После измены. Приручить босса

— Тебе просто нужен хороший мужик! Да-да, Ксюш! Такой… чертовски сексуальный! Охренительный! — Катька, моя коллега и лучшая подруга, яростно жестикулирует, пытаясь передать, насколько потрясающим он должен быть. Потом с кривой усмешкой добавляет: — А не этот твой Антон.

Я закатываю глаза. За три года я привыкла: Антон ей не нравится. Причём не потому, что он сделал что-то плохое. Я и плохого-то про него не говорила ни разу. Она просто невзлюбила его.

— Антон и есть хороший мужик, Катюш, — в который раз пытаюсь унять её энтузиазм в отношении моей личной жизни. — Мы давно вместе. Я не собираюсь его менять на другого.

Она морщится, делает глоток из любимой кружки с котиком. У нас короткий обеденный перерыв — скоро опять за кассу.

— Это не мужик, Ксюш. Это унылое нечто. Даже слово "мужик" к нему нельзя применять.

— Неправда! Он просто... творческая личность. Ничего ты не понимаешь, — вздыхаю и машинально мну бумажный салфетку, в надежде хоть как-то сбросить напряжение.

Катька смотрит на меня, как воспитательница на наивную школьницу. Тот же взгляд, что и тогда, когда нам было по пятнадцать, и мы делили комнату в интернате.

— "Творческая личность"? Это сейчас так лентяев и инфантилов называют?

— Да не лентяй он! Просто... ему нужно вдохновение, чтобы работать. Ему нельзя как нам — "от звонка до звонка".

Звучит так, будто я себя уговариваю, а не ей объясняю.

— А-а, поэтому ты пашешь с утра до ночи, чтобы он мог... медитировать в чатиках с "великими писателями"? — показывает пальцами кавычки, словно приговаривает. — Сколько он написал за последний год?

— Он пишет! Просто настоящая книга... она не штампуется, как хлеб в пекарне. Она создаётся годами.

Кажется, я говорю в точности как сам Антон. 

— А жрать хочется каждый день, причем годами. Коммуналка, аренда, еда — всё на тебе. Когда ты себе что-то покупала, Ксюша?

Я напрягаю память, хмурюсь.

— В прошлом месяце! Платье... Кажется... — Катя скрещивает руки на груди. Я сдаюсь: — Ладно, не платье. Я только хотела его купить. Но потом увидела рубашку. Антону очень идёт. И скидка была такая… соблазнительная. Когда бы я ещё смогла?

Она разводит руками — мол, ну вот. Очередное доказательство.

А мне обидно. Я ведь люблю его. Забочусь. Хочу, чтобы он смог писать спокойно, без бытовых забот. Пусть это и значит, что мне приходится тянуть лямку за нас обоих. А что делать, раз мне досталась вот такая творческая личность? Не бросать же. Он без меня как маленький ребенок. 

— Часть? — перебивает Катя. — Это не часть. Это всё. Полное его содержание. Ты пашешь шесть через один, по одиннадцать часов, а он даже посуду не помоет.

— Не правда. Вчера он приготовил ужин.

Самой смешно. Но признаваться, что она права, даже самой себе сложно. Сколько раз я рб этом думала. И ему намекала. Но у Антона всегда есть аргументы в оправдание.

— Ужас. Сенсация! Что на него нашло?

Я знаю, почему она так говорит. У неё совершенно другой характер — огонь, ураган. Мужики за ней бегают толпами. Она — из тех, кто никогда не позволит содержать себя. Или содержать кого-то. Но ее за то и ценят.

А я… другая. Не красавица, не ураган. С детства привыкла выживать. Серая мышка. Хотя на самом деле — рыжая. Но сейчас не совсем.

Антон не любит мои натуральные рыжие волосы. «Слишком вызывающе», — говорит. Приходится краситься в русый.

— У нас был романтический вечер, — выдыхаю я, будто этим можно всё объяснить.

— Серьёзно? — Катька чуть не роняет чашку. — И что, даже секс был?

— Тише ты! — зашикав, озираюсь. Не хватало, чтоб нас услышали другие продавцы. — Нет. Секса не было.

И мне от этого... не по себе. Очень.

Что-то не так. Мы не касались друг друга уже месяца три. Как соседи. Или родственники. Или чужие. Не то чтобы мне очень хотелось... Но это ненормально.

— Ха! — ликует Катька. — Это уже не тревожный звоночек, Ксюша. Это колокольный набат. По твоей личной жизни.

— А что мне делать? Я же не могу его изнасиловать, — криво усмехаюсь, не представляя подобного. — Он весь в книге. У него вдохновение. Я не могу отрывать его, пока он в потоке.

— Ксюш… ты серьёзно сейчас? — её голос становится вдруг тихим. — Ну не глупая же. Ты же понимаешь, что у твоего Антона, скорее всего, кто-то есть?

Я замираю. Мне больно это слышать. Потому что... я и об этом сама уже думала.

Но я спрашивала. Он клялся. «Ты — единственная».

И я ему верила. А как не верить? 

— Нет, Кать. Не думаю. Тут что-то другое. Может, я просто… ну, не такая, как надо?

Она долго смотрит на меня. Слишком долго. Потом выдыхает:

— Не такая? Да ты себя вообще в зеркало давно видела? Тебе отдохнуть надо. Ты бледная, как моль. Глаза потухли. Ресницы, как у пыльной куклы.

Я невольно смотрю на себя в зеркало, висящее напротив. И будто вижу впервые. Катя права. Я не просто устала. Я — погасла.

— Слушай, Ксюх. Завтра у тебя выходной. Потрать его на себя. СПА, прическа, макияж. Купи красивое бельё, пойми, что ты — женщина, а не рабочая лошадь. Соблазни своего Антона, раз так любишь. Но если даже после этого он ничего не захочет… ну, сама знаешь, куда его послать.

Я киваю. Сначала робко. Потом чуть увереннее.

Проблема есть. И её надо решать. Не уходить, не обвинять и не посылать, разумеется. Но и не игнорировать.

Пусть это будет мой маленький эксперимент.

На следующий день с лицом решительно-сосредоточенным, как у самурая перед боем, — мчусь в ближайший бюджетный салон. Проверено: цены демократичные, а страсть к переменам — бесплатная.

Массаж идет первым. Молоденькая девочка с неуверенными руками и сосредоточенной моськой мнёт мне плечи, и я впервые за долгое время просто… отпускаю. Мозги отключаются, тело размягчается. Хочется мурлыкать.

Следом — маникюр. Я с тоской смотрю на свои пальцы и думаю, что если я сегодня вечером соблазню Антона, то не последнюю роль сыграет тот самый нюдовый лак с названием “Невинный флирт”.

Хотела ещё педикюр, но… зажмотилась. Финансовый комитет во главе с моей совестью взбунтовался. Пусть ноги отдыхают отдельно.

И вот, кульминация — парикмахер.

Она распускает мои волосы и слегка морщится, будто перед ней кастрюля с позавчерашним супом.

— Корни отросли. Будем красить? В тот же цвет?

Смотрю в зеркало. Блеклая. Уставшая. Но в глазах — огонёк. Сегодня я — женщина с миссией. Я соблазню Антона. Впервые за сто лет.

Но для этого нужно нечто большее, чем просто шампунь и улыбка. Нужен шок-контент. С выносом мозга.

— А давайте в другой цвет! — выпаливаю громко и сама пугаюсь своей спонтанности.

Мастер сует мне палитру. Я долго вожусь, как школьница перед контрольной: блонд? Нет, не успею. Буду сначала жёлтая, как невротичный цыплёнок. А мне нужно — бах! — и эффект.

Взгляд падает на рыжий. Почти как мой натуральный. И сердце замирает.

Антон терпеть не может, когда я рыжая. Не потому что плохо, а потому что, цитирую, «слишком вызывающе. Рыжая — бесстыжая».
Именно! Вот она — моя стратегия.

— Этот! — тычу пальцем, как Наполеон на карту.

— Прекрасный выбор, — одобряет мастер. — У вас такие необычные глаза. Рыжий их только подчеркнёт.

Я аж дрожу от возбуждения. Хочется, чтобы он увидел. Чтобы замер. Чтобы долго молчал… а потом не выдержал.

Проходит ещё пару часов, и я не могу оторваться от зеркала. Эта женщина с горящими глазами и рыжим вихрем — это я. Новая версия. Апгрейд 3.0.

Осталось дело за малым. Найти одежду. Нет, не так — найти образ, от которого мой мужчина упадет в обморок.

Врываюсь в магазин. Теряюсь между вешалками. То коротко, то скучно, то слишком строго. Всё не то. Моё внутреннее “фем-фаталь” ворчит и топает ножкой.

Звоню Кате. Она — как Бэтмен, только с хайлайтером. Приезжает через двадцать минут и сразу берёт ситуацию под контроль.

— Ксю, платья — в топку. Ты меня слышала вчера? В топку.

И тянет меня в отдел нижнего белья.

Я, как школьница, хихикаю и пытаюсь сопротивляться, но она уже вытаскивает из недр витрины… это. Красный пуш-ап и стринги. Чёрт.

— Вот оно. Это он запомнит. Даже если вы потом разведётесь — на всю жизнь.

— Да ты с ума сошла… Это ж как минимум двадцать процентов моей премии!

— Зато шестьдесят процентов успеха.

Краснею. Соглашаюсь. Подхожу к кассе с выражением обречённого героя.

— Ты справишься, — Катя хлопает меня по плечу. — А если нет — продадим это бельё через инет. Я тебе сторис сниму.

После магазина — к ней домой. Последний штрих — макияж. Я прошу сделать нейтрально, она скалится:

— Сегодня мы идём в бой, а не на собрание. Сексуальность на максимум!

В зеркале — незнакомка. Губы алые, глаза сияют, рыжие волосы обрамляют лицо. Если он меня не захочет… я не знаю, кем он вообще был в прошлой жизни. Монахом?

Я молчу. Боюсь. От страха аж голова кружится.

— Эй! — щёлкает Катя пальцами. — Я не знаю ни одного мужика, который бы отказался от такой красотки. Он либо твой, либо полнейший… ну, ты поняла. Всё будет хорошо, Ксюха.

Я киваю. Она подаёт мне бежевый тренч.

— Наденешь прямо сверху. И никакой одежды больше. Джинсы забудь. Явишься домой — и хоба!

Смеюсь сквозь тревогу. Такси уже едет. Катя уходит на кухню, я переодеваюсь. Смотрю на себя в зеркало. Господи… я в этом белье? Серьёзно? Я?

Сумку хватаю, как щит. Плащ запахиваю, будто скрываю опасный артефакт. Такси ждёт.

Сколько я сегодня денег потратила? Сколько сил ушло? Надеюсь, всё не зря.

Надеюсь… он всё ещё мой. Иначе — придётся перекраситься обратно. В монашеский серый.

Захожу в квартиру. Тихо. Антон дома — это видно сразу. Его куртка брошена на спинку кресла, ботинки стоят у порога, как всегда вразброс. Похоже, он никуда и не собирался.

Я замираю, сжимая ручку сумки. Вчера успела всё подготовить — и ужин, и уборка, и даже вино в холодильнике. Хотела устроить вечер. Признание. Новую точку отсчёта. Вот только теперь мне страшно.

Снимаю плащ и тихонько иду на кухню. В голове — тысячи сценариев. Как он увидит меня в этом белье — и с ума сойдёт от желания. Как он притянет меня к себе, будто в первый раз. Скажет, что соскучился. Что не может без меня. Что всё наладится…

Открываю холодильник. Где бутылка? Я же оставляла вино. Холодное, хорошее, на вечер.

