Портрет (не) моего героя

– И приказал тогда Павел Сергеевич двери в подземелья запереть накрепко…

Стоявший неподалеку от меня мальчишка, который клевал носом, встрепенулся. Одно дело, когда описываешь добывание железной руды и строительство плотин. Другое – жуткие истории про “русского Дракулу”.

– Прикол! – кровожадно обрадовался вихрастый молодой человек, щелкая почти без остановки фотоаппаратом, – И че? Затопил там проверяющего?

Такое ощущение, что медаль за это выдал бы известнейшему промышленнику времен Екатерины. Одна маленькая проблема только: машину времени до сих пор никто так и не изобрел.

– Нет. Коршаков был хитрым и умным человеком. Зачем убивать того, кого хватятся в столице? Лучше в прямом смысле смыть улики. Затопил дальнюю часть подземелий своих вместе с крестьянами-чеканщиками.

– А ты говорил, что скучно будет! – громким шепотом восхищался за моей спиной юный турист, – Бабка языком мелет, точно сама этого Кошакова видала.

Я чуть поморщилась. Никакого воспитания у современной молодежи! Но этот мальчишка хотя бы голос понизил, а то некоторые в лицо громко мне возрастом тычут. 

Не могут фамилию запомнить, которую за экскурсию несколько десятков раз повторила, да и не увлекаются ничем, кроме “Тиктоков” своих. О чем говорить можно с ними, если история своей страны для них – пустой звук. А какие “талантливые” люди песни современные пишут!

– И не наказали даже?! – охает полная женщина в голубой панаме. 

– Под покровом ночи все делали. А с утра если и хватились, то поди знай сколько тех подземелий было-то. До сих пор в разных частях нашего Гуся-Железного возьмут, да часть катакомб откопают. 

– Века идут, а как богатеи над бедняками издевались, так все и осталось, – вздыхает моя собеседница, – Вадик, щелкни-ка меня на фоне этого “шедевра”.

Я отхожу в сторону от экскурсионной группы, поджимаю губы и кручу бейджик в пальцах. Можно подумать! 

Да, не Москва и не Питер. Всего-то поселок городского типа в Рязанской области. Зато со всей страны приезжают в эти края Троицкую церковь посмотреть.

До недавнего времени я гордо рассказывала про усадьбу бывшего хозяина наших земель “русского Дракулы” Павла Коршакова. Показывала отреставрированные колонны у входа, говорила, что можно сюда приехать лечиться.

В “Гнезде коршуна” был санаторий для детей. Места у нас хвойные, воздух свежий. Речушка Гусь, опять же, рядом. Но несколько лет назад здравницу закрыли, а здание оставили ветшать. 

– Бедненько тут, конечно, – вздыхает хрупкая девушка. Опустив на нос очки, смотрит на обветшалое жилище “железного короля” таким взглядом, точно присматривает его для загородной резиденции.

Который раз за день борюсь с раздражением. И, если быть честной перед собой, с болью в ногах. 

Ладно тебе, Ольга Петровна, не с причала же в Константиново идешь. Вот там тебе валидол бы не помог в твои годы. Лестнице на второй инсульт бы разбил.

Люди любят сплетни и ужасы. Пока идем обратно к теплоходу, все живо обсуждают кровожадность “кровопийцы”. Про то, что я несколько раз повторила “по легендам”, все так и забыли.

В шестьдесят семь уже не побегаешь веселой, активной девчушкой, как бы тебе не хотелось. Но отбивать все чаще звучащие намеки нашего директора о том, что пора дорогу дать молодым, становится труднее с каждым днем.

Помотайся сперва на своих двоих до причала, оттуда – к автобусу, дальше по Погосту, деревеньке нашей местной с церквушкой красивой. От Погоста в Гусь-Железный обратно. А вечером еще в Касымове экскурсия.

На робкую попытку заметить, что молоденьких экскурсоводов так не гоняют, ответ один: “Не нравится – уходи на пенсию”. На “ты” прямо. По-хамски. 

А дома мне что делать? Сидеть и в телевизор глядеть? Смотреть как над нашей историей и кино еще издевается? Спасибо, на работе хватает. Вот только на работе привыкла уже. Одно дело люди считают, что кофе и чай с древних веков на Руси пили, другое – по телевизору такую ересь видеть.

После рассказа про Ханскую мечеть у меня болит челюсть, а до этого просто ноющие ноги отваливаются. Права наша директор, как не крути: на пенсию пора.

Пусть мороз по коже бежит, пусть всю жизнь экскурсоводом проработала. А куда деваться? Не вынесут же меня ногами вперед с работы?

