое, казалось, было выковано не людьми, а самим отчаянием. Казарма представляла собой громадный, продолговатый бункер из темного, проржавевшего металла, по которому струились подтеки, словно вечные слезы. Никаких окон, лишь щелевидные отверстия под самой крышей, похожие на прищуренные глаза. Массивная дверь из стальных листов стояла приоткрытой, и из темного проема тянуло запахом сырости, окисленного железа и чего-то кислого, напоминающего о забвении.

Тот самый солдат с цепочкой на груди развернулся к нам. Его тень, отброшенная тусклым светом прожекторов, накрыла нашу группу целиком.

— Прибыли. — его голос прозвучал глухо, без единой нотки приказа, но от этого стало только страшнее. Он не стал кричать. Он просто указал большим пальцем в сторону зияющего проема. — Внутри вас ждут койки. Занимайте любые свободные. С рассветом начнется ваша новая жизнь. Постарайтесь в ней не сдохнуть сразу.

В его словах не было ни приветствия, ни ободрения — лишь холодная, циничная констатация факта. Он не сказал «располагайтесь». Он вынес нам приговор.

— Миленько, — ядовито прошипела я себе под нос, но тишина была настолько гнетущей, что слова прозвучали на удивление громко.

Он замер, будто я бросила в него камень. Плечи напряглись, и он медленно, с почти звериной грацией, развернулся. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, даже сквозь затемненное стекло шлема уперся прямо в меня. Я почувствовала, как кровь стынет в жилах, и мысленно прокляла свою несдержанность. Привлекать внимание сейчас — чистое самоубийство.

Он сделал несколько медленных, мерных шагов в мою сторону. Скрип его берцов по гравию был единственным звуком в застывшем воздухе.

—Ты… что-то сказала? — его голос был негромким, но холодным.

Я заставила себя поднять подбородок, впиваясь взглядом в бездушное забрало.

—Вам показалось, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он остановился в паре шагов, заслонив собой весь мир.

—Так, — он обвел наше отлеление ледяным взглядом. — Все, внутрь. А ты,«длинный язык», останешься… Чувствуешь себя особенной, новенькая?

Последнюю фразу он произнес почти ласково, наклонившись ко мне так близко, что я увидела свое искаженное отражение в его шлеме. От этого псевдо-шепота по спине побежали ледяные мурашки.

— Нет, — честно выдохнула я. Особенной я себя не чувствовала. Никогда. Я была пылью под сапогами таких, как он, и ничего здесь не менялось.

— Здесь все равны. Как щепки в топке. Если ты ещё не поняла, куда тебя занесло, я с удовольствием это продемонстрирую.— Его слова упали, как удары молота по наковальне, грубые и не оставляющие места для возражений.

Пока он говорил, остальные члены десятого отделения, словно стая испуганных овец, поспешно и бесшумно проскользнули в темный зев казармы. Рыжий парень мельком бросил на меня взгляд, полный не то жалости, не то страха, и исчез внутри. Я осталась стоять одна перед этой грозной фигурой, ощущая, как ледяной ветер пробирается сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Я нервно сглотнула, чувствуя, как комок страха подступает к горлу, но с силой прогнала его. «Не показывай слабость.»

Он медленно обошел меня кругом. Я чувствовала на себе его оценивающий взгляд, будто он взвешивал каждую мою косточку.

— Смотришься хрупкой. Сломаешься в первый же день,— прошипел он позади меня. — Но, может, в тебе есть сталь? Проверим.

Я впилась взглядом в его грозную фигуру. В его позе читалась абсолютная, безраздельная власть.

— Стоять! — его голос прозвучал как удар хлыста, рассекая промозглый воздух.

Я инстинктивно выпрямилась,вжав голову в плечи. Куда уж прямее.

— Не двигаться с места. Пока не рассветет. Или пока не упадешь. Для начала хватит.

Он развернулся с таким видом, будто только что выбросил мусор, и его тяжелые берцы медленно удалились по гравию. Скрип шагов затих, и я осталась наедине с ночью.

Холод, который сначала лишь щипал кожу, теперь впивался в нее ледяными когтями. Влажный воздух, насыщенный ядовитым туманом, обволакивал меня, безжалостно высасывая последние крохи тепла из моего худого тела. Я стояла ровно, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Стояла, даже когда тьма сгустилась до непроглядной, бархатной черноты, и лишь тусклые отблески на облаках напоминали о существовании луны. Стояла, когда по ногам и рукам побежала мелкая, неконтролируемая дрожь, а зубы выбивали предательскую дробь.

Из щелевидных окон казармы доносились приглушенные голоса, обрывки смеха. Кто-то рассказывал историю, кто-то спорил. За маленьким окном мелькали тени — теплые, живые, находящиеся под крышей. Я сглотнула ком обиды и злости, такой горький, что он обжигал горло. Жалела, что раскрыла свой болтливый, глупый рот. Я лишила себя последней надежды провести ночь в тепле, вдали от этого пронизывающего ветра.

Но сейчас мне было холодно, а не страшно. Холод я могла выдержать. Холод был старым знакомым. Я не сдвинусь с места. Просто чтобы доказать ему. Просто чтобы доказать себе.

К рассвету мои ноги превратились в две деревянные палки, онемевшие и негнущиеся, которые лишь судорожно подрагивали на ледяном ветру. Я устала так, как не уставала никогда, даже после самых изматывающих смен в таверне. Это ожидание оказалось пыткой куда более изощренной, чем я могла предположить.

И когда первые жидкие лучи солнца, бледные и бессильные, прорвались сквозь плотную пелену тумана, я не почувствовала радости. Лишь позволила себе усталую, кривую усмешку. Я выдержала. Хотя веки жгло, словно их посыпали раскаленным пеплом, а в глазах стояла колющая боль.

Все тело ломило, руки тряслись от перенапряжения, а во рту было сухо и горько, как в выжженной пустыне. Я не пошла в казарму. Я осталась стоять, сжимая кулаки. Пусть он придет. Пусть увидит, что я не сломалась. Не упала. Что меня, выросшую в холоде и голоде, просто так не напугать.

Солнце медленно ползло вверх, окрашивая туман в грязно-серые тона, но его все не было. Ноги предательски подкашивались, и я с силой заставляла их выпрямляться, стиснув зубы.

— Новобранец. Ты меня… удивила. — Его голос прозвучал прямо за спиной, тихо, но отчетливо. На сей раз я не слышала его шагов. — Наказание окончено. Можешь идти переодеваться.

Я молча, не оборачиваясь и не удостаивая его взглядом, поплелась к казарме. Каждый шаг отдавался болью в закоченевших мышцах.

Внутри стоял тот еще воздух — густая, тошнотворная смесь запахов пота, грязных тел и отчаяния. Здесь были не только «богатенькие» вроде рыжего парня, но и простые рабочие с грубыми, уставшими лицами. Одна свободная кровать ждала меня в самом конце казармы, у стены, покрытой потеками конденсата. На ней лежало потрепанное, серое одеяло, подушки не было, а рядом было брошено бесформенное грубое обмундирование.

Проходя мимо храпящего мужчины, я краем глаза заметила рыжего. Он не спал, лежал на спине и тупо уставился в потолок, словно пытался просверлить в нем взглядом дыру.

— Эй, солнышко. Как тебе новая постелька? — колко бросила я, срывая на нем злость за многочасовое стояние на холоде.

Он лишь зыркнул на меня исподлобья и резко отвернулся к другую сторону.

Я подошла к своей койке и подняла одежду. Это было нечто. Я точно утону в этих штанах и куртке, сшитых явно для здоровенного мужчины. Ткань была грубой и пахла плесенью. Не долго думая, я быстро скинула свою ночную рубашку и запрыгнула в это месиво. Рукава свисали далеко за кисти, а штанины волочились по грязному полу. Пришлось несколько раз туго закатать их, чтобы хоть как-то передвигаться.

Мои длинные каштановые волосы спутались в колтун от ночного ветра. Я села на край жесткой койки и осторожно, пальцами, начала разбирать прядь за прядью, чувствуя, как по телу наконец-то разливается желанное, пусть и скудное, тепло.

Внезапно из самых глубин комплекса, из репродукторов, вмурованных в стены, с оглушительным ревом взвыла сирена. Её звук, похожий на предсмертный хрип раненого зверя, разорвал утреннюю дремоту. Казарма мгновенно ожила. Молодые парни и мужчины с проклятиями и стонами поднимались с коек, кто-то начинал судорожно натягивать униформу. Я неловко отвернулась к стене, чувствуя жар на щеках — мне совсем не хотелось видеть это мелькание обнаженных, мужских тел.

— Десятое отделение, на построение у выхода! Пять минут! — прорычал знакомый хриплый голос нашего мучителя.

Мы, как стадо, потянулись к выходу, давясь в тесном проходе. Впереди меня оказался незнакомый широкоплечий детина с обритой головой и бычьей шеей. Он оглянулся, его взгляд скользнул по мне с презрительным любопытством.

— Что, ущербная, еще жива? Я думал, ты за ночь окочуришься,— бросил он, и его гортанный смех прозвучал глухо.

Я не стала тратить слова. Ответом стал резкий, точный удар моего стоптанного ботинка по его пятке.

Он резко шикнул от боли и остановился так внезапно, что я едва не врезалась в его широкую спину. Когда он обернулся, его лицо было искажено чистой, немой яростью. Я инстинктивно отшатнулась назад, понимая, насколько он больше и сильнее меня.

— Слушай сюда, дрянь, — он прошипел так тихо, что услышала только я. Его рука молнией метнулась к поясу, и в пальцах блеснуло короткое, отточенное лезвие. Он не стал замахиваться, лишь поднес его острие к моему горлу, едва касаясь кожи. Ледяной металл будто испускал холод, от которого сердце упало куда-то в пятки и замерло.

— Прежде чем сегодня лечь спать, хорошенько подумай… У меня есть вот это.

Парень мерзко усмехнулся, увидев мой страх, спрятал лезвие и, толкнув меня в плечо, двинулся дальше. Я осталась стоять, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Это была не просто угроза. Это было четкое послание: в этой мясорубке тебя может добить не только монстр, но и свой же.