Пусто.

Что?

Оглядываюсь. Вижу бокал в раковине, бутылка полупустая на столе. Он уже открыл. Уже пил.

В голове всё ещё не складывается в тревогу. Просто... неприятный осадок. Смахиваю его, как муху со щеки. Ерунда. Главное — не дать сомнениям испортить момент.

Беру два чистых бокала, наливаю. Вино льётся, как кровь. Горьковатый запах, тонкая дрожь в пальцах. Всё готово.

Вдох, выдох.

Ты справишься. Ты красивая. Ты сильная. Сегодня всё изменится.

Подхожу к его комнате. Свет горит. Приоткрываю дверь — и застываю.

— Да, детка... ещё… — доносится его голос. Низкий. Хриплый. Возбуждённый. Это не мой Антон. Чужой. Как из фильма для взрослых. Только это не фильм. Это он.

Сердце бьётся в горле, будто хочет вырваться наружу. Я делаю шаг, открываю дверь шире… и вижу.

Он сидит перед ноутбуком. В одних трусах. Спина напряжена, рука под столом… А экран… Господи, экран. Там женщина. Обнажённая. Милая. С фальшивой улыбкой и поддельными стонами. И он ей что-то отвечает, смеётся.

Я не могу дышать.

— Плохой мальчик, — слышится из колонок.

— Да, да… — повторяет он шепотом, прикусывая губу.

Бокал выпадает из руки и разбивается с таким звоном, будто рушится весь мой мир.

Антон вскакивает, оборачивается. Его глаза дикие. В них не стыд, не вина — паника, будто я застала его не за предательством, а за кражей конфет.

— Ты чего дома?! — орёт. — Ты же должна быть на работе!

Смотрю на него и не узнаю. Это не тот человек, которого я любила. Это не тот мужчина, которому я готова была простить всё.

Молчу. Не могу выдавить ни слова. Стою в красном белье, обнажённая и униженная, как будто я — актриса с экрана, а не живая женщина, которая старалась, которая любила. Ощущение — будто на меня вылили ведро помоев. Липких, вонючих. Прямо на лицо. Прямо в душу.

— Ксюха, стой! Это… это не то, что ты подумала!

Не то?

Не то?!

А что тогда? Ты на благотворительном стриме? Помогаешь бедным девушкам повысить самооценку? Презентация по работе? Благотворительное порно? Медитация на груди студенточки?

Слёзы жгут горло. Ноги ватные. Я даже не злюсь — мне мерзко. Грязно. Хочется содрать с себя кожу, сжечь это бельё, забыть, что я вообще когда-то любила этого человека.

Разворачиваюсь. На автомате хватаю Катькин плащ, заворачиваюсь в него, как в спасательный круг, как в кокон. Но что он спасает — тело? Достоинство? Остатки здравого смысла?

И я даже не чувствую себя героиней дешёвой мелодрамы, которую застали врасплох. Нет. Это хуже. Гораздо. Это не любовница под кроватью. Это не чужие стринги в бардачке. Это экран монитора и то, что он перед ним делал. И то, на кого он это делал.

Он кричит что-то вслед. Пытается догнать. Слышен его топот.

А я бегу. Куда — неважно. Лишь бы подальше от этого экрана. От этой комнаты. От этой себя.

— Ксюша, пожалуйста! Это просто дурацкий сайт! Просто весело! Ну, ничего же не было! Я ж тебя не изменил!

Нет. Ты предал. Опозорил. Выкинул.

Вырываюсь на улицу, будто из задымлённого дома. Глотаю воздух. Мне нужно пространство. Свобода. Ветер. Что угодно, только не его руки, не его оправдания, не его липкая ложь.

Он уже не мой. Я это поняла.

— Ксения! — орёт он. Прямо из подъезда. Голос всё ближе.

​​​​​​НЕТ. Я не могу. Не хочу. Просто... нет.

Оглядываюсь. Куда бежать? Он догонит. Сейчас вылетит, начнёт объяснять, оправдываться, обвинять, умолять — всё разом. Я не выдержу. Сломаюсь. А я не хочу ломаться у него на глазах.

И тут я вижу чёрный автомобиль. Стоит чуть поодаль. Может, это судьба?

Возможно, это бредово, но я кидаюсь к нему, не думая. Дёргаю ручку — и она открывается.

Влетаю внутрь, падаю на пассажирское сиденье, хлопаю дверью.

За рулем мужчина лет тридцати с хвостиком, в тёмной рубашке, с загорелыми руками и лицом, которое можно чеканить на монетах.

Он поворачивается ко мне. Темная бровь приподнята, взгляд цепкий. Зелёно-карие глаза. Красивые до абсурда.

— Эм… Вы кто?

— Пожалуйста, — говорю, дрожа, — просто увезите меня отсюда. Куда угодно. Только подальше. Очень прошу!

Руки сами складываются в мольбе, как у ребёнка. Мне плевать, как я выгляжу. Психованная? Пусть. Главное — спастись.

Он смотрит секунду. Другую. Внутри меня всё вибрирует от напряжения.

И тут в дверь машины врезается что-то тяжёлое.

Я вздрагиваю.

— КСЕНИЯ! — орёт Антон. — Ты что, охренела?! Вылезай оттуда немедленно! Я тебе говорю! Ты всё не так поняла!

Я вжимаюсь в сиденье. Мужчина рядом... Нет, он не зол. Он в бешенстве просто... Сейчас выйдет и порвет нас обоих. Но что хуже — вышвырнет меня прямо в руки Антону. Нет, только не это.

Мужчина вздыхает — коротко, как будто устал не от ситуации, а от всего этого мира. И неохотно, лениво даже, выходит из машины. Не спеша. 

Будто сейчас обойдёт капот, распахнёт мою дверь и велит Антону забрать свою истеричную, надоевшую бабу.

Замолкаю и слежу за каждым его шагом. За тем, как он расправляет плечи, как вальяжно, поправляет дорогущий пиджак. Движения выверены, как у хищника, которому некуда спешить: добыча и так на месте.

Он подходит к Антону. На его фоне мой благоверный — какой-то хилый, жалкий дистрофик. Я только теперь понимаю, насколько он мелкий. Мужчина, вышедший из машины, выше, массивнее, как будто состоит из других материалов. Из тех, что не гнутся.

Я и представить себе не могу, как бы в иной ситуации села в эту машину добровольно. Тут внутри — совсем другой мир. Но… пока я всё ещё здесь.

Мужчина обходит машину и взглядом окидывает пассажирскую дверь, в которую Антон врезал ногой.

Сейчас то держится за ручку, будто боится, что я сбегу. Его пальцы белеют. Мужчина смотрит на него. И на секунду замирает.

Я вижу, как глазах Антона мелькает тень опасения.

— Руки убрал от машины, — произносит хозяин авто.

Тихо. Совсем не повышая голос. И от этого — только страшнее. Эти слова звучат, как приговор. Без эмоций. Без лишнего шума. Просто — приговор.

И, конечно же, Антон заводится. Как по нажатию кнопки в нём просыпается наглый ублюдок, которого я когда-то уже видела. Однажды.

— А то что? — бросает он с вызовом.

Узнаю этот тон. Года два назад, когда мы выбрались с его друзьями в кафе. Он напился, стал отвратительно наглым, провоцировал всех подряд. Тогда во мне что-то замерло. Но я забыла об этом — потому что больше он с собой никуда не брал.

Вот он и сейчас — тот Антон. Тот, которого я терпеть не могу.

Мужчина делает шаг вперёд. Резко, но всё равно как-то нехотя — будто тратит силы впустую. Его рука выстреливает, как змеиный укус. Хватает Антона за запястье, выворачивает — почти играючи. Без видимых усилий. Он просто знает, куда нажать.

Антон скуля падает на колени. Лицо перекошено от боли.

Однако жалости я не чувствую. Вообще ничего не чувствую. Всё будто отключено — эмоции, сочувствие, даже гнев. Словно кто-то выдернул вилку из розетки.

Осталась только мысль: меня пока не трогают. Значит, есть шанс, что он всё же меня увезёт.

Приём, видимо, был серьёзный, потому что когда мужчина отпускает руку, Антон уже не играет в героя. Просто сидит на тротуаре и ноет, потирая запястье и предплечье. Потом поднимает на меня злобный, ядовитый взгляд, полный ненависти.

А мужчина, не торопясь, обходит машину и садится рядом. Дверь закрывается с чётким, хищным хлопком. Но мы не трогаемся.

Проходит несколько секунд. Он словно чего-то ждёт.

— Ну что, так и будешь сидеть? Не пойдёшь утешать своего благоверного? — голос ровный, но в нём сквозит что-то насмешливое.

Воздух в салоне плотный — не просто от запаха парфюма или кожи, а от его… присутствия. Мужественного, уверенного, опасного.

Он переходит на «ты», хотя мы едва знакомы.

— Даже не собиралась, — отвечаю резче, чем планировала.

— А чего так? — усмехается уголком губ.

— Не ваше дело, — огрызаюсь. Хотя понимаю, что сейчас — не лучший момент для такого тона. Но внутри упрямство, протест: почему он говорит со мной вот так, будто знает меня? Будто имеет право? Его самоуверенность раздражает.

Он не злится. Не показывает этого, по крайней мере. Только губы чуть дрогнули.

— Тебе его совсем не жаль? Он ведь страдает. Обычно в таких случаях жёны резко пересматривают свои приоритеты.

— Совсем, — отвечаю. Прежде чем он успевает задать ещё вопросы, добавляю: — так вы можете меня увезти? Пожалуйста. Я заплачу.

Произношу и тут же понимаю: денег у меня с собой нет. Сумка осталась в прихожей. Да и наличных там почти нет — всё на карте.

Он бросает на меня короткий, колючий взгляд. И заводит двигатель.

— Пристегнись.

Я едва успеваю защёлкнуть ремень — машина срывается с места, оставляя позади Антона, жалкого, стонущего, злого. Его силуэт мелькает в боковом зеркале — и исчезает.

Я тупо смотрю в окно и пытаюсь прийти в себя.

— Где тебя высадить? — спрашивают меня через пару минут полной тишины.

Хочу сказать: «В аду». Но рот не открывается.

Внутри какой-то вакуум. И я — в нём. Молчу. Я просто не функционирую. Он говорит — а у меня в ушах как под водой.

Я не знаю, куда ехать. Домой? В это ублюдочное "гнездо", где лежит его рубашка и парфюм на полке в ванной? 

У меня больше никого нет в этом огромном городе. Разве что Катя. Но она сегодня работает допоздна. Да и мне совсем не хочется к ней ехать и признаваться, что Антон — го...вно.

Пожимаю плечами, давая понять, что мне всё равно. Где высадит — там высадит. Пусть сам решает. Хоть у чёрта в пасти. Поблуждаю по городу до темноты, потом всё же приползу к Кате переночевать.

— Давай я угощу тебя ужином, — говорит он, будто это самое рациональное предложение. Словно речь не о девушке, которая сидит, как пробитый мяч, с глазами, в которых уже даже слёз нет.

— Я похожа на человека, который хочет есть? — Ясно же: если сейчас дать мне вилку, я ею, скорее всего, ткну в себя.

— Нет. А зря. Хорошая еда поднимает настроение людям.

Сказал так, будто сам к людям себя не относит. Впрочем, да. Он же хищник. Питается исключительно сырым мясом на закате, запивая кровью врагов.

— Ну, по крайней мере, у тебя будет время остыть и всё обдумать. А мне нужно заехать в одно место. Решу там свои дела и отвезу тебя, куда скажешь.

Какая трогательная забота. Хищник с сервисом.