Сегодня шустрая, молодая Леночка довозит до дома. Который раз благодарю небеса, что есть другой человек из Рязани. Трястись на наших автобусах почти три часа до дома – задача не из легких.

– Как Вы тут без меня, Павел Сергеевич? – спрашиваю я, отпирая дверь. 

Увидела бы сейчас меня наша директор, отправила не на пенсию, а в желтый дом. Стоит раздражающая ее бабка, икры себе растирает, стонет сквозь зубы и с пустотой в квартире разговаривает. 

А, быть может, кота так назвала? Кто Барсиком зовет, кто Рыжиком. Почему Павлом нельзя? Точно! С ума сошла на старости лет: коту имя человеческое дала. Да и с отчеством еще!

Вот только как Дымок меня оставил, никого больше не завожу. Собаки тоже нет, попугаев не люблю. Экзотических животных дома не понимаю вообще. Пусть на природе живут! 

Муж? Был, да сплыл. Тут уж чья вина не скажу: что его, что меня дома не бывало. Детей общих не нажили, квартира родителей мне осталась. Он к другой ушел, а я и не плакала особо. Так…глупость.

– Кровопивец Вы, говорят. Неужто не только с девками разврату придавались, но и кровь из них пили?

Со стены на меня взирает портрет мужчины с каштановой бородой. Темные глаза, кажется, смотрят в душу. Усмешка кривит губы хищным оскалом. Точно сказать хочет: “Ума ты лишилась, дура старая, такое спрашивать?”
___________________________________________________________________
Лестнице на второй инсульт бы разбил - Ольга Петровна имеет ввиду путь с причала до села Константиново. Вверх идут деревянные, длинные лестницы. Подниматься по ним долго и тяжело.
Наша Ольга Петровна

          Портрет П.С. Коршакова

Портрет этот передавался, по семейной легенде, более двухсот лет старшему в роду сыну. Вот и мой отец получил в свое время от своего отца, а тот – от своего. А на мне род Никитиных прервался, выходит.

У Леночки есть от моей квартиры ключи. Договорились, что когда отдам концы, она придет и заберет в музей это произведение искусства. И даже завещание я написала, чтоб никто больше на реликвию не позарился. Пусть будет в родном музее. Лене я верю. Она девочка с принципами, продавать на сторону не будет.

Пусть многим нравится считать Коршакова злодеем. Никто не вспоминает при слове “Дракула” великого полководца. Только мышей летучих да вампиров. Если уж до такой степени люди искажают реальность…

Что с девицами забавлялся, да порой с перебором, наш “Дракула”, в то прекрасно верю. А сейчас кто при власти не любит молодых и красивых? Кто любовь не покупает? 

А вот что пыточная была у него в подземельях, проверяющих побегать за собой заставлял, да кровь крестьян пил вместо воды… глупости все это. Сын купца, которому сама государыня титул пожаловала. Как тут злым языкам было ядом  не истекать? Купчишка какой-то в люди выбился! Богаче многих известных родов!

Про то, что крестьян грамоте учил, жертвовал деньгами и товаром, коль нужда была кому, о том забывают все. Или просто не знают. 

Завод такой создал, что до сих пор работает? Про это ни гу-гу. Куда интереснее сплетенки обсуждать, многоженство его, наложниц кучу. Точно сами со свечкой за плечом промышленника стояли, рот открыв.

Хотя, быть может, я немного пристрастна. Так уж получилось, что особой теплоты и любви от родителей не чувствовала.

Отец злился, что не мальчиком родилась, матери не до меня было. Только дедушка на колени сажал, рассказывал об истории родного края. А на стенке в комнате его портрет висел. Нарисованный мужчина точно со мной истории слушал.

Могла подбежать к деду, уткнуться в его пушистую, мягкую бороду. Все горести в нее выплакать. Как Катька делиться не стала яблоком в детском саду, как я коленку разбила, когда от собаки соседской убегала. Даже как Колька с Анькой целовался, позабыв, что на свидание меня пригласил.

А потом дедушки не стало. В груди образовалась дыра, заткнуть которую было нечем. Родители отмахивались только, когда пыталась горестями своими молодыми с ними делиться. А он всегда слушал. Коршаков.

Сроду никому не рассказывала, что боль свою всю изображению знаменитого земляка пересказываю. А собеседник он хороший: не говорит, что накрутила себя сама. Сопли-то, мол, подбери и дальше иди. Молча слушает, глазами черными блестит, как агатами.

Да и Дымок любил на тумбе под портретом дремать. Животные чувствуют, коль в человеке червоточина какая. Пусть человек тот и несколько веков как мертв.