Мы кое-как построились перед казармой, превратившись в неровную шеренгу замерзших и невыспавшихся тел. Тот леденящий страх, что впился в меня утром, не просто коснулся — он укоренился где-то глубоко внутри, пустил ядовитые ростки. Теперь я знала наверняка: этой ночью я снова не сомкну глаз. Быть прирезанной во сне кем-то из своих… этой участи я не желала. Рука сама потянулась к горлу, к тому месту, где кожа все еще помнила призрачный, смертельный холод лезвия.

Наш «попечитель» медленно прошелся перед строем, его берцы отбивали дробный, неторопливый ритм. Он наслаждался моментом.

— Внимание, новобранцы! —его голос прозвучал громко и четко, без лишних эмоций. — С сегодняшнего дня ваша жалкая жизнь обретает структуру. Распорядок. Будьте благодарны. Сейчас — общая столовая. На поглощение пищевых масс у вас ровно пятнадцать минут. Затем — построение на плацу для первой вводной тренировки.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в промозглом воздухе. Его взгляд, скользнув по нашим лицам, был полон холодного презрения.

— Что застыли, как столбы? Время пошло! —он рявкнул внезапно, и наша шеренга дрогнула, бросившись в сторону, куда он указал. — Опоздавшие — останутся без пайка. А голодным у меня на поле делать нечего.

Здание столовой стояло на самом отшибе, словно его тоже сторонились. Оно было сложено из того же темного, ржавого металла, что и казармы, но казалось еще более унылым. Едва переступив порог, я чуть не задохнулась — в воздухе висел тяжелый, прогорклый запах, смесь пригоревшей каши, старого жира и чего-то кислого. Мы, десятое отделение, вошли в числе первых, робко прижимаясь друг к другу. Сзади на нас давило другое отделение — их взгляды, колючие и оценивающие, буквально впивались в спины. Мне до смерти не нравилась их волчья стайность. Если наше отделение было сборищем случайных людей — щуплых, больных, испуганных, — то они были как на подбор: здоровенные, с накачанными плечами, с холодными, пустыми глазами. Было ясно — их собрали вместе не просто так. Их отобрали. А наше отделение было лишь жалким довеском, балластом.

Многие из наших, проходя мимо, бросали на меня усмешливые взгляды, когда я с подносом подошла к раздаче. Еда на тарелках выглядела еще отвратительнее, чем пахла: серая, склизкая каша с жирными разводами и рядом лежал темный, влажный сухарь. Но меня этим не удивить. Чтобы выжить в нашей деревушке, приходилось есть и не такое. Привередничание— роскошь, которую я никогда не могла себе позволить.

С подносом в руках я замерла в растерянности. Столы вокруг постепенно заполнялись гулким гомоном. Не долго думая, я направилась к самому дальнему столу, у стены, не сразу заметив, что он стоит прямо рядом с огромным мусорным баком, от которого шел тот самый кислый дух. Что ж, даже хорошо. По крайней мере, ко мне вряд ли кто-то захочет подсесть.

Но не тут-то было. Мое «рыжее солнышко» топтался у раздачи, уже получив свой паек. Он беспокойно водил глазами по залу, ища свободное место. И когда его взгляд наткнулся на меня, он почему-то тяжело вздохнул, словно собираясь с духом, и медленно поплелся в мою сторону.

— Можно? — его голос прозвучал выше, чем я ожидала, почти мальчишеский. Сколько ему вообще лет? Пятнадцать? Шестнадцать?

— Падай, — коротко бросила я, засовывая в рот полную ложку этой отвратной жижи. Он поморщился, глядя на меня, и нерешительно опустился на скамью напротив.

При свете я лучше разглядела его лицо. На переносице и щеках была целая россыпь веснушек. Он уставился на свою тарелку, словно перед ним была не каша, а чашка с ядом, и начал вяло ковыряться в ней ложкой, явно не решаясь отправить ее в рот.

— Ешь, — флегматично заметила я, — просто представь, что это жареная свинина или золотистая картошечка.— в моем голосе звучала язвительная усмешка над этим богатеньким мальчиком, который, видимо, в жизни не видел такой дряни.

— Я не уверен, что это вообще съедобно, — с отвращением пробормотал он и отложил ложку.

— У тебя нет выбора, — сухо констатировала я, глотая очередную порцию. — Не будешь есть — просто помрешь. Быстро и без лишнего героизма.

Он неуверенно отправил ложку в рот, и его лицо тут же исказила судорожная гримаса. Рвотный рефлекс сработал мгновенно — он резко наклонился и выплюнул все обратно в тарелку, сдавленно кашляя.

— Бу, какой нежный, — язвительно протянула я, уже почти доев свою порцию. Эта серая жижа была знакомой, почти домашней по сравнению с тем, что приходилось есть в голодные месяцы.

Он, бледный и подавленный, принялся грызть сухарь, обильно запивая его мутной жидкостью, с гордым названием «чай». Сухарь, надо признать, и впрямь выглядел не так устрашающе, как каша.

— Держи, — протянула я ему свой сухарь.

Он отрицательно покачал головой, смотря на меня с немым вопросом.

— Да бери, я и так наелась, — буркнула я, сунув ему сухарь в руку почти силой. Он удивленно взглянул на меня, словно я совершила необъяснимый поступок, и медленно принял его.

Закончив с этой жалкой трапезой и сдав подносы тучной, апатичной женщине в форме цвета грязного снега, мы потоком вывалились из столовой. Мы не знали, куда идти, и просто позволили общей массе увлечь нас за собой. «Солнышко» неотступно держался рядом, словно испуганный щенок, видимо, почувствовав во мне хоть какую-то опору. Я сама едва сдержала усмешку от этой абсурдной мысли.

— Ты чего? — нервно буркнул он, заметив мою ухмылку.

— Да так, — отмахнулась я.

Толпа вынесла нас на плац. И от открывшегося вида дыхание перехватило.

Это была гигантская, утрамбованная земляная площадка, окруженная колючей проволокой. По углу стояли ржавые снаряды — гири, манекены для штыкового боя с облезлой краской. Но самое жуткое было не это. По всему плацу, словно шрамы на теле, зияли свежие воронки, а кое-где земля была неестественно черной, будто пролитая смола или выжженная кислотой. В воздухе, помимо привычной вони, висели новые запахи — паленой резины и гари. Это место не готовило к войне. Оно ею уже жило. Каждый сантиметр земли здесь кричал о насилии, и становилось ясно, что «тренировки» будут явно не для галочки.

Наш мучитель уже поджидал нас. Он стоял на плацу, застыв как монолит, его черный силуэт резал глаз на фоне унылой, выжженной земли. Рядом с ним лежала какая-то насыпь из белых камней, но сейчас она казалась просто странным украшением этого места пыток. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно скользил по нашему сбившемуся в кучку отделению, и на губах играла едва заметная усмешка.

— Построиться! — его голос прозвучал резко, как выстрел, заставляя всех вздрогнуть. — Шеренга, интервал два шага! Быстро!

Мы засуетились, толкаясь и пытаясь создать подобие строя. Он наблюдал за этой суетой с холодным презрением.

— С сегодняшнего дня ваши тела принадлежат мне, — начал он, медленно прохаживаясь перед шеренгой. — А я не терплю слабаков. Лучший способ узнать, на что это тело способно — проверить его на прочность. Сейчас вы начнёте пробежку по периметру плаца. Будете бежать, пока ваши легкие не начнут гореть огнем, а ноги не перестанут вас слушаться. Пока не начнёте валиться с ног.

Он остановился и обвел нас взглядом, в котором читалось холодное, хищное любопытство.

— Я буду стоять здесь и записывать номера тех, кто показывает лучший результат. Сильнейшие получат... моё внимание.

При этих словах я машинально опустила взгляд на свою грудь. На гимнастерке, поверх грубой ткани, был пришит номер. «106». Сто шестая. Не имя, не человек. Просто число. Расходный материал.

— Слабейшим — дополнительные тренировки. А теперь... — он резко свистнул, и этот звук пронзил уши. — Бегом марш!

Толпа рванула с места, подняв облако едкой пыли. Бег по неровной, ухабистой земле был пыткой с первых же метров. Вскоре ровный строй распался. Кто-то вырвался вперед, кто-то сразу начал отставать, хватая ртом влажный, тяжелый воздух. Я бежала где-то в середине, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а на спине тут же выступил ледяной пот. Сбоку от меня, тяжело дыша, бежало «рыжее солнышко». Его лицо стало багровым, а на лбу выступили капли пота.

Мы бежали круг за кругом. Сначала десять минут, потом двадцать. Кто-то уже начал спотыкаться, кто-то замедлялся, получая за это грубый окрик.

Командир нашего отделения неподвижно стоял на своем месте, прислонившись к столбу. В его руках был простой чёрный планшет с зажатым листом бумаги, на который он что-то методично наносил тупым карандашом. Он не следил за каждым в отдельности. Его взгляд скользил по бегущей массе, а карандаш периодически останавливался, делая короткую, резкую пометку. Каждая такая пометка была словно приговор — одному из номеров в этом бесконечном потоке.

— Не останавливаться! — рявкнул он, когда один из парней чуть приостановился, чтобы перевести дух.

Его слова висели в воздухе, как угроза. Это был не бег. Это было методичное уничтожение, отбор на выносливость. И он с холодным любопытством наблюдал, кто из номеров сломается первым. Я сжала зубы, пытаясь не смотреть на других, сосредоточившись только на своих ногах.

Стресс и бессонная ночь давили на плечи свинцовым грузом. Каждый вдох обжигал легкие, а ноги наливались тяжестью, но я продолжала бежать, движимая лишь упрямством. Я сильная. Я справлюсь. Эта мысль стучала в такт ударам сердца.

Внезапно «Солнышко» рядом со мной будто обновился. Его дыхание выровнялось, шаг стал увереннее. Меня это задело за живое. Собрав всю волю в кулак, я выровнялась с ним. И тут его губы тронула улыбка — незнакомая, искренняя, от которой у меня вдруг перехватило дыхание сильнее, чем от бега.

Мы бежали плечом к плечу, и это молчаливое братство по несчастью придавало сил. Я заметила номер на его груди — «100». Счастливчик.

Я пыталась дышать через нос, ловя рваный ритм, но тело предательски сдавалось. Ноги уже не слушались, двигаясь на чистом автомате. В боку заныла острая, колющая боль. Хотелось остановиться, рухнуть на землю, но я гнала слабость прочь.