Понимаю, что звучит это как бред. Но выхода у меня особо нет. Смотрю в окно. Пасмурно. В любой момент пойдёт дождь. И что я буду делать? Без денег. Без крыши над головой.

— Хорошо. Мне, в общем-то, плевать. Везите куда хотите.

Правда — всё равно. Даже плевать, зачем ему это надо. После всплеска эмоций — полная апатия.

Гляжу в окно, замечаю: мы едем не в сторону центра, а к выезду из города.

Чёрт. Наверное, у нормального человека сработал бы какой-нибудь инстинкт самосохранения. Всё-таки: незнакомый мужик везёт незнакомую девушку куда-то — не знаю куда, не знаю зачем. А мне пофиг. Абсолютно. Лишь бы не домой. Лишь бы не думать о том, что произошло. Я пока не в состоянии решать, что делать дальше.

В общем, где нормальные люди включают тревожность, я включаю пофигизм.

Пусть всё идёт, как идёт. Он прав — мне нужно время.

Да и что он мне сделает? Вряд ли у него на меня какие-то коварные планы. У него баб, скорее всего, как шишек в лесу. Вряд ли ему такая мышь, как я, приглянулась. Скорее уж — пожалел.

Он ведёт машину спокойно, никуда не торопится. Я — тем более. Зачем спешить, если никуда не хочешь попасть? У меня больше нет пункта назначения. Ни физического, ни морального.

От скуки начинаю внимательнее смотреть на того, кто за рулём. Да уж. А я ему деньги предлагала? Ха-ха. Очевидно же — он ни в чём не нуждается. Это я дала маху. Ему бы и всей моей зарплаты не хватило на один ужин в его ресторане.

Интересно, хищники испытывают жалость? Сомневаюсь. Но других объяснений нет. Значит, всё-таки в нём есть что-то человеческое. Взять с меня явно нечего. Выгоды — ноль.

Мы выезжаем на трассу. В голове пусто. Ни одного плана. Ни даже желания их иметь.

Доезжаем до какого-то элитного посёлка. Белые заборы, камеры, таблички. Всё вымерло, будто декорации в фильме. И тут — ресторан. Прозрачный, как аквариум. Светится. На фоне моего внутреннего пепелища — как вызов.

Тогда до меня доходит: под этим тренчем на мне только красный кружевной комплект.

Ага. Шикарно. 

Впервые сквозь апатию пробивается что-то похожее на эмоции.

Но ненадолго. Мне снова становится пофиг. Хотя… Картинка в голове рисуется шикарная: он снимает с меня тренч — и весь зал охреневает.

Смешок сам срывается с губ. Мужчина бросает в мою сторону взгляд, но ничего не говорит.

Молча паркуется. Молча открывает мне дверь. Молча ведёт в ресторан.

Шагаю внутрь, как будто я — королева. Голая.

У входа он протягивает руку, мол, снимай. Как воспитанный. Как будто это обычный ресторан, обычный вечер, обычная женщина.

Замираю, не зная, как быть. Сделать эту эпатажную глупость — или сохранить хоть остатки целомудрия в его глазах?

— Снимай плащ, — говорит он наконец, решив, что я туплю и не поняла, чего он ждёт.

Я вцепляюсь в пояс.

— Не сниму.

— Почему? — искренне недоумевает.

— Потому.

Он морщит лоб, как будто я — математическая задача, которая вдруг говорит на китайском.

— Здесь не принято есть в верхней одежде, — терпеливо, как с идиоткой.

— Прекрасно. Тогда вызовите мне такси. Вернусь домой.

— К своему придурку? — спрашивает почти без иронии.

— Хоть и придурок, но мой, — выдавливаю. Саму себя этим ответом пришибаю. Но что-то внутри заставляет огрызнуться.

— Ладно. Пошли, — отвечает после паузы.

— Плащ уже не мешает?

— Плевать.

Ему и правда плевать. 

Он идёт первым. Я за ним. Никто не оглядывается, не комментирует. Видимо, тут или профессионалы, или просто все уже знают, что рядом с этим человеком — лучше притвориться мебелью.

Нас ведут к столику у окна. Он лучший. Конечно.

— Я отлучусь ненадолго. Посмотри пока меню, — говорит он. — Вдруг всё-таки проголодаешься.

Не отвечаю. Он уходит. Но замирает в нескольких шагах от меня и возвращается. Склоняется над столом.

— И всё же… Почему не снимаешь плащ?

Я смотрю в его глаза. Стеклянные. Чужие. Необычные.

И тогда, вдруг, изнутри поднимается странное. Я чувствую, как что-то… дёргается. Мелкая, гадкая искра. Последний огрызок гордости.

Все так же не отрывая взгляда, дерзко развязываю пояс. Развожу полы тренча в стороны. И говорю:

— Я могу и снять. Хотите?

«Посмотри пока меню», — сказал он, уходя.

Что ж. Может, и прав. Вкусная еда всегда считалась источником дофамина. Мозг радуется — настронние поднимается. Вдруг действительно поможет.

Открываю меню, тяжелое, в кожаной обложке. Кожа настоящая, дорогая. Как и все в этом элитном заведении. На обложке — тиснение, как на драгоценном фолианте, и мне кажется, что я держу в руках не меню, а священную книгу.

По ней видно, что я бы в жизни сюда не попала сама. Вероятнее всего, даже не узнала бы, что такое место существует. Что бывают, к примеру, такие вот официанты — молчаливые, с осанкой олимпийских богов.

Цен в меню нет. Значит — очень дорого. И если ты спрашиваешь цену — ты здесь по ошибке.

А я по ошибке. Во всех смыслах.

Хочу ли я что-то заказать? Будь у меня не такое убитое настроение, я бы, может, и оторвалась. Но, опять же, если бы у меня было хорошее настроение, меня бы здесь не было.

Я бы сейчас сидела дома, в пижаме, смотрела сериал или читала книгу о любви перед сном, пока Антон в соседней комнате переписывался в своих чатиках.

Единственное, что хоть как-то вывело меня из апатии — лицо мужчины, с которым я сюда пришла (или, скорее, который привёл меня). В тот млмент, когда я распахнула плащ…

Что там было в его взгляде? До этого момента он был холодным. Преобладал зеленоватый цвет, как мутный лёд. А потом… они потемнели. Как будто налились виски.

Внутри меня что-то сжалось — как от жара, или от страха, от… чего-то неосознанного. Меня буквально обожгло.

Но длилось это всего мгновение. Он отстранился. И просто смотрел, не моргая. Словно пытался понять — блефую я или действительно поехала кукушечкой.

— Смело, — произнёс наконец. Спокойно. Без тени смущения.

И вдруг я поняла: он смотрит не только на бельё. Он смотрит на меня. На то, как я держусь. Как не развалилась, хотя весь мой мир уже рухнул.

Меня передёрнуло — то ли от раздражения, то ли от возбуждения. Даже сама не поняла.

— Я скоро вернусь. Не убегай, ладно? — Тон у него был… нет, не мягкий. Он не из тех, кто уговаривает. Просто… попросил?

И я не сбежала. Осталась.

Не знаю, что даст мне это знакомство. Просто сижу и листаю карту вин. Как какая-то светская львица, выбирающая между бургундским и шампанским.

Ха. А может, и правда выпить немного?

Обычно я не пью. Антон не любил меня пьяную. Впрочем, я его тоже не очень.

Он говорил, что я «слишком дерзкая» и «озабоченная» под алкоголем. Мне так не казалось. Я просто немного расслаблялась. Чуть больше флирта, чуть меньше контроля. Хотела быть сексуальной. Ну как все. Говорят же, что мужчинам это нравится.

Только не Антону.

Зачем я вообще о нём сейчас думаю?

Хотя — ничего страшного. Мысли о нём теперь идут, как по параллельной прямой. Мимо. Не причиняя боли. Как будто кто-то влил в меня анестезию. Ты вроде знаешь, что с такой дырой внутри должно быть адски больно — но не чувствуешь.

Так и сейчас.

Подходит официант и спрашивает, буду ли я что-то заказывать. Я не думаю. Просто тыкаю в меню пальцем.

— Прекрасный выбор, — говорит он.

Через пару минут мне приносят бутылку вина. Я не знаток, но оно на удивление вкусное. Пьётся легко. Опасно легко.

И как-то слишком быстро, так, что когда мой незнакомец возвращается — полбутылки уже нет, а я уже на полбутылки в него влюблена.

Вспоминаю всё больше мелких деталей о том, почему Антон запрещал мне пить.

И вдруг понимаю настоящую причину. Жаль только, что так поздно.

Я не умею получать удовольствие от секса. Не умею расслабляться. Не могу — никак — испытать оргазм.

Только чуть выпив, я иногда могла отпустить себя. Хоть немного возбудиться.

Если трезвая я не требовала ничего, то в лёгком, почти фееричном состоянии — ждала. Надеялась, что «в этот раз получится». Хотела нежных прикосновений, ласки, чтобы он хоть раз задержался рядом и попытался — не просто сделать «своё дело», а подарить что-то мне.

А он… Ему было лень, он уставал. Получал своё и разворачивался ко мне спиной.

Чаще всего говорил, что я сама виновата. Что мне «вечно что-то не так». Что я — фригидна.

И, чёрт возьми, я поверила.

Я действительно начала думать, что со мной что-то не так. Что я — бракованная. Ни один мужчина не смог. Ни Антон, ни тот, что был до него.

Молчала, мучилась и корила себя. Пряталась в ванной и кусала губы, чтобы не закричать от отчаяния.

Никогда даже не допускала мысли, что это может быть не моя вина.

Однажды спросила у Кати. Она такой кипиш устроила — « Твой Антон не мужик! А ты у него, Ксюха, конфетка, просто невскрытая».

Я улыбнулась, поблагодарила — и больше никогда не заводила этот разговор.

Я читала статьи. Но закрывала глаза на те, где объяснялось, что проблема может быть в мужчине. Всегда останавливалась на тех, где вина — на женщине. Где «надо расслабиться», «настроиться», «понять себя».

Я пыталась. И ни разу не получилось.

Наверное мне проще было поверить, что я неисправна, чем доказать Антону, да и себе иное.

Внушила себе, что есть такие женщины, и я — одна из них.

А теперь… теперь вот сижу в красивом месте, с полупустой бутылкой, в красном белье под плащом — и тем взглядом, который до сих пор ощущаю на себе, будто незнакомец всё ещё здесь.

Почему я вспомнила об этом всём именно сейчас?

Может, из-за того взгляда? Обжигающего. Того, каким он провёл по мне от ключиц до живота?

Что-то внутри меня вспыхнуло. Дрожь прошла по позвоночнику, мурашки — по плечам, и внизу стало… горячо. Странно. Незнакомо. Но это было.

Дрожь. Мурашки. Тягучее, горячее что-то — под кожей.

Так, как не бывало никогда. Даже с вином.

Это… желание?

Но раньше оно ощущалось совсем иначе.

Он возвращается с тем же спокойным выражением лица, но я уже не та, что полчаса назад.

Полбутылки вина и поток воспоминаний перевернули меня, и теперь я вижу всё чуть по-другому. Чётче. Глубже. Горячее.

Накатывает лёгкая вялость. И в то же время — странная лёгкость. Как будто всё, что было сегодня — далеко. Или случилось с кем-то другим.

— Всё-таки пошёл, — говорит он. — Дождь.

Я смотрю в окно, капли стекают по стеклу, сливаются, бегут вниз. Весь внутренний дворик уже залит лужами, а я и не заметила. Будто небеса спешат смыть чью-то вину. Или мою. Или его.

— Любишь дождь? — спрашивает.