– А через три дня мне в Погост, – говорю едва слышно. В тишине вечера эта фраза неожиданно проходит по коже неприятным холодком. Точно себе смерть кличу.

Тьфу ты! Совсем ума лишилась! Да я всех молодых переживу! Семидесяти еще нет. А что устала, точно мешки тяжелые таскала, так в отпуск пора.

Завариваю себе чай, достаю печенье с шоколадом. Слабость такая одолевает, что впору прямо сейчас спать лечь. Я и лягу. Чай только попью. А голова тяжелая какая. Сама на стол клонится. Пять минуток только подремлю…

***

– А ну, Дуська, вставай! Кому сказываю-то, ну!

– Еще пять минуточек, – сонно бормочу, дергая ногой. Терпеть не могу, когда меня кто-то трогает, когда сплю.

– Чей-та еще? – изумляется мужской голос, – Каких еще уточек? Ежели приболела слегка, то отцу перечить можно?!

Ольга Петровна, глаза открой! Во-первых, у тебя в квартире посторонний мужчина. Во-вторых, он утверждает, что он – твой отец. 

Да не приведи Господь! Хоть и уважаю отца, но посмертно же. Кто ж захочет, чтоб покойники с могил вставали?!

С трудом фокусирую зрение на склонившемся надо мной заросшем бородой мужике. Пытаюсь очки нашарить на тумбочке. Да вот оказия – их нет, как и самой тумбочки.

– Очухалась, мухоблудница! – скрещивает на крепкой груди руки мужик, – Тебя в птичнике заждались, поди. А еще ягода, говорят, поспевает в этих…как их…

Великан морщит лоб, явно пытаясь вспомнить слово. А я падаю на пол с узкой лавки, больно приложившись локтем о земляной пол. 

– Вы кто? – трясу головой и отползаю к уже знакомой лавке. Умудряюсь теперь стукнуться о нее головой. В теле ломота, в висках давит, а за чашку воды отдала бы сейчас последнее.

Даже слово “мухоблудница” пропускаю мимо ушей. Ну любит мой хмурый оппонент историю. Так раньше ленивых людей называли. Возмутилась бы, если б голова не была занята мыслями о том, куда нелегкая меня занесла.

Неожиданно даже для себя делаю шаг вперед и вцепляюсь мужику в рубаху. Домотканый холст. Точно из музея какого взял или сам сделал. Во “Времена и эпохи” я попала, что ли? Заявок не подавала на участие, да и куда мне в таком возрасте?

– Ты водицей в лицо плесни и иди давай, – великан неуклюже гладит меня по спине. Точно стесняясь, быстро отходит, прикрикивает, чтобы поторапливалась.

– Управляющий уж неделю кружит. Не подводи, Дуська! Лютует сейчас Павел Сергеич, как девчонка вновь народилась. Всех под плеть подведешь!

Я с трудом понимаю его слова. В отражении стоявшего на высоком колченогом табурете ведра с водой вижу свое лицо. С испариной, слегка покрасневшее. Молодое. Красивое. Не мое.
___________________________________
Евдокия

– Дуняшка! – ахает появившаяся на пороге дородная женщина. Суетливо протирает о фартук руки, бросается меня обнимать.

– Очнулась, доченька! Мы уж с отцом думали… – она охает и прижимает ко рту руку. В ее голубых глазах закипают слезы, лезет на щеку непослушная светлая прядь.

– Ну, ну, – ворчит мужчина, – Совсем вы, бабы, ума не имеете! Ладно в горячке билась когда, а сейчас чего рыдать-то?

– И то правда, – женщина подходит ближе, щупает мой лоб. 

Я в таком шоке, что не делаю даже попытки отойти, отодвинуться.

– Жаром еще горишь. Ох, плохо. Да барин злом исходит, на ком гнев сорвать ищет. А не к добру еще, Господи прости, день рождения царицы. Иди, Дусенька, в теплицы эти. Помоги девушкам ягоды собрать, потом уж в птичник отправишься. 

– В теплицы?

Опускаю взгляд на грубую рубаху. Под ней ничего нет. Ума я лишилась, видимо: волнует меня больше, что в таком виде из дому выйду, а не то, где оказалась.

– А ну, отец, иди лошадей поить! Не ровен час Павел Сергеевич беса своего черного оседлать захочет, а тот не готов. Да и в невестах девка-то! Сраму перед отцом родным в исподнем казаться!

– Не трещи, сорока! – морщится “отец”, – И правда, пора мне. Ты Дуньку проводи. Не нравится она сегодня мне. Не отошла еще от горячки.