И вдруг — мощный толчок в спину. Я не успела даже вскрикнуть, полетев лицом вниз в жидкую, холодную грязь. Она забилась в нос, в рот, противная и влажная.

— Эй, ты урод! — тут же раздался голос «Солнышка». Я почувствовала, как кто-то присел рядом. — Ты как? Подняться можешь?

Я приподняла лицо, пылающее огнем. Кожа на щеке была содрана о камень. Рыжий сидел на корточках, протягивая руку, в его глазах читалась искренняя тревога.

— Номер сто, не останавливаться! — прозвучал ледяной окрик.

Рыжик метнул взгляд на командира, потом на меня, неуверенно поднялся и, бросив полный извинений взгляд, побежал дальше. Поднявшись на локтях, я увидела его — того самого лысого бугая. Он бежал дальше, и на его лице застыла довольная ухмылка. Вот же…

— Сто шесть, ко мне! — рявкнул командир.

Я кое-как поднялась на трясущихся ногах. Они горели и подкашивались.

— Меня… меня толкнули в спину! — выдохнула я, пытаясь вытереть грязь с лица.

Он холодно посмотрел на меня сквозь стекло, его голос не выражал ничего, кроме презрения.

—Меня это не интересует.

Ноги подкосились сами собой, и я в изнеможении рухнула на грубую деревянную скамью. На мгновение мир поплыл перед глазами, а в ушах зазвенело. Но передышка длилась меньше секунды.

— Тебе кто-то разрешал сидеть, новобранец? — его голос, разрезал воздух. Я вздрогнула и тут же подскочила на ноги, как ошпаренная. Он стоял рядом со мной. — Раз бегать — не твой конёк, найдём другое применение. Присядь на корточки и двигайся вдоль периметра.

Горло сжалось от невысказанных ругательств. Я бросила взгляд на группу мужчин из другого отделения, которые спокойно сидели на скамье в тени, переводили дух и даже перебрасывались словами.

— Но остальные… — я прошептала, указывая на них дрожащим подбородком.

— Я что-то неясно сказал, номер сто шесть?— его слова обожгли, как удар плетью.

Это было унизительно. Я присела и заставила себя двигаться, перебирая ногами в этом жалком, утином приседе. Каждый шаг отдавался болью в мышцах.

— Ты посмотри на неё! — мимо пробежало то самое отделение «избранных» из столовой. Их здоровенные, вспотевшие фигуры казались воплощением мощи. Они указывали на меня пальцами и ржали, как табун лошадей. Их смех бесил.

Впереди всех бежал парень с чёрными, как смоль, волосами, высокий и поджарый. Он был единственным, кто даже не повернул головы в мою сторону, его взгляд был устремлён куда-то вдаль. Форма сидела на нём идеально, даже узковата на мощных плечах, подчёркивая каждую мышцу. Я не успела разглядеть его номер.

А я, в это время, передвигалась на корточках, чувствуя себя абсолютно нелепой, разбитой и совершенно одинокой под перекрёстными взглядами сотен глаз.

Когда этот кошмар наконец-то закончился, нас снова отправили в столовую. До неё я шла, еле волоча ноги. Каждый шаг приходилось делать с усилием, а разбитая щека горела огнём. Ещё одна такая тренировка — и я слягу. И дело было не в слабости духа. Дух мой лишь злобно клокотал внутри. Сдавалось тело — измождённое, не готовое к такому издевательству.

Мой взгляд автоматически потянулся к тому самому столику у мусорного бака. Он был свободен, от него по-прежнему тянуло затхлостью. Я встретилась глазами с «Солнышком», и мы без слов поняли друг друга. Он так же медленно, прихрамывая, направился к нему.

В столовой стоял гул десятков голосов. Кто-то переговаривался устало, кто-то злобно ругал командиров — что было величайшей глупостью, стены здесь наверняка имели уши. Я старалась не обращать внимания на других, отчаянно пытаясь заглушить собственную боль. Щеку, там, где я рассекла кожу о камень, пекло и щипало, напоминая об унизительном падении.

— Надо бы промыть, — внезапно нарушил тишину за нашим столиком рыжик. Его голос был тихим, а во взгляде читалась та самая жалость, которую я ненавидела больше всего. — Выглядит... паршиво.

— Ничего, это просто царапина, — отмахнулась я, с трудом поднося ложку к губам. На обед вариво было особенно отвратительным — серая, слизистая масса с жёсткими, неразваренными комочками, от которой даже мой непритязательный желудок сжимался в протесте. Рыжий, как и утром, даже не притронулся к своей порции, методично размачивая в чае единственный сухарь.

Он смотрел на мою ссадину, и его собственное лицо будто кривилось от сочувствия.

— Ты себя вообще видела?— его голос сорвался. — У тебя синяк на пол-лица, и там... там, кажется, видно мясо. Или кость. Я не знаю! Это ужасно!

Он отодвинул тарелку, его пальцы дрожали.
— Мы здесь все умрём. Не от чудовищ, а от грязи и сепсиса! Посмотри вокруг! Везде грязь, везде инфекция! Это кошмар!— его эмоции, сдерживаемые весь день, прорвались наружу. Он всё не мог оторвать взгляд от моей щеки, и мне даже стало любопытно — неужели всё выглядит настолько пугающе?

— Выдохни, Солнышко, — ядовито бросила я, наблюдая, как его щёки заливает густой румянец.

— Не называй меня так! — он сжал кулаки. — Лучше просто... Келен. — в его голосе смешались смущение и возмущение, что вызвало у меня новую, едва заметную ухмылку.

— Не-а, Солнышко мне нравится больше. Оно тебе подходит. — я медленно протянула ему руку через стол, покрытый липкими разводами. — Меня, кстати, зовут Эн.

Он с недоумением посмотрел на мою ладонь, затем неуверенно пожал её. Его пальцы были холодными.

— Знакомства, оказывается, происходят так просто,— пробормотала я про себя.

Всего-то нужно оказаться в таком месте и переброситься парой колкостей... и вот вы уже почти друзья. В этом аду даже такая кривая, неловкая дружба казалась редкой удачей.

Туман, густой и ядовитый, обволакивал всё вокруг, превращая путь к казармам в подобие кошмарного путешествия по загробному миру. Я шла, медленно, следом за Келеном. Сегодня его сгорбленная спина распрямилась, движения наполнились напряжённой собранностью. Кажется, он наконец начал осознавать простую истину этого места: слабость здесь — верная смерть.

Чуть поодаль, окружённый парой таких же тупоголовых бугаев, шёл лысый. Он то и дело бросал на меня косые взгляды, и на его лице играла неприкрытая гадкая ухмылка. Чёрт. Мне это не нравилось.

У входа в нашу казарму, напротив таблички с номером «10», застыла высокая, поджарая фигура. Поначалу я решила, что это кто-то из другого отделения, но форма была иной: чёрные плотные штаны с накладными карманами и такая же чёрная куртка. Парень стоял, слегка отклонившись назад, скрестив руки на груди. Его стрижка была необычной — волосы короче по вискам, а сверху совершенно белые пряди беспорядочно падали на лоб. Такой неестественно белый цвет волос я видела впервые. Даже в густом тумане я разглядела тёмные завитки татуировок, которые выглядывали из-под воротника куртки и покрывали шею. Узоры напоминали древние агрессивные руны, словно начертанные самой тьмой.

— Надеюсь, вы успели как следует размяться на утренней пробежке, — прокричал он. Голос был грубым, уверенным и пропитанным ядовитым самодовольством.

Меня будто обдали ледяной водой. Это что, был наш командир? Я ожидала увидеть сурового, грубого мужчину лет сорока, с лицом, изборожденным шрамами и вечной строгостью во взгляде. А перед нами стоял парень, которому вряд ли было больше двадцати семи. С приятными, даже утонченными чертами лица, аккуратным ртом и высокими скулами. Внешне — вполне симпатичный. Но этот наглый, высокомерный взгляд свысока и ядовитая усмешка, что играла на его губах, делали его отвратительным. И он до сих пор бесил меня за ту унизительную ходьбу на корточках.

— Я вижу, вы устали, — он усмехнулся, и в его голосе звучала не злоба, а холодное, хищное удовольствие. — Но мне, как бы это сказать... плевать. Легко здесь не будет. Привыкайте. И не ждите от меня никаких поблажек.— его взгляд, скользя по шеренге, намеренно задержался на мне. — После первой тренировки вы наконец-то удостоились чести узнать, как ко мне обращаться. Называйте меня командиром.

«Придурок», — ядовито прокрутила я в голове, сжимая кулаки. Второй раз наступать на те же грабли я не собиралась.

— Итак, на дополнительную тренировку идут... Сто пять, сто шесть и сто девять, — его палец будто бы невзначай указал на нас. — Остальные могут насладиться часовым отдыхом.

Услышав свой номер, я невольно издала короткий, сдавленный звук — нечто среднее между вздохом и стоном. И в этот самый момент, будто поджидая, он снова уставился на меня.

— Какие-то проблемы, номер сто шесть? — его брови язвительно поползли вверх.

— Нет! — выдохнула я, заставляя себя смотреть прямо перед собой. Мы это уже проходили.

— Тогда чего стоим? Живо, за мной! — он резко развернулся, и его тень, длинная и худая, потащила нас за собой в сторону новых мучений.

Мы снова брели к плацу — я и двое парней, такие же несчастные, как и я. Номер сто пять, тщедушный блондин, еле волочил ноги, а сто девять был чуть крепче, но в его глазах читался страх и жуткая усталость. Мы были козлами отпущения, наглядным примером для остальных.

Боже, только не бег. Какой смысл в этом издевательстве? Я должна была стать сильнее от того, что меня ломают?

— Сто пять и сто девять, — его голос был ровным, без единой эмоции, — легкий бег. Не останавливаться. Сто шесть — за мной.

Я удивлённо взглянула на него, пытаясь найти в его каменном лице хоть какой-то намёк. Сердце упало куда-то в пятки, отдаваясь глухим стуком в висках. Куда? Зачем? Это из-за того вздоха? Или я просто ходячая заноза в его заднице, от которой он решил тихо избавиться?