— Смотря какой. Только не когда босиком, в тонких туфлях и без зонта.

— А такой?

— Такой — да. Я в тепле, а он — там, за окном.

Замолкаем. Он делает заказ подошедшему официанту.

Минуту просто сидим. Я играю с бокалом. Он — с салфеткой, которую медленно крутит в пальцах.

Его руки… какие-то мужские до неприличия. Всё в них есть. И сила, и уравновешенность, и что-то дикое под кожей, будто спит, но может проснуться.

— Хочешь поговорить об этом? — произносит вдруг. Я вздрагиваю. Не от его вопроса — от того, как мягко он его задал. И сразу понятно, о чем.

— Не уверена, что ты хочешь это слышать.

— Попробуй. Я взрослый мальчик.

— Не знаю, есть ли смысл. Но… если коротко, я застала парня за виртуальным сексом. Случайно. Не вдаваясь в детали — было мерзко. — Он не перебивает. Слушает. Внимательно. Опершись локтем о стол, подперев подбородок рукой. — И в тот момент… что-то в голове щёлкнуло. Я вдруг всё увидела. Всё, чего не хотела замечать.

— Прозрение?

— Ну да. Только не с небес. А из ада.

Неожиданно отчетливо понимаю, что сижу напротив шикарного мужчины, который видит меня. Без утешений, без жалости. Просто смотрит. Слушает. Реагирует. Это так необычно.

Нам приносят заказ. В том числе вино, которое, к слову, уже почти закончилось. Он пробует и удовлетворенно кивает моему выбору. Ни слова упрека, что я уже приговорила одну.

— Разбираешься в вине? — спрашивает.

— Я… скорее честная. Если не нравится — не делаю вид, что нравится.

— Это правильная стратегия.

— Да?

— Особенно в жизни. В ней ведь много такого, что не нравится, но все делают вид.

— Как философски.

— У тебя разве не так? — Замечаю, как его голос меняется. Становится ниже, глубже. Почти интимно. Тягучий, будто мёд с подогревом. Словно он говорит уже не словами, а вибрацией. Каждое его «м-м» — мурашками по коже.

Он слегка улыбается. Не ухмыляется — улыбается. И смотрит не в глаза, а на губы. Или мне кажется? Наверное, кажется. Чёртово вино.

Разговор уходит в сторону. Мы обсуждаем вино. Еду. Погоду.

Он заказывает десерт — тёплый тарт с персиками и мороженым. Я сначала отказываюсь, потом ворую у него ложку.

— Это называется — лицемерие, — говорит он с притворной строгостью.

— Нет. Это называется — стратегическая дипломатия.

— Какие слова. Чем занимаешься в жизни?

Нехотя признаюсь, что продавец. Не жалуюсь, просто констатирую факты. С вызовом смотрю ему в глаза, ожидая разочарования. Но там нет ничего подобного.

— Я тоже живу работой. В бизнесе нет выходных. — Голос у него ровный, без тени жалости. — Мы чем-то похожи. Твой мир — это постоянная борьба за выживание. Мой — за власть. И там, и там — нет покоя.

— А как отдыхаешь? — спрашиваю в отместку.

Он моргает.

— От чего?

Я усмехаюсь.

— Ну… например, вечером. После всего.

Он задумывается всерьёз.

— Читаю.

— Книги?

— Статистику. Отчёты. Финансовые сводки.

— Развлекаешься, значит.

— А ты?

Пожимаю плечами.

— Я тоже давно не развлекаюсь, — вынуждена признать. Полчаса перед сном не в счет.

— Понимаю.

— Нет. Не понимаешь. — Куда там миллиардеру понять продавщицу из универмага.

— Нет. Понимаю. Просто… по-своему.

Я чувствую, как его взгляд скользит по мне. Не развратно. Не нагло. Просто… слишком внимательно. Плечи, шея, ложбинка между ключиц. 
Он ничего не говорит. Только смотрит. Смотрит так, что у меня внутри где-то в животе заводится моторчик.

Этот взгляд — не просто интерес. Это желание, спрятанное в мягкую ткань. Его голос становится ниже, в нём всё меньше повседневного.

И я впервые за долгое время позволяю себе откликнуться. Незаметно.

Меняется не только он. Меняюсь я. Как будто вино действительно что-то включило. Или это он. Или всё вместе.

Чуть подаюсь вперёд, волосы сдвигаются набок. Смотрю на него через бокал вина. Я — Женщина.

Он не спрашивает, как меня зовут. И я не спрашиваю его. Это… возбуждает. Словно мы — не мы. Словно этим вечером позволено больше, чем обычно.

Здесь, сейчас, за этим столом — нет прошлого. Нет паролей, фамилий, детей, разводов. Есть только дождь за окном, два бокала и мужчина, который становится всё опаснее с каждой минутой

​​​​​​Его голос снова звучит. Ещё ниже. Сквозь все разговоры, паузы и глотки я чувствую его. Его взгляд. Его дыхание. Его мужскую силу. И мою женску слабость в ответ.

В какой-то момент замечаю: я флиртую. Как-то… естественно. Без цели. Честно, легко. И мне это… нравится.

Просто дразню его словами. Поворачиваю голову так, чтобы волосы спадали на плечо. Чуть улыбаюсь на его реплики. Отзеркаливаю. И получаю в ответ этот тёплый жар.

Я чувствую, как меняется моя поза. Как я вдруг выпрямляюсь. Как в голосе появляется мягкость, которой я давно не пользовалась.

В этом нет никакой пошлости. Только напряжение. Ожидание. Притяжение.

Я замечаю, как он снова и снова смотрит на мои губы.

— Ты собираешься возвращаться домой?

Я качаю головой.

— Не хочу.

— Здесь, при ресторане, есть гостиница. Я могу снять тебе номер. Если хочешь. Чтобы не ехать. Просто чтобы ты отдохнула.

Сказано спокойно. Без подтекста. Но за этим голосом, за этими взглядами… всё уже почти решено.

— Просто?

— Просто.

Но это не звучит просто. Это звучит как приглашение в новую реальность, где всё будет по-другому.

Он наблюдает. Видит, как колеблюсь. Наверное, замечает, как мои пальцы сжимают ножку бокала. Как зрачки немного расширились.

Я делаю глоток. Плевать. Мысли путаются. В голове — ветер, как на балконе перед бурей. А он — как гроза. Слишком спокойный. И слишком опасный, потому что я на него так реагирую. Слишком красивый...

Реальность рассеивается, и остаётся только он.

Я делаю паузу, но тело знает ответ. Оно уже всё знает.

— Хорошо, — говорю. — Только переночевать.

Он кивает. Ни тени ухмылки. Только эта… уверенность. Такая, что я не чувствую себя глупо. Не чувствую себя слабой. Наоборот — будто заново собой.

— Пойдём? — ох уж этот бархатный голос, от которого у меня внутри срываются тормоза.

Он ведёт меня к стойке. Несколько фраз, номер оформлен. Я иду за ним. Не как за мужчиной. Как за решением, которое уже принято.

В холле нас встречает администратор. Несколько слов, ключ-карта, и он снова рядом. Не касается. Не торопит. Только направляет, жестом показывая на лифт.

Поднимаемся. Молча. Номер. Он открывает дверь. Пропускает меня вперёд.

Внутри — тишина. Стены приглушают звук дождя.

Нужно что-то сказать. Или… попрощаться. Или...

Он смотрит.

Я — тоже.

И он делает шаг. Ко мне. Не к двери.

— Я войду? — от того как он это говорит… по позвоночнику бегут мурашки. Чувствую их, чёрт возьми. Как будто тело проснулось.

Я не знаю, что должна ответить. Я не уверена, что это разумно. Но разум здесь больше не главный.

Его взгляд… он не оставляет мне шансов. Всё, что было сдержано, срывается. Без слов, без планов. Просто химия. Просто ток в воздухе. Просто его пальцы касаются моей щеки. А потом — губ.

Он смотрит мне в глаза. Не давая отвернуться.

Наклоняется.

Медленно.

А потом мир замирает.

Обещала вам проды каждый день, но вчера ужасно болела голова весь день. Зато теперь проды будут по утрам, так удобнее ❤️

Мир замирает, потому что его губы касаются моих.

Не нежно. Не деликатно. Не так, как я ожидала. А как будто он хочет меня всю. Немедленно. Без остатка.

Будто то, что сдерживало его весь вечер, сейчас рухнуло.

И я тону. Проваливаюсь в его жадность, в его дыхание, в его желание.

Сильные мужские пальцы сжимают мою талию так, словно он нашёл нечто, что долго искал.

Моё сердце в эту секунду — пламя. Оно бьётся в груди, в горле, в запястьях. 

Всё тело становится тонкой проволокой, натянутой между желаниями и легким страхом. Но он целует — и страх уходит.

Он словно берёт на себя ответственность за каждый удар в груди, за каждый мой вдох. И с каждым вдохом я перестаю быть той Ксюшей, что пришла сюда. 

Внутри медленно плавится лёд, застывавший в груди годами.

Его губы — тёплые, немного шершавые, умелые.

Поцелуй становится еще глубже.

Подушечками пальцев касается моей щеки, скользит к шее, к ключице. Он изучает, будто запоминает. Моё тело — не просто тело, а история, которую он хочет прочесть всю.

Я не двигаюсь. Стою, словно загипнотизированная. Мне никогда прежде не было так стыдно и так жарко одновременно. И так хорошо.

— Ты дрожишь, — шепчет он мне в ухо, а я не могу ответить.

Я действительно дрожу. Уже не от страха. От предвкушения.

Он отрывается от моих губ. Отстраняется. Стоит передо мной, тяжело дыша. И смотрит, но не просто, а как будто хочет запомнить каждую черточку моего лица в этот момент.

Его пальцы находят пояс тренча. Он развязывает его неторопливо, будто специально растягивает момент.

Медленно тянет за края.

Ткань падает на пол — мягко, беззвучно. И он замирает.

Я остаюсь перед ним в одном красном белье. Кружево тонкое, почти прозрачное. Я вижу, как его зрачки расширяются. Как перехватывает дыхание.

Взгляд скользит по моему телу — не просто изучая, а впитывая. Поглощая. прожигая им каждую линию.Как будто гладит, ласкает, раздевает — только глазами.Как будто не верит, что я настоящая. Что всё это — реальность, а не фантазия в его голове.

Сглатывает.

— Знаешь, когда ты мне это показала там, внизу я ушёл, да… Но всю встречу думал только о том, как ты сидишь там, одна. В этом. Встреча была важной, мы должны были обсудить чертов договор... Я пытался слушать. Быть вежливым. А в голове была только ты. Я листал бумаги, а сам представлял, как раздеваю тебя. Как ты ждёшь. Как хочешь меня, — голос его срывается.

Смотрю в его глаза и понимаю — он правда был на грани. Только ничем не выдал свое состояние. Хороший контроль. Профессиональный.

Но только не сейчас.

Сейчас он рывком вжимает меня в стену. Его рот на моей шее, его руки обнимают меня за бёдра. Он прикусывает бретельку — и медленно тянет её зубами, срывая вниз.

Я не дышу.

Это дико. Это безумно. Это — не кино и не книжка. Это реальность, которая взрывает всё внутри.

Я даже не успеваю испугаться, что останусь полностью голая, настолько захватывающие ощущения.

Он поднимается, и снова — губы, руки, кожа к коже.

Мы — не знакомы. Почти. Но в этом нет неловкости. Есть голод. Ненасытный, безумный голод друг по другу.

Моя спина ударяется о стену. Мы уже не рядом с дверью — мы где попало.