– Отведу, свет мой! Как не отвести, – кивает женщина, роясь в ворохе сваленных на очередную лавку вещей.

– Смотрите мне тут. Ты с барином не дури, Дуня! Ладно я, но у него коль: “Ты кто?” спросишь…– богатырь машет рукой и выходит из небольшого домика, скрипнув дверью.

– Осунулась, бедная моя, – вздыхает “мать”, одевая на меня поношенное платье через голову. Словно кукла, позволяю ей крутить меня из стороны в стороны, одернуть наряд и подвязать поясом, больше похожим на кусок веревки.

– Надо бы тебе сарафан справить новый. Да барышня наказала нарядов пошить, выдохнуть некогда. Когда ж Павел Сергеевич ее в город-то возьмет, на выданье уже. Пошли!

– Подождите! Я никуда не…

– Корзинку держи. Потерять еще ее не хватало! Мишка голову снимет, коль потеряешь. Пойдем, горе мое!

Пытаюсь тормозить пятками о земляной пол. Куда она волочит меня без обуви?

Рядом с порогом стоят лапти.. Не успеваю надеть и удивиться, что не натирают ноги, как наперсница уже тащит меня по деревне.

– На поправку пошла, Аксинья, девка? – спрашивает щурящийся на солнышко старик, когда мы пробегаем мимо.

– Молитвами твоими, Илья Иванович. Малахольная еще, но вон уж в сад помогать идет.

– Это хорошо. Барину только на глаза пусть не кажется. Злой он, спасу нет. 

– Благодарствуй за предупреждение. Идем, Дуняшка!

Я покорно волочусь следом, смирившись с судьбой. Да и устраивать истерику на виду у всей деревни не хочу. Вот только вокруг ни машин, ни столбов электрических, ни привычных глазу вытертых дачных треников. Барин, лавки, пол земляной. Что это? Где же я очутилась?!

– Умницей будь, не перечь! Ну, с Богом! 

Аксинья быстро осеняет меня крестом и вталкивает в витые ворота. За ними – большой, красивый сад с плодовыми деревьями. Поодаль стоит несколько странных длинных конструкций со стеклянными крышами. Это и есть “теплицы”?

– Явилась! – окликает меня высокая девушка с пышной каштановой косой. Хмурит широкие брови, поставив руки в бока.

– Явилась, – эхом отзываюсь я.

– Без тебя уж ягоды собрали, “торопыга!” За смертью своей тебя буду посылать. Ладно уж, скажу Михайле, что с нами собирала. Барину только лукошко отнеси. Да побыстрее! Государыне на день рождения подарок. Касаться не смей!

Поднимаю корзинку с “ягодами”. Не знала, что к ним теперь причисляют и ананасы. Острый край листика “ягоды” больно колет мне палец. С тихим “Ой” смещаю руку ближе к середине ручки.

“Барину отнеси”. А показать где тот, которого все именуют “барином”? И не распросишь никого: как пытаюсь хоть рот открыть, так и мимо все пробегают. Каждый делом своим занят.

Тяжеленная корзинка какая! И большая. Кто придумал хрупкой девочке, в теле которой я внезапно оказалась, такую ношу тяжелую давать.

– Ай!

Словно соглашаясь со мной, раздается треск. Корзинка ломается, оставляя в руке только ручку. Ананасы весело катятся по пыльной дороге, заставляя в досаде закусить губу.

Ладно. Соберу их в корзинку, оставлю ее где-нибудь на видном месте, а сама пойду искать того, кто мне все объяснит. Вот только найду ли?

“Ягоды” колют пальцы, но я методично собираю их. Как и куда тащить слегка помятый и грязный дар императрице? Про это потом подумаю.

– В пыли валяется, стало полагать, тот подарок, в Петербург который поедет?

Глубокий, бархатистый бас принадлежит тому, в чей сапог уперлась носом, охотясь за последним ананасом.

– Вымыть их, вытереть насухо, грязи и не останется, – отзываюсь беспечно, укладывая в корзину последнего беглеца.

– Так и скажу императрице, коль у той песок на зубах скрипеть будет. А побитые, потому что кони их везли шибко.

– Ну вот и…

Рука с массивными перстнями хватает меня за плечо и грубо поднимает на ноги. Спиной ударяюсь о каменную стену находящейся неподалеку постройки. От неожиданности, удивления и боли перехватывает дыхание.

А, рассмотрев наконец мужчину, я забываю вовсе как дышать. Герой с нашего семейного портрета пытается убить меня взглядом черных, горящих гневом глаз.