Страх, холодный и липкий, сковал лёгкие. Он не удостоил меня объяснением, просто резко развернулся и зашагал прочь от плаца, в сторону тёмных, унылых силуэтов подсобных построек. Я, поколебавшись мгновение, сжала кулаки и заковыляла следом, чувствуя, как в спину мне буквально впиваются парни. Обернувшись, я увидела, как эти двое перешёптываются, и на их лицах расползаются гадкие, понимающие ухмылки. Животные. Что они себе представили?

И тут эта же гнилая мысль, как червь, проникла и в мою голову. Я — единственная девушка в его отделении. А он ведёт меня в глухую, нелюдимую часть академии. Остановившись как вкопанная, я почувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Что-то тёмное и мерзкое, от чего свело желудок, зашевелилось внутри.

Командир, пройдя несколько шагов вперёд, резко обернулся. Его брови поползли вверх от удивления или раздражения.

— Сто шесть, — его голос прозвучал тише, но от этого стал только опаснее, — ты отказываешься выполнять приказ своего командира?

Я уставилась на свои ботинки. Кожа на них была протерта до дыр, швы разошлись, и из-под подошвы торчала грязь. После сегодняшнего бега они выглядели ещё хуже.

Этот самодовольный придурок медленно, почти бесшумно двинулся в мою сторону. Его тень накрыла меня, и в воздухе запахло холодной сталью и дорогим табаком.

— Куда вы ведёте меня? — выдохнула я, собрав всю свою волю в кулак. Я подняла голову как можно выше, чтобы встретиться с ним взглядом.

Серо-зелёные глаза командира, цвета зелёной яшмы, вспыхнули холодным, нехорошим огоньком. В них не было злости — лишь ледяное раздражение.

— Тебе кто-то разрешал задавать вопросы? — его голос прозвучал тихо, но каждый слог был отточен как лезвие.

Прежде чем я успела что-то ответить, его рука в чёрной кожаной перчатке молнией впилась в ворот моей куртки. Он не просто схватил — он рванул меня за собой так резко, что я едва устояла на ногах. Мои стоптанные подошвы заскребли по гравию, пока он, не глядя, тащил меня к тёмному проёму в стене подсобки. Каждый его шаг был отмерен и полон несокрушимой силы.

Я на своей шкуре ощутила всю его мощь. Он почти нёс меня, и в его движении не было ни усилия, ни напряжения. Тягаться с ним было бы не просто бесполезно — это было бы самоубийственно.

В какой-то момент мои ноги перестали задевать землю. Я болталась в его хватке, как тряпичная кукла, а воротник куртки превратился в удавку, больно впивающуюся в шею. В ушах зазвенело.

Командир одной рукой, без всякого усилия, толкнул тяжелую дверь, и мы оказались в небольшом помещении. Воздух ударил в нос — резкий, с едкой химической нотой спирта и йода, перебивающей запах старой пыли. Глаза не сразу привыкли к свету одинокой лампочки под треснутым абажуром.

Внезапно его хватка ослабла. Он не бросил, а именно отпустил, и я неловко, с глухим стуком, свалилась на стул у стены. Прежде чем я успела вскочить, он уже стоял передо мной, блокируя путь к выходу.

— Сиди. — Его приказ прозвучал тихо, но не оставлял пространства для спора.

Он повернулся к заставленным стеллажам. Это была не кладовая, а нечто вроде лазаретного пункта, но видавшего лучшие дни. На полках рядами стояли склянки с мутными жидкостями, валялись рулоны не самого белого бинта. Командир достал одну из бутылок, смочил вату. Жидкость пахла резко и неприятно.

— Держи. — Он протянул мне мокрую вату. — Прижми к лицу. Пока не пройдёт жжение.

«Так вот зачем он привёл меня сюда — обработать рану? Какая же я идиотка», — пронеслось у меня в голове.

Он молча наблюдал, как я, дрожащими руками, пытаюсь приложить вату к рассечённой щеке. Жжение было настолько острым, что я невольно вздрогнула и едва не выронила её.

— Терпи, — произнёс он без тени сочувствия. — Грязь здесь убивает быстрее любого чудовища. Я не могу позволить тебе сдохнуть от заражения до начала настоящих тренировок.

Я невольно поморщилась и отдёрнула руку от лица. Это была не просто легкая щекотка. Едкая жидкость пожирала края раны, словно крошечные стальные муравьи, впивающиеся в живое мясо. Боль была слишком острой.

Он раздражённо выдохнул — короткий, резкий звук, полный презрения к моей слабости.

— Дай сюда.

Его пальцы в грубой перчатке холодно коснулись моей руки, он выхватил пропитанную вату и с силой, не оставляющей места для сопротивления, прижал её к моей щеке. Боль вспыхнула с новой силой, заставив меня стиснуть зубы. Его взгляд, холодный и пристальный, впился в мои глаза.

— Зачем вы это делаете? — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы. Вопрос прозвучал не как вызов, а как искреннее непонимание. Зачем лечить, если рано или поздно меня всё равно ждёт смерть? Какая разница, что станет причиной — гниющая рана, клыки монстра или нож в спине от кого-то из своих? Мы все здесь — ходячие трупы.

Он резко отдернул руку, и его губы искривила короткая, беззвучная усмешка.

— Мне проще обеззаразить твою рану, чем объяснять в отчёте, почему новобранец сдох от заражения в первую же неделю.— Он швырнул окровавленную вату в переполненную ржавую корзину, где она легла на горку таких же грязных бинтов. — Обычно девчонок, которых заносит в наши гостеприимные стены, определяют в медики. Учат перевязывать раны, а не получать их. Совсем уж бестолковых — на кухню, чтобы хоть какую-то пользу приносили.

— К чему вы клоните?— выдохнула я.

Никто не удосужился предупредить меня, что я могу выбрать кухню или медицину. Меня просто швырнули в общий котёл, как будто я обязана была знать все правила этой игры.

— Что ты такого натворила, номер сто шесть? Почему тебя, в отличие от других, определили именно на военную подготовку?

— То есть... ни одна другая девушка не проходит военную подготовку? — мой голос предательски дрогнул, а сердце забилось чаще. Утренние наблюдения, которые я списывала на туман и суматоху, теперь обрели зловещий смысл. Я не просто не видела других девушек — их здесь вообще не было.

— Нет. Ты уникальна, — произнёс он, и в его голосе прозвучала явная ирония. — Как гвоздь в сапоге. — Его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим. — Я, конечно, пытался добиться твоего перевода. Решил, что произошла какая-то ошибка. Но главнокомандующий... лично отклонил мою просьбу. Сказал, чтобы я работал с тем, что мне дали.

Его слова ударили меня словно обухом по голове. Ледяная волна пробежала по спине, заставляя волоски встать дыбом. Лично отклонил. Но почему? Что я такого сделала? За что меня отправили именно сюда?

— Я доброволец, — выпалила я, хватаясь за единственное объяснение, которое приходило в голову. — Может, причина в этом?

При этих словах его брови резко взлетели вверх, а лицо выразило искреннее удивление. Он выпрямился во весь рост, скрестив руки на груди. В его позе появилось внезапное напряжение, плечи напряглись, а мышцы на руках обозначились рельефнее.

— Ты... кто?— его вопрос прозвучал резко, почти с нервозностью, будто он не мог поверить в услышанное.

— Доброволец, — повторила я, не понимая его реакции.

— Хочешь сказать, что по собственному желанию оказалась в этом аду? — его голос прозвучал словно шипение змеи, а в прищуренных глазах вспыхнули острые, почти яростные искры. Тёмные зрачки расширились, придавая взгляду хищное, угрожающее выражение.

— Тогда всё понятно, — продолжил он, чеканя каждое слово с леденящей отчётливостью. — Вызвалась вместо кого-то, да? Прикрыла собой какого-то труса?

Губы искривились в саркастической усмешке, обнажив ряд идеально белых зубов. 

Я молча поднялась со стула, сжав челюсти до хруста. После его слов о «трусе» внутри меня закипела такая ярость, что затмила даже страх. Как он смел? Бросать такие слова, не зная ровным счётом ничего! Каждая клеточка моего тела наполнилась гневом, руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Не смей так говорить! — сорвалось с моих губ. Голос дрожал от сдерживаемого гнева, в нём звучала сталь. — Никакой он не трус!

Его глаза потемнели, в них мелькнуло что-то хищное. И тогда он двинулся.

Это не было просто движение — это было мгновенное слияние с тенью. Только что он стоял напротив, а в следующее мгновение грубые пальцы в плотной перчатке уже впивались в мой подбородок с такой силой, что, казалось, вот-вот затрещат кости. Я не успела даже моргнуть — настолько стремительным было его движение.

Его скорость была сверхъестественной, пугающей, почти нереальной. О богиня, да он же из того самого элитного подразделения, куда берут только тех, кто уже перестал быть обычным человеком! Тех, о ком ходят зловещие легенды, тех, кто обладает силой, превосходящей человеческое понимание.

Ледяной ком страха сдавил горло стальными тисками, лишив меня возможности дышать. Воздух словно застыл в лёгких, а кровь отхлынула от лица. В его глазах, глубоких и непроницаемых, читалась такая мощь, такая пугающая сила, что я замерла, словно кролик перед удавом. Каждую клеточку моего существа парализовало от ужаса — я не могла ни пошевелиться, ни издать хоть звук.

Его пальцы, сильные и безжалостные, впились в мою кожу, оставляя болезненные следы. Я не смогла сдержать шипение от острой боли, пронзившей тело. Мышцы непроизвольно напряглись, пытаясь отстраниться, но его хватка была железной.

— Кажется, ты забыла, с кем говоришь, девочка, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём звенела такая сталь, что у меня подкосились ноги. Серо-зелёные глаза вспыхнули изнутри, становясь светлее и бездоннее. В их глубине затаилось что-то древнее и опасное, отчего по коже побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. — Понравилось ночевать на улице?

— Нет, — выдохнула я, и собственный голос прозвучал так жалко и испуганно, что я возненавидела себя ещё сильнее. Горло перехватило спазмом. 

— Тогда скажи мне «спасибо» за лечение и свали отсюда. — Его пальцы всё ещё сжимали мой подбородок, заставляя смотреть в его глаза — холодные, как утренний иней, и такие же безжалостные.