Его руки — на моей талии, на шее, на ягодицах. Он не церемонится. И я не хочу, чтобы он церемонился. Хочу, чтобы снесло, чтобы не осталось ни одного «а вдруг».

Он поднимает меня, как будто я ничего не вешу, и я обвиваю его бёдрами, вцепляюсь в его волосы, и он смотрит прямо в глаза. Там столько напряжения, столько желания, что я едва держусь. Сердце грохочет.

— Ты сумасшедший, — шепчу, не узнавая собственный голос.

Он проводит языком по моей коже. Дышит тяжело. Его губы дрожат.

​​​​​​— Потому что ты с ума сводишь, — рычит. Неосознанно. Где-то в груди, глухо, хрипло. От этого звука у меня эар под кожей.

Я глажу его плечи, шею, запускаю пальцы в волосы. Я тоже плохо контролирую себя, свои руки.

Но мне всё равно. Пусть он унесёт меня с собой — куда угодно.

Он стонет. Глухо, мне в шею.

— Я не могу... — целует под ключицей, за ухом. — Я не могу остановиться.

А я и не хочу, чтобы он останавливался.

И всё — он рвёт остатки белья, прижимает меня к себе и несёт в спальню.

Швыряет на кровать.

Подо мной прохладные простыни, и в следующий момент он уже сверху. Его поцелуи обжигают. Мы целуемся, цепляемся друг за друга, как будто от этого зависит наша жизнь.

Он прижимает к себе так, словно хочет слиться со мной и вырваться из этой реальности. Мы больше не двое. Мы что-то дикое. Огненное. Неконтролируемое.

Сливаемся — в дыхании, в движениях, в стонах, которые вырываются сами собой. 

Его ритм — бешеный. Мы оба как будто сорвались с цепи.

Он врывается в мою жизнь, в моё тело, как шторм, как пожар, как комета.

Это не просто возбуждение. Это ярость вожделения. Это агрессия желания. Это то, чего мне не давали никогда — быть жадной. Быть нужной. Быть такой, какая я есть — и чтобы это доводило мужчину до грани.

— Скажи, что хочешь меня, — его голос хрипит.

— Хочу, — выдыхаю. — Чёрт, да!

Он сдергивает с себя рубашку, расстёгивает брюки. И я впервые вижу его таким — неуправляемым. Диким. Ни капли не контролирующим происходящее.

Только страсть. Только желание. Только мы.

Он бешеный. Жадный. Сбитый с катушек.

И это разносит меня — я чувствую, как внутри всё пульсирует от этого безумия.

Я никогда не была так желанна.

Он хватает меня за запястья, откидывает их за голову и нависает сверху, тяжело дыша. На его лице — безумие. Чистое, первобытное.

Его руки везде — он жадный, голодный, почти жестокий, но именно этого я и хочу.

Такого мужчины. Которого рвёт. Которого сносит от меня. От которого я теряю себя.

Это не просто секс. Это взрыв. Это катастрофа.

Мебель скрипит, кровать стонет. Я вцепляюсь в простыни, в его плечи, в свои волосы.

Моё тело выгибается навстречу — оно точно знает, чего хочет.

Он не даёт мне отдышаться. Он гонит меня всё дальше, и дальше, и дальше.

Я кричу. Уже не стесняюсь. Уже не думаю.

— Смотри на меня, — приказывает он. — Я хочу видеть, как ты...

Но я не могу. Потому что волна уже поднимается. Как лавина — медленно-медленно ползёт… А потом — взрыв.

Оргазм разрывает меня на части.

Всё тело сокращается, выгибается, теряет опору.

Я кричу, захлёбываюсь, распадаюсь.

Он продолжает движение, и от каждого моё тело дёргается, как под током.

Никогда. Никогда не было ничего подобного.

Вторая волна наслаждения уже близко. Как удар, накрывает с головой. 

Я кричу — не от боли, не от шока, а от его силы. От невозможности вместить в себя всё это.

Я не знаю, что с моим телом. Я теряюсь в нём. Оно живёт своей жизнью. Срывается.

Я плачу. Реально. Со слезами. С дрожью. С истеричным всхлипом, который вырывается, потому что я не знала, что бывает так.

Я теряюсь. Полностью. Не знаю, кто я. Где я. Только он. Только мы.

Умираю и рождаюсь одновременно. Это не просто удовольствие. Меня ломает от чувств. Я не могу говорить. Только судорожно цепляюсь за него.

Он замирает. Смотрит на меня. Его глаза потемнели ещё сильнее.

И тут он тоже срывается. Я вижу, как и его накрывает. Его тело вздрагивает. Он хрипло стонет, утыкаясь лбом в мою шею, и держит меня, как будто мир рухнет, если он отпустит.

Несколько секунд — только дыхание. Удары сердец. Вибрации. Горячее тело. Моя кожа под его ладонями. Ещё одна волна дрожи. Ещё один выдох.

— Чёрт... — Он смотрит на меня, прижимаясь лбом к моему. — Это... Это что вообще было?

Я улыбаюсь. Не могу говорить. Не могу думать.

— Это… это было хорошо, — выдыхаю. 

— Это было не просто хорошо. — Это было охренеть, как красиво.

Это была я. Настоящая.

И это был он — не сдерживающий себя.

​​​​​У нас нет слов. Только наш бешеный пульс. Только послевкусие. Только это: безумие, которого мы не планировали — но которое сожгло всё до основания.

Но на этом ничего не заканчивается...

Он дает нам немного отдышаться, а потом снова хватает меня за талию, тянет к себе.

Я только что думала, что больше не встану, но он поднимает меня на руки и несёт в ванную.

Пар, горячая вода, я почти теряюсь в ней — в себе. Он зажимает меня между собой и холодной плиткой. Вода стекает по коже, а он вжимается в меня, глядя в глаза, удерживая за бёдра.

Он жесткий, неумолимый, будто срывает с меня всё, что я носила годами — страхи, зажимы, привычки быть удобной.

И я отвечаю тем же. Цепляюсь, как за последнего мужчину на земле. Смотрю на него с отчаянной жаждой.

Потом смеёмся на полу, разодрав друг другу спины. А после смеяться уже нет сил — только царапать, кусать, дышать в шею, как будто воздух один на двоих.

И снова, и снова. На столе, на подоконнике, пока на улице медленно светлеет, на краю кровати, стоя, лёжа, в темноте и в полумраке, с закрытыми глазами, с откинутыми головами.

Мы с ним одинаково ненасытные. Как будто всё это время нас держали под замком, а теперь — свобода. Свобода и желание.

Он не спрашивает, как меня зовут. Я не спрашиваю, кто он такой.

Потому что сейчас это не важно.

Важны его взгляды, от которых я горю. Важны следы от его пальцев на моей талии, от зубов на шее. Важно, что я впервые не жалею ни о чём..

Он держит меня за шею, шепчет, как я сладкая, как хороша, как он не может насытиться.

Я потерялась. Пропала. Словно вся вселенная сжалась до одного-единственного гостинечного номера. 

— Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Я не отвечаю. Только вцепляюсь крепче. Молча. Глухо.

Это просто ночь, но пусть она будет вечной.

Последний раз мы делаем это под утро. Он держит меня за волосы, и в этот момент я теряю сознание от оргазма. Реально теряю. Тело обмякает, глаза закатываются, всё темнеет.

Последнее что помню, как он прижимает меня к себе. Горячий, тяжёлый, тихий. Как будто после урагана. Как будто всё выгорело дотла.

Просыпаюсь к обеду. От жары. Комната пуста. Только смятые простыни и запах его кожи на подушке.

Воздух в номере застоявшийся, шторы всё ещё закрыты, но свет просачивается сбоку.

На прикроватной тумбочке — большая чёрная коробка с бантом. И записка. 

Я сажусь, чувствую боль в теле — сладкую, ломкую, настоящую. Тянусь к ней. 

«Компенсация за бельё. Красное тебе к лицу. Спасибо за ночь. P.S. На новую жизнь без твоего придурка. Не трать на него слёзы»В коробке — красное платье. Элегантное, роскошное, явно не из масс-маркета. Тот самый оттенок, как на белье. Только теперь ткань гладкая, тяжёлая, дорогая.

Я провожу пальцами по вырезу и нахожу конверт. Внутри — пачка денег. Много. Очень много.

Беру их в руки и чувствую смешанные сомнения: не похоже ли это на грубую покупку нашей ночи? С другой стороны — как вернёшь такой подарок? И, может, он просто хотел помочь мне начать заново.

Здесь же нахожу визитку, даже не глядя, засовываю обратно в конверт. 

Зачем он ее положил? Вряд ли чтобы я ему позвонила. Скорее всего просто, чтобы знала своего героя в лицо. С кем вот так сорвало, с кем получила первый за тридцать лет оргазм. И второй. И третий. 

(Фригидная, да, Антон? )

Но сейчас я не хочу ничего знать о нем. Потом. Позже. Когда вернусь в реальность, может быть и посмотрю. А может и нет. Волна воспоминаний накрывает снова, и я почти улыбаюсь.

Меня больше нет той прежней.

Я не знаю, что чувствую. Это не грусть. Это как… внутри пусто, но огонь ещё тлеет.

Я ложусь обратно на мятую кровать, закрываю глаза.

И понимаю, что эта ночь разделила мою жизнь на “до” и “после”.

Долго смотрю на дверь. 

Я даже не понимаю, обидно ли мне. Наверное, должно быть. Но внутри вместо обиды — только тёплая, странная пустота.

Могла бы разозлиться. Могла бы рыдать. Но не хочу.

Он ничего не обещал. Я — тоже.

Просто… он открыл во мне что-то. То, о чём я даже не подозревала.

И теперь я не та, что была вчера

Всё хорошо. Правда. Просто в груди немного щемит. Совсем чуть-чуть

Такси мягко тормозит у подъезда Кати. За стеклом — знакомые стены, облупленный забор, даже тот же пёс у лавочки. Но внутри меня уже всё иначе.

Я не та, что была вчера, когда готовилась изменить жизнь. Изменила. Даже тело словно другое — лёгкое, воздушное. Как будто всё ещё чувствует отголоски его поцелуев.

Вылезаю, одёргивая подол красного платья. Чуть ниже колена, оно катастрофически не сочетается с кроссовками. Но с тренчем — сойдёт.

Пришлось надеть. Лифчик был разорван и восстановлению не подлежал, а стринги… куда-то исчезли. Обыскала весь номер — нету.

— Кать, привет, это я, — звоню в домофон.

Подруга впускает, зевая и почесывая макушку:

— Ты с какой-то вечеринки? — недоумевает, оглядывая. 

— Нет. Не спрашивай, — выдыхаю. — Дай какие-нибудь джинсы и футболку, пожалуйста. По дороге всё расскажу.

Меняться одеждой нам не впервой — в интернате делали это постоянно. Но теперь, когда обеим под тридцать…

— Обожаю такие прелюдии, — хмыкает она, скрываясь в комнате.

Через минуту кидает стопку одежды. Я переодеваюсь в ванной, аккуратно снимаю платье. Заворачиваю в пакет — как реликвию.

Смотрюсь в зеркало. Свободная футболка с надписью No regrets. О, как в тему. Волосы — в хвост, носик — вздёрнут. Готова.

— Мы не опаздываем? — спрашиваю. Сегодня работаем во вторую смену.

— Как раз вовремя. Идём?

Мы всегда ходим пешком, если вместе. Магазин рядом.

Я стараюсь держать лицо, но Катя прищуривается. Ещё бы. Я и сама знаю, что она видит — блестящие глаза, улыбку, что прорывается наружу.

— Так… ты там Антона не убила случайно? Выглядишь, будто прошла обряд очищения огнём.

— Нет.