Я попыталась вырваться, но он не ослаблял хватку, его взгляд выражал спокойное, хищное ожидание. Он знал, что я сломлюсь.

— Спасибо, — выдохнула я, и мои собственные слова обожгли горло. 

Пальцы командира разжались. Я отпрянула, и ноги сами понесли меня к выходу, к щели дневного света, казавшейся спасением. Я выскочила за дверь, не желая больше оставаться с этим чудовищем рядом. 

Я нервно провела пальцами по коже подбородка, пытаясь стереть жгучее воспоминание его прикосновения, но оно въелось глубже, чем синяк.

С этого дня я поняла: нужно держаться от него подальше. Стать тенью, пылью, невидимкой. Этот парень был не просто командиром. Он был одним из тех, на кого ядовитый туман подействовал иначе. Не сгноил заживо, как моего отца, не подточил изнутри, как брата. Нет. Он вдохнул в него нечто хищное, чужеродное, что пряталось под маской человеческого тела.

Их называли «Избранными». Щитом Этерии и её последней надеждой. Говорили, они могут голыми руками останавливать чудовищ, их сила — это дар, порождённый той же бездной, что породила и саму угрозу. Но, глядя в его глаза, я понимала: дар и проклятие — две стороны одной медали. И если туман безжалостно отнял жизнь у моего отца, то ему он подарил силу, от которой стыла кровь в жилах.

Я медленно возвращалась на плац, парни, из моего отделения, развалились на скамье с видом хозяев положения, даже не думая приступать к бегу. Блондин, увидев меня, показал отвратительный, неприличный жест, потирая большой палец о ладонь. Его тупое лицо расплылось в ухмылке. Я зло фыркнула и плюхнулась на лавку поодаль, чувствуя, как жар стыда и гнева разливается по щекам. Какой смысл что-то им доказывать? Их убогие умы видели лишь то, что хотели видеть.

— Может, и со мной сходишь, ущербная? — бросил блондин, похабно подмигнув. От этого слова меня передёрнуло, будто от прикосновения чего-то склизкого. Ущербная... 

Я стиснула зубы, впиваясь взглядом в землю, и попыталась игнорировать его. Сквозь силу. Внутри всё рвалось наружу — хотелось броситься на него, врезать по его самодовольной роже, пусть даже мои худые руки не смогли бы причинить ему настоящего вреда. Но я сжалась в комок. Нельзя. Никакого внимания. Никаких скандалов. Иначе, после ночи в казарме, можно не проснуться.

— Что, мы не в твоём вкусе? — встрял другой, сто девятый. — Конечно, лучше подлизаться к командиру. Может, возьмёт в прислуги, будешь сапоги ему чистить.

Это была последняя капля. Я молча поднялась со скамьи, чувствуя, как трясутся колени. Не от страха, а от бессильной ярости. И, не глядя на них, рывком рванула в лёгкий бег по периметру плаца.

Я бежала, уставившись в туманную пелену за оградой. Сквозь колючую проволоку и ржавую решётку едва угадывались очертания тёмного леса. Их гнусные крики и свист постепенно тонули в шуме крови в ушах. Я отключилась. Заставила себя не слышать, не чувствовать. Пусть себе лают. Мне всё равно. Единственное, что имело значение сейчас — это ритм шагов, жжение в лёгких и туман впереди, который скрывал всё. Нужно было просто бежать. Вперёд. Сквозь боль, сквозь унижения. Просто бежать.

— Номер сто пять и сто девять! Вы не расслышали приказ? Бегом марш! — ледяной голос командира рассек воздух, словно удар бича.

Небольшая, едва заметная улыбка коснулась моих губ. Пусть мелкая, но победа. 

Я надеялась, что командир, увидев моё рвение, кивнет и отпустит. Но вместо этого он лишь злобно зыркнул на меня, и в его взгляде я прочла не одобрение, а раздражение. Он небрежно достал из кармана куртки сигарету, чиркнул зажигалкой, и яркая вспышка осветила его резкие черты на мгновение. Из его губ вырвалось облачко едкого дыма, которое медленно растворилось в ядовитом тумане. «Как будто в воздухе и так недостаточно отравы,- с горькой усмешкой подумала я.- Почему бы не усугубить?».

Его глаза, цвета холодного яшмового камня, неотрывно следили за мной, в то время как два парня, толкаясь и ругаясь, как испуганные школьники, рванули в бег. Я первая отвела взгляд, уставившись в землю перед своими стоптанными ботинками. Не нужно нарываться. Не нужно встречаться с ним глазами.

«Тихая и незаметная. Тихая и незаметная», — затвердила я про себя, как мантру, пробегая очередной круг. В этом была моя единственная стратегия выживания. Стать тенью. Стать никем.

На десятом круге ноги подкосились сами собой. Земля ушла из-под ног, мир опрокинулся, и я с глухим стухом грохнулась на сырую, утоптанную землю. В ушах стоял оглушительный звон, а в легких тлели последние угольки воздуха. Мимо, тяжело дыша, промчался Сто пятый. Его взгляд, полный тупого, звериного торжества, на мгновение скользнул по мне. Надо же, какой герой — обогнал девчонку.

Стиснув зубы до хруста, я поднялась. Каждый шаг отдавал болью в мышцах, и предательская влага застилала взгляд. Я снова заковыляла, превращая бег в жалкое, уродливое подражание движению.

— Сто шесть, достаточно. В казарму.

Голос командира прозвучал ровно, беззлобно, и от этого становилось только хуже. Не гнев, не одобрение — ледяная, тотальная усталость. Будто я — надоедливая муха, которую он наконец отмахнул рукой.

Я не удостоила его взглядом. Не проронила ни звука. Просто развернулась и поплелась прочь. Длинное, металлическое укрытие десятого отделения маячило впереди уже не тюрьмой, а желанным укрытием в этом аду.

Единственной мечтой было рухнуть на свою койку, вжаться в тонкое, вонючее одеяло и провалиться в небытие. Мне было плевать на липкую грязь на униформе, на едкий запах пота, исходивший от меня. Я была на пределе. Тело требовало отдыха — сна, который стёр бы всё, хотя бы на пару часов.

Я с трудом отодвинула тяжелую конструкцию, служившую дверью, — металлические листы, грубо прикрученные к ржавой арматуре. Шум, царивший в казарме секунду назад — гул голосов, скрежет, — оборвался на полуслове. Я шагнула внутрь, и на меня обрушилась стена полной тишины. Все сразу уставились на меня. 

Мужчину, с койки по соседству, скривило отвращение.

— Я уж думал, тебя на кухню определили, —сипло бросил он. — Там бабам самое место.

По помещению прокатилась волна сдержанного, одобрительного смеха. Не присоединился к ним только «Солнышко». Он сидел на своей кровати, уставившись в пол, словно пытался стать невидимым.

Я просто закатила глаза, истощение перевешивало даже гнев. Не глядя на них, я дошла до своей койки и рухнула на неё лицом вниз, как подкошенная.

Блаженная пустота сна накрыла меня с головой, как тяжёлое, но желанное одеяло. Жёсткие доски под тонким матрасом, отсутствие подушки — всё это растворилось в бездонной усталости. Тело, доведённое до предела, наконец-то отключилось, и ничто не имело значения.

Пока в мою спину не впились тысяча ледяных игл.

Я резко подскочила на койке, содрогаясь от шока. Холодная вода залилась за шиворот, промокшая одежда липнула к коже, а с волос струились ледяные ручейки. Сознание металось в тумане, не в силах понять, где я. Пока взгляд не наткнулся на злорадную рожу лысого. Он стоял над моей кроватью, с пустым ведром в руках, и его тупое лицо расплылось в ухмылке.

— Умойся, ущербная. От тебя за версту воняет потом и гнилью, — сипло прошипел он.

Что-то во мне надломилось с тихим хрустом. Не страх, не унижение — слепая, всепоглощающая ярость, застившая глаза кровавой пеленой. Тишина и покорность? Нет. В этом аду тебя съедят заживо, если не показать клыки.

Я молниеносно поднялась на ноги и с рывком прыгнула на него, повалив с ног. Он грохнулся на спину с глухим проклятьем, опешив от такой реакции. Он по всей видимости ждал от меня слёз, покорности.

Пока этот урод приходил в себя, я со всей дури врезала ему кулаком в лицо. Удар пришёлся точно в переносицу — хруст кости отдался в костяшках пальцев коротким, влажным щелчком.

Из его ноздрей хлынула тёмная струя крови, растекаясь по щекам и губам. Но его чёрные, пустые глаза не выразили боли — лишь дикий, хищный блеск. Ему словно понравилось.

Ответный удар последовал мгновенно. Он швырнул меня с себя, я ударилась спиной о чужую койку и, пытаясь отползти, поняла: бой только начинается. И пощады не будет.

— Все видели, что это она первая напала? — поднявшись на ноги, он широко раскинул руки, апеллируя к толпе. Его голос был громким, уверенным, как у зазывалы на представлении.

Казарма ответила гулким рёвом одобрения. Он победно ухмыльнулся, обнажив зубы, испачканные кровью, стекавшей с носа. Его улыбка была кровавой и хищной. Он медленно двинулся в мою сторону, и каждый его шаг отдавался в тишине, наступившей после общего крика.

Долго думать было некогда. Я подскочила на ноги, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Я была готова драться. Да, наши весовые категории были несопоставимы — он был высоким и жилистым, а я — щуплой девчонкой. Но в его худобе была змеиная гибкость, а в моей — отчаяние загнанного зверька. Это могло сыграть мне на руку, если только он не вырубит меня одним ударом.

— Ох, вы только посмотрите! — он фальшиво рассмеялся, и его глаза, словно у голодной акулы, блестели мокро и неприятно. На его гимнастерке я наконец разглядела номер: сто два. — Она собирается со мной драться. Ну давай, попробуй. Я тебя одной левой размажу по полу.

Он встал в уродливую, но устойчивую стойку, сжав кулаки с привычной практичностью человека, который делал это не раз.

Выбора не было. Отступить, струсить — значило подписать себе приговор на каждую последующую ночь. Проиграть было не так страшно, как сбежать. Пусть он изобьёт меня до полусмерти, пусть моё лицо превратится в кровавое месиво — но я хотя бы попытаюсь дать сдачи.

Я бросилась вперёд, пытаясь использовать свой малый рост: пригнулась, нырнула под его замах и с разворота ударила в солнечное сплетение. Удар был слабым, как щелчок по броне. Он лишь фыркнул, и его локоть, точный и жёсткий, пришелся мне по затылку.

В глазах взорвалась белая вспышка, мир поплыл и зазвенел. Я потеряла ориентацию, едва устояв на ногах. Но инстинкт заставил меня отпрянуть — как раз в тот момент, когда его кулак со свистом рассек воздух на том месте, где секунду назад была моя голова.

И тогда он пошёл в настоящую атаку. Его длинная нога с силой, не оставляющей сомнений, взметнулась вверх и впечаталась мне в грудь. Воздух с хрипом вырвался из легких, и я отлетела на несколько метров, ударившись спиной о ножки чьей-то койки. Адская, разрывающая боль сковала грудную клетку. Чёрт, я не могла вдохнуть. Мир поплыл перед глазами, а в желудке поднялась тошнотворная волна.

Я лежала в проходе между кроватями, беспомощная, как раздавленный жук. Он не дал мне и секунды, навалившись сверху всем весом. Его кулаки, твердые как булыжники, принялись методично, с мерзким хрустом, долбить по моим рёбрам. Я закричала — нечеловеческий, животный вопль, вырвавшийся помимо воли. Боль была настолько всепоглощающей, что стирала всё остальное.

— Пой, пташка! Пой! — его голос сипел у самого уха, слюна брызгала мне в лицо. — Мне нравятся твои крики!

Он был в исступлении, безумен, и каждый удар приходился в одно и то же место, углубляя агонию. Я пыталась прикрыться руками, но это было жалко и бесполезно, словно травинка пытается остановить падающий камень. Во рту появился солоноватый, металлический привкус крови.

— Прекрати! Хватит! Ты убьешь её! — чей-то отчаянный крик прорвался сквозь гул в ушах.

Внезапно тяжесть с моих ног исчезла. Я еле поднялась на локтях, чтобы увидеть, как Рыжик, с лицом, искаженным яростью, вцепился в Сто второго сзади. Его локоть мертвой хваткой сдавил шею обидчика, другая рука усилила хватку. Его ноги обвились вокруг ног противника, не давая тому сбросить себя. Лицо Сто второго сначала побагровело, глаза вылезли из орбит, полные дикого ужаса и непонимания. Он беспомощно пытался хватать ртом воздух, а потом его взгляд закатился, и тело обмякло.

Рыжик с отвращением отшвырнул его от себя. Безжизненное тело дёрнулось в нескольких конвульсиях — неприятное, пугающее зрелище. Но через пару секунд грудь Сто второго слабо задышала. Жив. Но побеждён.

Рыжик тяжело дышал, поднимаясь на ноги. В казарме повисла гробовая тишина. Все смотрели на него не с насмешкой, а с леденящим ужасом. Никто не ожидал такого от тихони.

Он быстро подошёл и протянул мне руку. Я взяла её, но острая, пронзительная боль в рёбрах заставила меня согнуться пополам и закашляться.

— Покажи, что он сделал, — его голос дрогнул, и руки, такие холодные, потянулись к застежке моей гимнастерки, пытаясь приподнять мокрую ткань.

Я резко шлёпнула по его ладоням, отбрасывая их прочь. Боль от движения пронзила бок, но ярость была сильнее.

— Не смей,— выдохнула я, и в голосе прозвучала не просьба, а приказ.

Он сжал челюсти, на скулах выступили белые жгуты, но отступил. Вместо этого его рука осторожно обхватила мои плечи, помогая подняться с грязного пола. Он усадил меня на край моей койки, и я тут же скукожилась, прижав колени к груди в тщетной попытке сдавить, усмирить разгоравшуюся в рёбрах боль. Слёзы предательски подступали к глазам, но я впилась зубами в нижнюю губу, заставляя их уйти. Я не стану. Не перед ними.

— Спасибо, — прошептала я так тихо, что слова едва долетели до него. — Но это ты зря. Сейчас вернутся его дружки, и нам обоим крышка.

— А что, по-твоему, мне нужно было сделать? — он тихо выдохнул, и в его глазах заплясали злые искры. — Стоять и смотреть, как он забивает тебя до смерти?

— А кто я для тебя? — прохрипела я, и каждый звук отдавался в груди новым ударом ножа. — Мы знакомы день. Не стоит лезть в такую мясорубку из-за меня. Я сама нарвалась. Это моя вина, не твоя.

Он резко мотнул головой.

— Не хочу это слышать. Лучше покажи, что он успел тебе сделать,— его настойчивый взгляд снова упал на мою гимнастерку, и в нём читалась не праздное любопытство, а настоящая тревога.

— Успокойся, Солнышко. Я в порядке, — я выдавила из себя что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Уголки губ дёрнулись от боли, а в глазах стояла серая пелена.

В этот момент на полу зашевелился Лысый. Он закряхтел, словно поднимая непосильную тяжесть. Его глаза распахнулись, в них плескался животный ужас. Он инстинктивно схватился за горло, на котором уже проступали красные следы, и его взгляд, полный ненависти и страха, уставился на моего защитника.

Сто второму понадобилось несколько попыток, чтобы подняться на ноги. Он пошатнулся и, не говоря ни слова, быстрыми, неуверенными шагами покинул казарму. Неясно было, побежал ли он за подмогой к своим приятелям или просто боялся второго раунда с внезапно ощетинившимся Рыжим.

Давление в воздухе спало. Гробовая тишина сменилась натянутым, приглушённым гомоном. Все разом принялись за свои дела, не глядя в нашу сторону, словно только что не наблюдали за тем, как человека чуть не забили насмерть.

Моя койка и одежда всё ещё были мокрыми. Ледяная влага проникала сквозь ткань, неприятно холодила кожу, но притупляла ноющую боль в рёбрах, и в этом было своё извращённое облегчение.

— Перестань притворяться, — его голос прозвучал умоляюще. — Дай я помогу. Я же вижу, как тебе больно.

Жалость в его глазах, яркая и неприкрытая, бесила меня сильнее любой боли. Я зло взглянула на него, стиснув зубы.

— Просто не трогай меня. Оставь в покое.

С трудом, сквозь волны тошноты и боли, я развернулась лицом к стене, отворачиваясь от его взгляда. Ненавижу. Ненавижу эту жалость.

Он тяжело вздохнул — звук полный бессилия и досады. Я почувствовала, как он поднялся с моей кровати.

Боль из острой, разрывающей превратилась в тугую, тупую волну, накатывающую с каждым движением грудной клетки. Я дышала крошечными, поверхностными глотками воздуха, боясь сделать полный вдох. Внутри всё выло от боли, хотелось кричать, но я лишь стискивала зубы до скрежета, храня гробовое молчание. Сон, короткий и прерывистый, был не отдыхом, а еще одной пыткой, где боль была единственным сюжетом.

Внезапно сквозь гул голосов, словно лезвие по коже, прорвался хриплый голос командира. Послышались тяжёлые шаги, скрип коек — все смиренно поднимались на построение. Сквозь туман боли, окутавший сознание, я заставила себя подняться. Не выпрямляясь, почти скорчившись, я заковыляла к выходу.

Толкнув тяжелую, скрипящую дверь, я выбралась на улицу. Резкий ветер ударил в лицо, сорвав с губ тихий стон. Мои волосы, собранные в небрежный хвост, яростно бились по плечам.

Командир стоял спиной к нам, прибивая что-то к обугленному деревянному столбу. Монотонные удары молотка звучали как удары сердца этого проклятого места. Когда он развернулся, его взгляд, холодный и методичный, пополз по нашей неровной шеренге. Он скользнул по моей сгорбленной фигуре, задержался на мгновение.

— Ваша новая библия, — его голос был ровным, без эмоций, будто он читал прогноз погоды. Он указал молотком на ламинированный лист бумаги, пришпиленный к столбу. — Распорядок дня. Настоятельно рекомендую выжечь его у себя в памяти. С сегодняшнего дня ваша жизнь больше не принадлежит вам. Она измеряется свистками и приказами. Подъём, приём пищи, тренировки, отбой. Всё по минутам. Любое отклонение будет наказано.

Он обвёл нас взглядом, давая словам впитаться.

— Вопросы?— в его тоне ясно звучало, что вопросов он не потерпит.

Мы нестройной толпой двинулись к столбу. Листок с распорядком теперь был нашим новым законом. Совсем скоро нас ждали «теоретические занятия». Слово «учить» звучало здесь кощунственно. Для чего вдалбливать знания в головы тех, кого растерзают в первом же бою?

Я осторожно обхватила себя за плечи, стараясь не дышать слишком глубоко. Боль в рёбрах была тупой, навязчивой, как зубная, и не собиралась утихать. Рыжик стоял рядом, и его молчаливое сочувствие давило почти так же сильно, как и взгляд лысого. Тот ошивался в стороне со своей сворой, и его глаза, полные немой угрозы, буравили нас. Это было хуже всего. Из-за моей глупой вспыльчивости Келен теперь был мишенью. Зачем я тогда пнула этого урода? Маленький, ничтожный акт неповиновения, который мог стоить нам обоим жизни.

— Тебе нужно в лазарет, — тихо, не привлекая внимание командира, проговорил рыжик, не отрывая взгляда от расписания.

— Лучше подумай о том, что нам делать дальше, — отмахнулась я, с трудом поворачивая голову в сторону Лысого и его прихвостней. — Они это просто так не оставят.

Реальная проблема была не в сломанных рёбрах, а в том, что тень мести уже накрыла нас, и от неё было не спрятаться.

— Я справлюсь с ними, — заявил Рыжик, и в его голосе прозвучала наигранная, хрупкая уверенность. Я бы расхохоталась ему в лицо, если бы каждый смешок не отзывался в боку лезвием ножа.

— Серьёзно? — прошипела я, сжимая зубы. — Хорошо, одного ты взял врасплох. Но что ты будешь делать против трёх? Они не станут нападать на тебя по очереди. Они просто забьют тебя, как щенка.

Он отвел взгляд, и в этом мгновенном движении я увидела всё — тот же всепоглощающий страх, что грыз и меня. Но за ним упрямо тлела искра какого-то мальчишеского героизма. И неожиданно на меня накатила волна вины — тяжёлой, удушающей. Рыжик чем-то напоминал мне брата — этот же слишком упрямый взгляд, готовый скорее сломаться, чем согнуться.