— Жаль… Но ты странно довольная. Неужели этот придурок наконец всё сделал как надо?

— Я от него ушла, Кать. Просто ушла. Не спрашивай подробностей. Грязно. Порвала и всё.

— Серьёзно? — она сбавляет шаг. — Ну ты… молодец. Но выглядишь, будто тебе дали Оскар. Или три. Словно только что вышла из спа после массажа от бога секса. Подозрительно счастливая. 

Я усмехаюсь. Почти так и было. Опускаю взгляд:

— Не то чтобы счастливая. Но довольная — да. Очень.

Катя спотыкается.

— Что?

Я рассказываю. Как сбежала от Антона, как села в машину к шикарному мужику, как он увёз меня в ресторан, как…

— Угостил ужином и охренительным вином. Ни одного пошлого намёка. До номера.

— До какого номера?! — Катя вцепляется в руку. — Вы?..

Я краснею. Киваю:

— Всю ночь.

Она прижимает ладони к щекам.

— Имя?!

— Мы не называли имён.

— В смысле?

— В смысле вообще. Он не спросил, я не спросила. Просто… случилось.

— Ксюша, ты чего?! Ты даже не знаешь, как его зовут?

— Где-то осталась визитка, — мямлю я.

— И ты не посмотрела?! У тебя был лучший секс в жизни — и ты даже не знаешь, с кем?!

Я пожимаю плечами. Сама не уверена — глупо это или… правильно.

— Тогда казалось, что неважно. А теперь… может, зря. А может — нет. Мы ведь не встретимся больше. И, честно, я не уверена, что хочу.

— Посмотри имя сейчас!

— Потом. Имя — это как будто откроет что-то, чего я пока не хочу знать.

Катя качает головой, будто я собралась сжечь паспорт и уехать в Сомали.

— Ты сумасшедшая. Но настоящая. Никогда не видела тебя такой. У тебя глаза горят, Ксюша. Просто… пылают.

Я знаю.

Мы входим через служебный вход. Форму напяливаем на ходу. Время болтовни вышло. Рабочие будни зовут.

А внутри меня всё ещё теплится прошедшая ночь. Неправильная. Но настоящая, как ни одна до неё.

После смены мы с Катей заходим к ней. Усталость валит с ног. Покупатели к вечеру словно взбесились — навалили за пять минут до закрытия. Еле успели.

Теперь я наконец дома. Ну, почти. У Кати. Но сейчас — это и есть мой дом.

Сижу на кухне, жую пельмени, которые Катя от души залила сметаной. Горячие, жирные, как надо. Первый нормальный приём пищи за день.

Я ведь с утра ничего не ела — даже в гостинице, когда администратор предлагала завтрак, отказалась. Тогда есть совсем не хотелось. А сейчас — аж в животе бурлит.

Катя вальяжно устроилась на подоконнике, грея ноги под пледиком. Я сижу на стуле, держу вилку как оружие. Жую жадно.

Качает головой.

— Твой организм явно в шоке. Стресс. Надо его обмануть…

— Пельменями, — хмыкаю.

Слава богу, что она рядом. Смеётся, как будто всё нормально. И становится нормально.

— Слушай, — говорит между глотками, — а что будем делать с Антоном? Он же, небось, там сидит как сыр в масле. Квартира твоя, оплачена наперёд, холодильник забит жратвой — всё при нём. Надо выгонять.

— Ага, — бормочу. — Вызвать экзорциста? Устроить обряд очищения солью и тремя блогершами?

Усмехаюсь. Откладываю вилку.

Внутри как будто что-то встаёт на место, словно часть мозаики.

— Я не хочу туда возвращаться, Кать. Вообще. Даже без него. Мне там теперь всё чужое. Холодное. Душное. Как будто это была не моя жизнь, а декорации для неё.

Катя моргает.

— А… ты уверена? Там же твои вещи. Миксер. Жёлтое платье. Плед, который мы с алика заказывали.

— Мне нужно просто забрать самое важное — и всё. Остальное пусть остаётся. И пусть он сам платит дальше как хочет. Я пас. Я не вернусь обратно.

Катя вглядывается в меня внимательнее.

— Вот это поворот. Неожиданный, но… кайфовый.

Я киваю. Глоток чая обжигает, но мне хорошо.

— Точно. 

— А давай, — предлагает она, — вызовем его на встречу? Типа «приезжай, поговорим, обсудим всё». Он выйдет из квартиры, пойдёт со всей своей уверенностью тебя возвращать… А мы в это время тихонько приедем, заберём всё, что нужно — и до свидос. 

— Идеально!

Катя улыбается, довольная собой.

— Звучит как спецоперация. Ты — разведчица. Я — штурмовая группа. Так и запишем.

Ставит кружку с чаем передо мной и говорит строго:

— Ну что, писать ему будешь или как? Чего сидим, чего ждём?

— Ну, блин, — чешу затылок, — а что писать-то? «Привет, подонок, хочешь кофе?»

Она закатывает глаза.

— Пиши под диктовку. «Антон, нам нужно поговорить. Важно. Встретимся вечером?» Всё. Без смайлов, без точек. Грубо и внушительно. И адрес. Подальше от дома, чтоб времени хватило. 

Я смеюсь, но достаю телефон. Сердце почему-то колотится. Пальцы дрожат чуть-чуть.

Отправляю. Смотрю на экран. Сообщение ушло. Катя кивает, как генерал, отдавший приказ.

— Отлично. Завтра после смены — сразу рванём туда. Пока этот баран ходит, мы соберём твои вещи.

— А если он не уйдёт? — спрашиваю.

— Уйдёт, — говорит она. — Не бойся. Всё под контролем.

Всё делаем согласно плана.

Квартира встречает тишиной. И запахом прошлой жизни.

Я захожу — будто в музей неудачного брака. Здесь всё осталось как было, но ничего моего. Тошнит даже.

Собираю вещи молча. Их не так уж много. Несколько кофт, джинсы, бельё. Косметика. Документы.

Взгляд падает на полку. Я протягиваю руку — там сидит маленький плюшевый лев. Коричневый, с пришитым белой ниткой ухом. Мама подарила мне его, когда мне было лет семь. Я тогда боялась темноты, а он «охранял» меня по ночам.

Он до сих пор пахнет шкафом, детством… и какой-то упрямой верой в добро. Беру его с собой. Просто не могу оставить.

— Всё? — спрашивает Катя.

Я киваю.

— Всё. Пусть он теперь тут сам с собой живёт. Или с кем хочет.

На выходе блокирую его номер. И на душе сразу становится легче. Гораздо.

До меня вдруг доходит, почему я так спокойна.

У меня есть деньги. Те, что оставил Он. Незнакомец. Если бы не они, я бы сейчас сидела в истерике, думала, куда идти, как выжить, кому звонить…

А сейчас я могу спокойно снять новую квартиру. Купить новую жизнь. Не просить. Не унижаться. Он мне дал свободу.

Катя смотрит на уверенную и довольную меня. Потом выдаёт:

— Знаешь, всё так нереально, как в сказке. Ты очень изменилась.

Я смеюсь — уже легко.

— Да не я. Он меня изменил. Чёртов незнакомец. Он будто показал мне, что я не обязана терпеть. И знаешь что?..

— Что?

— Пожалуй, я куплю себе новые туфли. Красные. К платью. И отпразднуем на выходных где-нибудь. Отмену рабства.

Катя хохочет.

— С тебя ещё сериал снимут на «Нетфликсе». Название уже придумала — «Красное платье».

— Нет. «Пропавшие стринги».

— Ещё лучше. Сезонов на пять.

Утром мы пьём кофе и ищем мне квартиру.

Я не думаю долго. У меня есть деньги. И эти деньги — не про секс, не про унижение. Это про возможность. Он будто открыл мне дверь. И я вхожу.

Находим вариант быстро: однушка с балконом, тёплая, аккуратная. Ничего особенного, но в ней хочется жить. Недалеко от Кати. Цена — норм. Соглашаюсь сразу.

Переезжаю уже вечером. Раскладываю вещи по полкам, ставлю льва на подушку. Смотрю по сторонам — и впервые за долгое время чувствую, что мне хорошо. Уютно.

Ведь теперь у меня есть дом. Свой.

Думаю: надо купить новые шторы. И чайник. Может, маленький ковёр. И лампу у кровати. 

Еще понимаю другое. Это даже к лучшему, что мы с Антоном расстались именно сейчас. Я всё не могла придумать, как рассказать ему ту новость, из-за которой не спала последнее время. Не знаю, как бы он отреагировал. И хорошо, что теперь это не важно.

Из тюрьмы выходит моя мать. 

Меня воспитывала мама. Одна. Мужчины в доме не было. Ни в реальности, ни даже в легенде.

Отец ушёл, когда мне было три. Точнее — она ушла от него. Но как объяснить ребёнку, что побег — это не слабость, а последняя форма мужества? До конца я ее поняла, наверное, только сейчас.

В подростковом возрасте я долго думала, как она вообще связалась с ним. Не могу сказать, что любила без ума — мама не из тех, кто терял голову.

Думаю, это был просто первый опыт. Первая попытка построить семью, потому что «так надо», потому что «все так делают».

Он пил. Этим, по сути, можно закончить рассказ. А потом начал поднимать руку.

Некому было её защитить. Некому сказать: «Ты что, дура, уходи от него». Она жила с ним какое-то время по необходимости, как узник, который надеется, что надзиратель одумается. Но однажды чаша переполнилась.

Он ее избил. Так сильно, что она оказалась в больнице.

Я тогда осталась с одной-единственной тётей, которую в глаза прежде не видела — дальней родственницей, почти забытой. Тётей Валей. Пожилой женщиной, вдовой, пахнущей скипидаром и мятными карамельками.

Она ухаживала за мной эти несколько дней.

Когда маму выписали, так полюбила ее за доброту и тепло, что чуть позже — как-то быстро, не спрашивая, не колеблясь — продала свою трёхкомнатную в нашем городе.

Все сбережения, всю свою жизнь, всё, что имела отдала за ее спасение.

На эти деньги они с мамой купили маленькую квартирку в глухом Подмосковье. И уехали. Вдвоём. А со мной — втроём.

Отец остался там, на Урале. Только много лет спустя, от чужих людей, узнала: спился, погиб в пожаре. Умер, как жил — страшно и бессмысленно.

Мама нашла работу в Москве. Каждый день — электричка, толпа, сумки, вечно усталые глаза. И обратно.

Она вставала в пять утра, чтобы в шесть выйти из дома, и возвращалась ближе к девяти вечера.

А я… я росла. Смотрела на это — и не понимала, как она держится.

Мама никогда не жаловалась. Никогда не говорила плохо о единственно мужчине в ее жизни. Ни разу. Даже когда я, уже подростком, спрашивала:

— За что ты его любила?

Она улыбалась, грустно, как будто вспоминая чью-то чужую жизнь:

— За то, что был. Хотя бы на время.

Это всё, что я знала.

Мама жила ради меня. Всё делала — ради меня. Каждую свою жертву — приносила молча, без драмы.

Я не помню, чтобы она покупала себе что-то новое, красивое. Но я помню, как она радовалась, когда нашла мне сапоги по скидке.

Я не помню её с макияжем. Но я помню, как она прятала слёзы, когда я получала пятёрки.

Когда мне исполнилось тринадцать — тетя Валя умерла. Внезапно. Просто не проснулась. И всё. Спокойно, как жила. Без суеты, без жалоб.

Мир тогда будто провалился. Я не плакала, не истерила. Я просто сидела и смотрела в одну точку.

Но внутри меня как будто осталась её сила. Её тишина. Её бесконечная, упрямая любовь к нам.