— Придумаю что-нибудь, — пробормотал он, уже не глядя на меня.

— Нет, — мой голос прозвучал строже. Я взяла его за руку — не для утешения, а как знак договоренности. — Мы теперь в одной лодке. Я не позволю тебе одному разбираться с этим.

Келен слабо кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение.

Десятое отделение неспешно отправилось на занятия. Несмотря на боль, гнев и усталость, внутри меня шевельнулся крошечный огонёк любопытства: чему же нас собираются учить? Не тратя времени на раздумья, я последовала за своим отделением. Возможно, физически я была слабее многих в этом аду, но знания — это тоже оружие. Теория могла стать моим щитом и мечом, раскрыть секреты чудовищ, превративших нашу жизнь в кошмар.

Мы шли по узкой каменной дорожке, извивающейся между мрачных казарм. Впереди, словно призрак в молочной пелене, вырисовывалось главное учебное здание. Трёхэтажное, сложенное из серого, безликого бетона, оно нагоняло тоску своими квадратными маленькими окнами. Здание казалось не творением человеческих рук, а порождением самой этой ядовитой мглы.

Внутри нас встретило обширное, холодное фойе с голыми стенами. За одним из столов сидела женщина в строгой, серой форме. Огромные, толстые стёкла очков невероятно увеличивали её глаза, делая их похожими на два медяка. Она молча указала длинным пальцем на лестницу.

— Десятое отделение занимается с Первым и Четвёртым. Второй этаж, аудитория семь,— её голос прозвучал тихо и безжизненно, будто она сама была частью этих бетонных стен.

Как оказалось, у каждого отделения был свой путь, своя учебная программа. Мы были не просто стадом — мы были пронумерованными деталями в огромном и бездушном механизме, который методично перемалывал одних, чтобы шестерёнки других продолжали вращаться.

Тесная аудитория была забита до отказа — казалось, ещё немного, и стены начнут трещать под напором людских тел. Два других отделения уже успели занять все лучшие места, оставив нам лишь задние ряды. И, конечно же, первым отделением оказались те самые самоуверенные парни, с которыми нам уже «посчастливилось» встретиться в столовой и плестись в хвосте во время изнурительной пробежки на плацу.

Они сидели с идеально прямыми спинами, их плечи казались неестественно широкими, а взгляды — тяжёлыми и оценивающими. Они смотрели на нас не просто свысока. Их взгляды были лишены даже презрения — в них читалось холодное, безразличное отторжение, словно мы были не людьми, а случайным мусором, занесённым в их чистые, отлаженные ряды.

Мы расселись за грубыми деревянными партами, как послушные школьники на первом уроке. Я положила ладони на холодную поверхность парты, стараясь не горбиться и не показывать насколько мне больно. Келен устроился рядом, его поза была такой же скованной как и моя.

Я машинально поправила растрепавшийся хвост на затылке и с раздражением закатала рукава, которые с противным шуршанием тут же сползли вниз, скрывая кисти рук. С этой формой нужно было что-то решать — раздобыть ножницы и обрезать этот мешковатый хлам, пока я в нём не запуталась и не свернула себе шею на очередной пробежке. В этих бесформенных одеждах я чувствовала себя не просто уродливо, а нелепо, как ребенок, наряженный в одежду не по размеру.

Рыжик рядом нервно водил пальцами по краю парты, сжимаясь под тяжестью чужого внимания.

Мой взгляд упёрся в того, кто сидел во главе Первого отделения. На его груди красовалась вышитая цифра один. Так вот он, первый из новобранцев. Он не общался с соседями, его лицо было каменной маской полного безразличия. Он и правда считал себя лучше всего этого. Выше, сильнее, умнее. И на его надменном, отстранённом лице это читалось без слов.

И в этот момент он поднял взгляд неожиданно встречаясь с моим. Чёрт. Я мысленно выругала себя за неосторожность. Его тёмные, почти бездонные глаза на мгновение расширились от лёгкого, безмолвного удивления. Да, увидеть девушку в этом месте было сюрпризом.

— Эй, а эта девчонка-то что здесь забыла? — сиплый голос одного из первого отделения прозвучал как вызов, разорвав тишину.

Я инстинктивно сцепила пальцы под партой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Ещё одной драки, ещё одного унижения мне сейчас пережить было не под силу.

Но прежде чем я нашла что ответить, раздался спокойный, низкий голос Единички.

— А что, боишься, что в рейтинге обойдет? —он произнёс это с лёгкой насмешкой и снова бросил на меня короткий, оценивающий взгляд.

— Ещё чего! — фыркнул задира. — Да она тут и пары дней не протянет.

В чём-то этот наглец был прав. Я и сама не была уверена, что переживу грядущую ночь. Возможно, меня во сне прирежет лысый или кто-то из его приятелей. Когда я отправлялась сюда, я готовилась встретить смерть от клыков чудовища, а не от руки того, кто должен был стать товарищем по оружию. Горькая ирония судьбы сдавила горло.

Перед глазами встало лицо матери — её взгляд, полный безмолвного отчаяния, когда она провожала меня. Она уже тогда простилась со мной навсегда, зная, что с этой войны не возвращаются. Я резко тряхнула головой, отгоняя пронзительный образ. Нет. Нельзя поддаваться жалости к себе. Нельзя сдаваться. Я должна бороться. Если есть хоть крошечный, призрачный шанс вернуться домой живой, я обязана им воспользоваться. Может, главнокомандующий одумается и переведёт меня в медики... буду перевязывать раны.

— А мордашка-то у неё симпатичная, не смотря на синяк, — раздался очередной похабный комментарий из рядов Первого отделения. — Здесь, за неимением ничего лучшего, и такая сойдёт.

Тошнотворная волна отвращения подкатила к горлу.

«Молчи, — приказала я себе. — Не отвечай».

Моя внешность, эти черты, унаследованные от матери, всегда были проклятием, притягивая взгляды подобных существ. Серые глаза мамы, когда-то сверкавшие, словно начищенная сталь, теперь казались безжизненными — такими же, как мои сейчас. Тонкое лицо и изящные черты... После того случая в таверне, когда мужчина позволил себе вольности, залез мне под юбку и прижал к стене, мне захотелось изуродовать собственное лицо.

Но прежде чем я успела перевести дух, раздался спокойный, но не терпящий возражений голос Единички.

— Заткнись, Сэн.

Наступившую тишину разорвало не звонком, а тяжелыми, мерными шагами в дверном проеме. В аудиторию вошел мужчина, чей вид заставил содрогнуться даже самых наглых. На нем была строгая серая форма, сидевшая на нем как влитая, но все внимание отнимало его лицо. Через все лицо, от виска до самого подбородка, тянулся жуткий, багрово-сливовый шрам — глубокий и неровный, будто плохо сросшаяся рана от когтей какого-то неведомого зверя. Левый глаз, на который пришелся шрам, был почти белым, затянутым жутким бельмом. Его короткие волосы были седыми, как пепел, и добавляли ему лет десять, но не старости, а некой вечной, окаменевшей усталости. Однако то, как он шел — с прямой, негнущейся спиной, с неоспоримой властью в каждом движении, — исходила такая концентрация силы и воли, что воздух в комнате стал осязаемым.

Он дошел до кафедры, обвел аудиторию своим единственным живым глазом, холодным и пронзительным, и его голос прозвучал низко и глухо, будто доносясь из-под земли.

— Я — майор Вейл. — Пауза, позволившая имени и его облику сложиться в единое, пугающее целое. — Вы здесь для того, чтобы научиться не сражаться. Вы здесь для того, чтобы научиться выживать. А для этого вы должны знать своего врага лучше, чем самих себя. На моих занятиях вы не будете маршировать. Вы будете изучать историю падения нашего мира, биологию тварей, что выползли из Глубин, и находить их слабые стороны. Забудьте всё, что вы знали. Ваша прежняя жизнь кончилась. С этого момента ваш единственный враг — это туман, и ваше единственное спасение — это знание, которое я вам дам. Если, конечно, вы достаточно умны, чтобы его усвоить.

Его единственный глаз, холодный и всевидящий, как у старого орла, медленно обвел аудиторию, вымеривая, взвешивая каждого из нас. Казалось, он читал не только страх на наших лицах, но и сами мысли. Затем он тяжело опустился на стул, и тишину нарушил лишь шелест пожелтевших бумаг в его руках. В этой тишине я поймала себя на мысли, что мне до боли хочется узнать больше о том, что отняло у меня отца, что медленно убивало брата. О монстрах, что внушали страх всей Этерии. И да, мне было жгуче любопытно услышать правду об «Избранных» — этих живых орудиях, одним из которых был наш командир.

— Семь лет, — его голос был низким и разбитым, будто наждачная бумага. — Семь лет мир пытается оправиться от удара, который мы сами на себя навлекли. Мы дали им имя. «Бризмы».

Он сделал паузу, дав нам прочувствовать это слово. Оно висело в воздухе, холодное и чуждое, как лёд на коже.

— Это не просто имя. Это приговор. Наш приговор. Потому что мы их и выпустили. — Он снова встал и подошёл к карте, его палец лег на запад, на иззубренную линию гор. — Серые Хребты. Глубочайшие шахты Империи. Мы копали так жадно и так глубоко, что проломили потолок над бездной. Первый прорыв произошёл именно там, в глубине, куда не проникал свет. Мы разбудили то, что спало под нашими ногами миллионы лет.

Его единственный глаз прищурился:
— И теперь Бризмы, эти порождения тьмы из самых недр, выползают на поверхность. Больше всего от Бризмов страдаем мы, Этерийцы. Ведь мы — стражники у ворот, которые сами же и распахнули. И я буду с вами откровенен: большинство из вас не переживёт финальный экзамен. Вы — расходный материал в войне, которую мы проигрываем с самого первого дня.

В его словах не было ни капли надежды, только вина и груз невыносимой правды.

Серый свет, пробивавшийся сквозь запылённые окна, казалось, впитывал в себя все звуки, оставляя после лекции гулкую, тревожную тишину. Нам вручили краткие справочники — тонкие учебники, от которых веяло холодом официальных отчётов о смерти. Известных видов Бризм было не больше двадцати, но эта цифра обманывала. С каждым днём их становилось больше. Майор Вейн рассказывал, что они эволюционируют, приспосабливаются к нашему климату, а некоторые... некоторые и вовсе научились принимать человеческую форму. От одной этой мысли по коже бежали ледяные мурашки. Мерзкие твари.

— Ты чего застыла? — Голос «Солнышка» вырвал меня из мрачных раздумий. Он прислонился к стене рядом, и я вздрогнула, едва не выронив справочник. Обложка с размытым силуэтом чего-то многоного и клыкастого ужасно улыбалась.

— Да так, засмотрелась, — пробормотала я, с силой закрывая книгу. — Боюсь, после прочтения не смогу уснуть. Хотя, исходя из нашей ситуации, бессонная ночь — не самое страшное.

— Всё будет хорошо, — прошептал он, и в его глазах заплясал озорной огонёк. — Я кое-что раздобыл, пока ты слушала майора.

Он ловко приподнял край гимнастёрки, и на мгновение я увидела не просто худое тело в белой майке. За ремнём, аккуратно заткнутая, пряталась заточка — настоящая, с коротким лезвием, отполированным до зеркального блеска.

— Где ты её взял? — я резко запахнула его форму, озираясь по сторонам. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Стащил у одного парня из четвёртого отделения, того, что сидел неподалёку, — ухмыльнулся он, словно совершил не детскую шалость, а геройский поступок.

Я грубо ткнула его кулаком в плечо и тут же застонала, схватившись за бок. Боль в рёбрах вспыхнула ослепительной звездой.

— С ума сошёл? Мало нам врагов в своём отделении, ты решил завести ещё и из четвертого? — прошипела я, подхватив его под локоть и потащив к выходу. Он не сопротивлялся, его глупая улыбка не сходила с лица.

— Да откуда он узнает? — бодро ответил он.

— Ладно, забудем, — я притормозила, переводя дух. Боль отступала, сменяясь холодной язвительностью. — Но тебе хватит смелости? Всадить её кому-нибудь в глотку? Продрать кожу, чтобы брызнула кровь? Запачкать свои чистенькие ручки?

Он нахмурился, и улыбка наконец сползла с его лица. В его взгляде промелькнуло что-то твёрдое, чего я раньше не замечала.

— Если ты намекаешь, чтобы я отдал её тебе, — он высвободил руку и посмотрел на меня прямо, — то не дождешься.

— Ого, ну просто гроза десятого отделения, — я фыркнула, и в голосе прозвучала обида, которую сама не могла объяснить. — Смотри не поранься, Солнышко.

На самом деле, я и сама сомневалась, что смогла бы совершить нечто такое. Стоило лишь представить остекленевший взгляд Сто второго, тёплую кровь, бьющую из его горла... Меня отшатнуло от этой мысли с такой силой, что подступила тошнота. Да, он урод, но смерть... Это уже слишком.

— Я просто припугну их, ясно? — Келен посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью. — Чтобы знали, что у меня есть чем ответить. Только и всего.

— Хороший план, — я не смогла сдержать сарказма. — Главное, чтобы он не обернулся против тебя же.

Он был как большой ребёнок — высокий, но ещё не огрубевший, не познавший мир во всей его жестокости. В его ореховых глазах не было той привычной грязи и отчаянности, что была у меня. Он всё ещё верил в людей. 

Тем временем наше отделение, словно по невидимому сигналу, двинулось в сторону, противоположную нашей казарме.

— Куда они все пошли? —растерянно спросила я.

— Хотят избежать давки после ужина и сходить в общую душевную сейчас. Я тоже пошёл, — бросил он через плечо и почти побежал, догоняя остальных.

— А мне как быть? — крикнула ему вдогонку, но он лишь беспомощно пожал плечами, скрываясь за спинами других.

Вопрос о мытье встал передо мной во всей своей неудобной остроте. Я не могу пойти с ними. Это... немыслимо. Нужно найти командира, выяснить, где и когда моются девушки с кухни, и попробовать присоединиться к ним.

Но сейчас единственное, чего я хотела по-настоящему, — это рухнуть на койку и не двигаться, чтобы тупая боль в рёбрах хоть ненадолго отступила. Решение отложить ужин и душ пришло само собой. Я медленно поплелась обратно к казарме. 

Тишина в казарме была гнетущей, неестественной. Ни единого голоса, ни скрипа койки — лишь густой, влажный воздух, вязкий, как болотная жижа. Внутри царила та же мёртвая пустота. Даже наш вездесущий командир отсутствовал.

Словно тень, я добралась до своей койки и медленно, со стоном, опустилась на сырую, холодную ткань. Матрас не просох, от него тянуло затхлостью и плесенью. Сон настиг меня мгновенно и безжалостно. Тяжёлый, беспамятный, без сновидений.

Его прервал резкий звук — тяжёлый сапог, грубо шаркнувший по бетонному полу прямо у моего лица. Я вздрогнула и распахнула глаза. Передо мной стояли лишь чьи-то ноги в грязной, потрёпанной форме. 

— Чего ты впрягаешься за эту дрянь? — сиплый голос сто второго прорезал тишину. — Сам видел, она первая бросилась. Я прощу тебе ту подлянку со спины, если сейчас же свалишь.

Я с трудом приподнялась на локтях. Рыжик стоял перед моей койкой, закрывая меня собой. В его вытянутой руке блестела та самая заточка, остриё было направлено в сторону лысого.

— Видишь это? — голос Келена дрожал, но не от страха, а от ярости. — Ещё шаг, и оно будет торчать из твоего горла.

— Кишка у тебя тонка, молокосос, — огрызнулся сто второй.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, впустив в казарму ледяной ветер и нашего командира. Он замер на пороге, его белые волосы, слегка растрепанные , казалось, светились в полумраке. Он не кричал. Он просто вошёл, и пространство вокруг него сжалось, наполнившись тихим, хищным гневом.

Движением, слишком быстрым для глаза, он оказался между ними. Рука в чёрной перчатке мелькнула в воздухе.

Два коротких, звонких звука прозвучали почти одновременно. Сто второй крякнул, непроизвольно схватившись за затылок. Келен ахнул, выронив заточку, которая со звоном отскочила под мою койку.

— В моём отделении не дерутся, — голос командира был тихим, но каждое слово падало, как камень в бездну. Его серо-зеленые глаза, видели нас насквозь. — Здесь учатся выживать. Следующий, кто поднимет руку на своего вне тренировок, будет иметь дело со мной. Лично.

— На выход. Если у вас ещё есть силы для драк, я найду им применение.

Он даже не повысил голоса, но его спокойная, абсолютная уверенность в послушании была страшнее любого крика. 

Командир повернулся ко мне, его взгляд на мгновение задержался на моём лице.

— Сто шесть, достань заточку из-под кровати, — приказал он.

Ох, чёрт. Я постаралась не морщиться, поднимаясь, но когда наклонилась и потянулась за заточкой, боль пронзила меня с такой силой, что я схватилась свободной рукой за бок. Звук, похожий на шипение, вырвался из моих губ, а по лбу скатилась капля пота.

Когда я поднялась на ноги и протянула ему заточку, он не сразу взял её из моих рук. Его глаза впились в моё лицо.

— Что у тебя там? — указал взглядом на мой торс командир.

— Ничего, — выдохнула я, отводя глаза. Мне не нужно было его лечение, его внимание, этот пронизывающий холод, что исходил от него. Он не был человеком, а я не хотела оставаться наедине с тем, что скрывалось под этой красивой оболочкой.

Он медленно кивнул, словно уже всё поняв. Забрав заточку, он развернулся и направился к выходу. На полпути его рука щёлкнула по выключателю. Лампа погасла, и казарма погрузилась в кромешную тьму. 

Я втягивала воздух медленно, через силу, ощущая, как каждый вдох обжигает лёгкие не только болью, но и страхом. Пока зрение не привыкло к темноте, я сидела на краю койки, вжавшись в стену, каждый мускул напряжён и готов к удару. Приказ командира — всего лишь слова. Кто знает, послушают ли его приятели сто второго?

Это место сводило с ума, заставляя чуять опасность в каждом шорохе, в каждом приглушённом вздохе. Несколько раз я проверила карманы, нащупывая хоть что-нибудь полезное, но они оказались пусты. Зрение медленно привыкало к темноте, постепенно выхватывая из мрака силуэты мужчин. Никто не приближался ко мне — все были поглощены тихими разговорами.

Без Рыжика было пусто и тоскливо. За этот день я успела привыкнуть к его присутствию, к этой наивной, но искренней опеке. С ним было... спокойнее.

Внезапно один из силуэтов качнулся в мою сторону. Мужчина, кажется, сто четвёртый, но я могла ошибаться, наклонился так близко, что я почувствовала его затхлое дыхание.

— Как проснёшься завтра, иди и умоляй главнокомандующего перевести тебя, — прошептал он, его слова сливались с общим гомоном. — Иначе тебя просто прирежут во сне. Этот парень... я его знаю. Даос из моей деревни. Он настоящий психопат. Просто так он тебя не оставит.

— Командир уже пытался, — сухо ответила я, словно это могло что-то изменить. Словно я сама не понимала безвыходности своего положения.

— Тогда выбери время и отправь родным прощальное письмо, — бросил он с такой простотой, что у меня сжались челюсти до хруста.

— Без вас разберусь, что мне делать, — резко шикнула я, не в силах сдержать дрожь. Слишком правдивые слова ранили сильнее кулаков. Пугать маму, прощаться с ней заранее... у неё и без меня проблем хватает. О, святая богиня...

— Дурная ты баба, — дернулся он от моего тона, но не отстал. — Я тебе совет даю, как человек поживший. Есть ещё один вариант — заполучи покровительство. Только не от этого мальчишки-рыжего, он и себя-то защитить не в состоянии.

Мысль о покровительстве повисла в воздухе, густая и неприятная. Но что я могла предложить в уплату кроме собственного тела? Больше у меня ничего и не было. Нет. Это не выход. Это просто другая форма пытки.

Ворча что-то бессвязное под нос, я улеглась на сырую койку, не сводя глаз с тёмных силуэтов, что копошились в казарме. Сон не шёл. Была лишь тьма, боль и гнетущее ожидание того, что грядёт.