И до сих пор — я слышу, как она шепчет: «Позаботься о Наташе». Так она ее любила.

Я осталась одна в квартире.

На бумаге — ребёнок. На деле — почти взрослая. Маме теперь нужно было работать еще больше.

К тому времени она работала в особняке у одного богатого человека. Была уже не на побегушках, как раньше, а вполне себе в штате: официальная домработница. С графиком, с обязанностями, с распорядком дня.

Мы сидели с ней дома после поминок и она как будто только поняла, что за мной больше некому присматривать.

Не задумываясь пошла к управляющему. Попросилась переехать в одну из маленьких комнат для персонала — и меня взять с собой.

Это было не просто. Большой дом, строгие правила, закрытая территория. Но хозяева, к удивлению, не возражали. Не знаю уж, что сыграло — её характер, её бесшумное трудолюбие или просто тот факт, что она за столько лет ни разу не подвела.

Нам позволили занять одну из крошечных комнат для персонала — где пахло крахмалом и чем-то очень дорогим, но чужим.

Я бы могла и одна жить. Уже умела. Тётя Валя воспитала меня на совесть: я готовила, убирала, стирала вручную, даже знала, как ухаживать за лежачим человеком.

Но мама даже слушать не стала.

— Ты ребёнок. И будешь со мной. Всё. — сказала она.

Так мы и переехали в этот дом.

Так я впервые увидела, что значит — «другая жизнь».

Снаружи — золотые ручки, люстры в полтора роста, бассейн под куполом и полотенца, которые мягче, чем мои пледы.

А изнутри — прислуга, как армия в униформе. Всё по расписанию, по звонку, по правилам. Гладко, стерильно, не про людей.

Я тогда впервые почувствовала, как это — находиться между двумя мирами.

Когда одной рукой ты наливаешь себе кипяток в старую чашку с отколотым краем, а другой — трогаешь мрамор, который дороже всех квартир, в которых ты жила.

И мама. Уставшая, часто с тёмными кругами под глазами, тихая. Но — не сломленная.

Она умудрялась в этой тишине, в этой ежедневной гонке — оставаться мамой.

Подсовывала мне булочку, оставшуюся после ужина хозяев, под подушку.

Расчёсывала волосы по утрам, даже если опаздывала.

Согревала руки своими, когда думала, что я сплю.
И каждый вечер, даже если глаза слипались, говорила:

— Спи спокойно, я рядом.

И я спала.

Потому что знала: какой бы чужой ни был этот дом — она делает его моим. Своим присутствием. Своим теплом.

Мне пришлось уйти из школы в нашем маленьком городке. Нет, меня никто не гнал. Просто каждый вечер, когда я оставалась одна, меня съедало чувство — что мама там, одна, уставшая, а я тут… будто предаю.

Поэтому мы перевелись. Ну как «мы» — я. Мама всё сделала тихо, быстро, как всегда.

Школа была обычная, разумеется. Не в том районе, где находился особняк — туда таких, как я, не пускали даже на порог. Но уже не в Подмосковье.

Я скучала по подружкам. У нас были свои приколы, смех в раздевалке, тайны, от которых дух захватывало. Но мама — важнее.

В общем, мы как-то держались.

Летом, как всегда, планировали поехать в старенькую квартирку, что осталась от тёти Вали.

Мамин отпуск — целых три недели вдвоём, пирожки, газировка и долгие разговоры на кухне до глубокой ночи.

Это был наш остров. Мы ждали этого лета как глотка воздуха.

Но это лето не наступило.

Наступила ночь.

Ночь, которая всё перевернула.

Я проснулась от крика. Не просто крика — вопля, будто вывернутого изнутри. Потом — грохот, двери, как пощёчины, хлопали одна за другой. Сирены. Скорая. Полиция. И шаги, тяжёлые, торопливые.

К нам в комнату ворвались люди в форме. На автомате, как будто репетировали.

— Где она? Где?

А потом — обвинение. Прямо в лицо. Маме. Моей маме.

Убийство.

Нож.

В сердце.

Хозяин мёртв.

Я стояла в пижаме, босая, всё внутри окаменело.

А мама… мама плакала. Она не кричала, нет. Только качала головой и повторяла одно и то же:

— Это не я. Это не я. Господи, я не трогала его.

А потом появился он.

Сын хозяев. Только на днях вернулся из Питера — учился в каком-то престижном университете на экономиста или юриста, не помню. Старше меня лет на пять.

Умный, холёный, с тем лицом, которому все верят. Всё при нём: и уверенность, и фамилия, и джемпер цвета дорогого вина.

Он не кричал. Он говорил спокойно. Может даже с сожалением:

— Я слышал, как она разговаривала с отцом. На повышенных тонах. Это было за полчаса до полуночи… Я видел их. — Он сделал паузу, посмотрел на пол и добавил: — У них был роман..

Я не дышала. Мне казалось, он сейчас скажет: «Шутка», «Мы всё проверим», «Это ошибка».

Но он продолжил:

— Это могла быть ссора. Или шантаж. Отец бы не стал поднимать на женщину руку. А вот она — кто знает…

Тишина повисла мёртвая.

И этого оказалось достаточно.

Нож действительно нашли. На ноже — её отпечатки. Как? Почему? Мама только качала головой:

— Я просто вытащила его из посудомойки и убрала на место.

Как будто специально. Как будто подложили.

Я тогда думала: это же очевидно подстава. Разве можно вот так взять и посадить человека, который работал у них годами, мыл пол, носил подносы, гладил простыни — за убийство?

Но кого это волновало? У них были деньги. Власть.
А у нас — только мы друг у друга. И нас разделили.

Оказалось — можно.

Следствие длилось недолго. Никто особенно не разбирался. Дом — охраняемый, камеры не работали почему-то именно той ночью. Люди — богатые, влиятельные.

Нужна ли была им правда? Или просто козел отпущения?

А потом суд. Приговор.

Пятнадцать лет.

Я не помню, как мы прощались. Помню только, как она сказала сквозь стекло:

— Всё будет хорошо. Ты сильная.

А мне захотелось закричать: Я не сильная. Я — ребёнок. Вернись. Забери меня домой.

Но стекло — оно не передаёт крика.

Оно оставляет тебя одну. С лицом, искаженном от боли, в комнате, где пахнет чужими людьми и сломанными жизнями.

Маму увезли в колонию, меня — в интернат.

Я тогда ничего не поняла. Просто сидела с чемоданчиком у дверей, а в голове гудело одно слово: почему. Почему мама, почему нож, почему он это сказал, почему всё так быстро?

Но одно я запомнила на всю жизнь — его имя.

Владислав Астахов.

Сын убитого. Тот самый, кто якобы «все слышал» и всё решил.

И я поклялась.

Что однажды, если у меня появится хоть один шанс — я ему отомщу. За маму. За себя. За нас.

С тех пор прошло пятнадцать лет.

Мама отсидела свой срок. Полностью. Без УДО, без послаблений. Потому что у таких, как мы, нет знакомых, не связей.

И вот уже послезавтра я поеду её встречать.

Я знаю, она изменилась. Тюрьма меняет всех.

Но когда я навещала её — сначала при каждой возможности, потом всё реже… я всё равно видела в её глазах то самое солнце. Мягкое, тёплое, которое умело светить даже сквозь решётку.

Последние три года я ездила редко. Жила жизнью «хорошей девочки», любимой женщины, сидела на поводке у Антона.

Он не знал, что мама в тюрьме. Я говорила, что уезжаю к бабушке в деревню. Он кивал. Только иногда криво ухмылялся:

— Ну, чё, у бабки бабки-то есть? — и ржал над своим «остроумием».

Сейчас мне горько. От него. От себя. От того, что из-за своей дурацкой любви к этому козлу я, по сути, бросила маму.

Но не навсегда.

Послезавтра я поеду её встречать.

И я не просто верну её домой. Теперь я буду жить ради нас с ней. Без всяких мужиков.

Я верну ей жизнь. Жизнь, которую так несправедливо забрали.

А себе — маму. Ту, единственную, настоящую, за которую я готова сжечь весь мир. Особенно если в нём до сих пор жив Влад Астахов.

В четверг я прихожу на работу, как обычно. Сажусь на кассу, киваю Саньке, с которым мы сегодня дежурим вместе, перекидываюсь парой слов с Катей. Вроде всё нормально.

Даже настроение странное — напряжённое, но светлое. Как будто в воздухе пахнет будущим.

Я считаю дни. До послезавтра. До мамы.

В голове крутятся глупости: что надену, что ей скажу первое, как мы пойдём в кафе после вокзала и просто… просто посидим. Вместе. Без решёток, надзирателей и прощаний через стекло.

На обед я ухожу пораньше. Катя остается за кассой, а я сажусь за стол в подсобке, открываю контейнер с макаронами.

Не хочется есть, но надо. Живые должны есть.

И в этот момент звонит телефон. Номер незнакомый, какой-то длинный, с кучей цифр.

Я сбрасываю — подумаешь, реклама. Через секунду — снова. Тот же. У всяких банков обычно последние цифры меняются.

Беру трубку.

— Ксения Владимировна? Вас беспокоят из исправительного учреждения №…

У меня внутри как будто что-то обрывается.

— Ваша мать, Наталья Александровна… она заболела недавно. Воспаление лёгких. — Пауза. Голос в трубке ровный, как у диктора. — К сожалению… Она скончалась вчера, в восемнадцать сорок две.

Я не понимаю. Я просто не понимаю.

— Что… вы… сказали?..

— Смерть наступила внезапно. Организм был ослаблен. Мы… сожалеем. С вами свяжутся по вопросам документов.

Они вешают трубку.

А я остаюсь.

С пластиковым контейнером в руках. С макаронами, которые уже остыли. С дрожью в пальцах. С пустотой в груди.

Всё.

Я не успела.

Я не вернула ей жизнь.

Я не обняла. Не сказала, как люблю. Не показала, какой я стала.

Я сижу на этом холодном стуле в подсобке и смотрю в стену.

И в этой тишине мне кажется, что я слышу, как рвется мое сердце.

Я иду к выходу, словно зомби.

Не думаю. Не чувствую. Просто ноги переставляются сами, будто кто-то другой теперь управляет телом.

На полпути вырастает Никита — региональный менеджер, как всегда при галстуке, будто ведёт переговоры на миллиард, а не стоит между полок с макаронами. Всегда начищенный до блеска, с лицом, будто его прислали следить за порядком в дурдоме.

Смотрит на меня сверху вниз, как на жвачку, прилипшую к его ботинку. Ненавижу. Он будто родился, чтобы выносить людям мозг.

Его лицо сейчас — последняя капля. Хочется или врезать. Или вырваться из этой жизни, где вот такие типы могут решать, кто достоин, а кто нет.

— Соколова, и куда это ты собралась? — тон такой, как будто я забыла ему поклониться.

Я даже не поворачиваю головы. Просто прохожу мимо. Как мимо стены.

Мне бы на воздух сейчас — а не объясняться.

— Эй! — он делает шаг за мной. — Ты в курсе, что у тебя смена? Алло, ты вообще…

Голос проваливается куда-то, исчезает в гуле, который стоит у меня в ушах. Как будто кто-то где-то очень далеко что-то бубнит, а ты тонешь и ничего не слышишь.

Только чувствую, как всё внутри начинает сжиматься.

Дверь. Улица. Шаг. Шаг. Вдох. Не получается. Второй. Больно. Глубже. Легкие не слушаются. Горло сжимает. Но надо держаться.

Дохожу до дома на автопилоте — не помню ни дороги, ни подъезда, ни как ключ в замке повернулся. Закрываю за собой дверь. Ключ вылетает из рук на пол. Я не поднимаю. Всё в тумане.

Просто дохожу до кровати и падаю. Лицом в подушку. Как камень. Без слёз, без всхлипов. Просто падаю. Как тело без души.

Лежу. Не двигаюсь. Как будто если пошевелюсь — разорвет. Как будто всё держится только потому, что я не двигаюсь.

И сердце…

… его тоже больше нет.

Только тишина внутри. Холодная. Как в морге.

Когда уже всё.

Не знаю, сколько проходит времени. Я лежу в той же позе. Может, вырубаюсь. А может, просто замираю в каком-то черном междумирье.

Всё как в воде — глухо, вязко, без воздуха. Мысли не работают. В теле — пусто.

Звонок.

Раз.

Пауза.

Ещё раз.

Настойчиво. Резко. Словно кто-то долбит в мою оболочку снаружи.

Не хочу вставать. Не могу. Но где-то глубоко, на дне сознания, вспыхивает: Катя. Только она может звонить так. Только она чувствует, что меня нужно спасать.

Щёлкает замок. Катя всегда забывает, что у неё есть ключ.

— Ты почему трубку не берёшь?! — её голос разрывает воздух. — Что случилось, Ксюш?

Я с трудом поднимаю голову. Она стоит в прихожей, как шторм — быстрая, шумная. Готова меня отругать, встряхнуть, вытащить. Но вдруг замирает.

Наверное, что-то видит на моём лице, бросается ко мне.

— Ксюша… ты что?.. Кто-то умер, что ли?

Я киваю. И не узнаю свой голос, когда шепчу:

— Да. Мама.

И меня прорывает.

Прижимаюсь к ней, врезаюсь плечом, щекой, лбом — как могу, как маленькая. Рыдаю так, что воздух рвётся из груди. Громко. Дико. Без остатка.

Она обнимает меня. Молча.

Потом — не знаю как — оказываюсь на диване. Катя рядом. Гладит по волосам, медленно, по кругу. Как мама когда-то.

Молчим.

Я спрашиваю безразлично:

— Что там на работе?

Катя кривит губы.

— Этот козлина тебя уволил. Орал как дурак.

Я моргаю.

— Плевать.

Молчит. Но потом вдруг:

— Может, не надо так? Подойди к нему, объясни. Или давай я. Я поговорю, — Катя ёрзает, видно, что хочет что-нибудь исправить.

— Не надо, Кать. Я сейчас не в состоянии. Ни объяснять, ни защищаться, ни даже работать. Мне нужно…

Я думала, слёзы уже кончились. Ну правда, сколько человек может плакать? Но накрывает новая волна. Без предупреждения. Словно внутри открывается ещё один шлюз, а за ним снова боль и горечь.

Наверное, у меня в запасе бесконечное море слёз. Это даже пугает.

Когда оно немного отступает, как шторм уходящий в море, я проваливаюсь в яму. Организм просто выключает меня. Решает: всё, хватит с нее. Пусть поспит.

Открываю глаза в полумраке, в комнате тихо. Катя спит в кресле рядом, скрючившись, с ногами под собой.

Не бужу — жалко. Накрываю её тем самым пледом, которым она укрыла меня.

На кухне холодно. Чайник ещё тёплый — Катя, наверное, ставила. Наливаю себе. Пью медленно, будто глотаю безвкусную жидкость.

Есть не могу. Даже думать об этом противно. Слёзы выжгли всё — аппетит, тепло, даже запахи.

Месть.

Вот что остаётся. Единственное чувство, которое не разваливается в прах.

Я больше не та девочка. Я больше не буду ждать справедливости.

Я найду Владислава Астахова.

И убью его.

Неважно как, неважно чем. Он не должен жить.

После того, что он сделал с моей мамой, со мной, с нашей жизнью.

Быстро, пока не передумала, открываю ноутбук.

Пальцы дрожат, но не от холода. Просто тело ещё не верит, что мама — это теперь навсегда в прошлом.

Но мозг работает. Усталый, заторможенный, как старый компьютер, но работает. И он хочет одного — найти.

Забиваю в поиск: «Владислав Астахов».

Выпадает тонна ссылок.

Но в первой не он, а его жена. «Супруга известного миллиардера»...

Анастасия Астахова.

На фото с какого-то благотворительного вечера.

Я кликаю, даже не думая.

Красивая. Слишком.

Перехожу на её страницу в соцсети. Листаю. Идеальная внешность, дорогие локации, профессиональные съёмки.

Идеальный дом. Идеальный муж. Идеальный отпуск.

От неё не несёт фальшью, как от искусственных девчонок после кучи пластики. Нет, но всё равно — пусто.

Будто она не живой человек, а продуманный бренд. Как будто каждая фотография прошла через фильтр: «что подумают люди».

Выключаю. Неинтересно.

Возвращаюсь к нему. Владислав Астахов.

Новостей — море. Интервью, бизнес, рейтинги, инвестиции, фонды, яхты.

Бизнесмен, миллиардер, лауреат каких-то премий, инвестор года, гений года, муж года, человек года.

Тошно.

Фото — мало. Вроде публичный, но будто специально подчищено.

Но попадается одна миниатюра, ведущая на страницу жёлтого сайта. Заголовок: «Миллиардер на отдыхе с семьёй. Кто скрывается за маской бизнес-империи?»

Тыкаю в нее.

И зависаю. Потому что вижу его.

Это…

Он!

Незнакомец из отеля.

Никаких сомнений.

Тот самый.

С кем я провела ночь.

С кем снесло крышу.

Кто оставил деньги и платье.

Кто спас меня, но в итоге убил.

Он. Владислав. Астахов.

Высокий. Резкий. С волчьим взглядом.

Нет. Так не бывает. Такие совпадения невозможны.

А если случаются — это не просто так.

Я откидываюсь на спинку стула. Ничего не понимаю.
Мир двигается, как в плохом фильме, когда оператор крутит камеру, чтобы изобразить шок.

Он меня узнал?

Нет. не мог.

Прошло пятнадцать лет. Я изменилась.

Он тогда видел меня подростком, сопливой, с заплаканным лицом в коридоре, пока его мать рыдала на взрыв, а его отец уже был мёртв. И на последнем заседании в суде ничуть не лучше. А сейчас…
Я для него просто девушка на одну ночь. Без имени. Без прошлого. Без будущего, как он, наверное, думал.

Ведь у него жена.

Меня это почему-то добивает.

И злит. Но я не могу признаться себе в этом. Нет. Меня злит другое.

Я не знаю, как подобраться к нему. Не знаю, как отомстить.

Ни плана, ни понимания.

Запас сил иссяк. Всё, что держало меня — сдулось.

Сижу на краю дивана. Плед свалился, но не наклоняюсь его поднять. Руки висят безвольно. Голова будто треснула изнутри.

Смерть — она не приходит как гроза .Она приходит, как засуха. Выжигает.И всё, что внутри, становится пеплом.

И стоит лишь подумать о маме, как подступает новая волна. Невыносимая.

Накатывают воспоминания. Разные. В том числе о той ночи.

Мы ведь с ней почти не говорили о том, что тогда случилось, когда я приезжала. Она просила — не поднимать тему. Не вмешиваться.

Говорила, что это дело давно закончено, и мы должны жить дальше.

Но однажды я всё-таки спросила:

— У тебя с ним правда был роман?

Мама долго молчала. Потом выдохнула — как будто с трудом:

— Был.

И я увидела в её глазах стыд. Настоящий. Такой, который невозможно сыграть.

И мне вдруг захотелось её обнять.

Но я не смогла. Я тогда ещё была не готова. Не понимала, как можно вот так.

Я снова плачу. Не могу не плакать. Уже тихо. Без рыданий. Просто слёзы текут. Лицо мокрое. Не вытираю.

Мне кажется, если перестану — просто перестану существовать.

Где-то скрипит пол. Катя проснулась. Опять укрывает меня все тем же пледом, как будто передает эстафету, целует в макушку. Не говорит ничего.

Она рядом — и этого достаточно.

Кажется, я всё-таки проваливаюсь в сон. Как в обморок. Как в кокон.

Утром просыпаюсь — всё болит. Глаза, спина, грудь. Словно меня били. Хотя, наверное, просто так ощущается горе.

Кто-то шуршит. Катя.На кухне .

Я не сразу понимаю, что она делает. Потом вижу: сидит за столом с блокнотом и телефоном.

Уже что-то организовала. Позвонила куда надо. Узнала, когда можно забрать тело. Навела все справки.

— Я всё сделаю, — говорит она спокойно. — Ты просто поедешь попрощаться. Всё остальное я беру на себя.

Я киваю. Мне всё равно. Но знаю, без неё я бы не справилась.

На прощании почти никого. Никто не пришёл. Знакомых у мамы не было. Только я. И Катя, стоящая чуть позади.

Я смотрю на мамино лицо — спокойное, даже светлое.
И ничего не чувствую.

Точнее, слишком много всего сразу.

Так много, что сознание решает: пусть лучше будет пустота.

Я попрощаюсь. Да. Но почти не помню, как это было...

Проходит несколько дней.

Точно — не знаю.

Время стало вязким. Пустым.

Я как будто не жила. Просто существовала. Как будто выдернули батарейку и вставили не ту. Без эмоций. Без мыслей.

Как зомби. Как манекен.

Двигаюсь, ем что-то на автомате. Наверное. Пью воду. Наверное. Хожу в душ.

Катя была рядом почти всё это время. Потом ей все же пришлось выйти на смену. Её глаза — красные. Наверное от беспокойства.

Но всё молча. Без нотаций. Без вопросов. Только гладила меня по плечу. Варила чай. Оставляла еду.

И вот однажды, когда я просыпаюсь в очередной серой реальности, когда тянусь за телефоном просто на рефлексе, меня вдруг будто обжигает изнутри.

Визитка.

Его.

Я вскакиваю.

Пакет. Где этот пакет с платьем? Чёрт, где же он?! Переворачиваю всё в прихожей, нахожу. Копаюсь. Вот!

Пальцы дрожат, как у старухи.

Достаю. Смотрю.

Владислав Астахов.

Никакой ошибки.

Чёрный плотный картон. Золотое тиснение.

Минимум текста, максимум пафоса. Стильно.

От него несло этим пафосом тогда — и от визитки несёт тоже. И холодом.

Смотрю долго. Не знаю зачем.

Он настоящий..

Не призрак из прошлого. Не подросток из кошмара.

Он живой. Он существует. Он богат, влиятельный, уважаемый, недосягаемый…

Наслаждается жизнью в отличие от нас с мамой.

И он — убийца.

Ну, может, не в прямом смысле. Убил не руками, но именно он это сдела. Он посадил мою маму. Он разрушил мою жизнь.

Я сжимаю визитку. Сильно. До белых костяшек.

Может, это выход.

Позвонить?

И что?

Что я скажу?

«Привет, ты меня не помнишь, но ты разрушил мою жизнь пятнадцать лет назад. А потом трахнул меня в отеле и оставил записку»?

Смешно.

Грустно.

Снова накрывает.

Я сажусь на пол. Прямо там, в коридоре.

С визиткой в руке..

И просто сижу.

Час? Больше?

Потом поднимаюсь, иду в ванную, мою лицо. Смотрю в зеркало. И шепчу:

— Ничего. Я всё равно придумаю, как к тебе подобраться.

​

Дорогие мои! Поскольку книга не очень популярна, перехожу на режим выкладки через день. Я конечно же не буду ее сносить, допишу. Но надо думать, что еще писать. Надеюсь, вас это не сильно расстроит.

Холодная вода помогает. Мозги встают на место. Возвращаюсь в комнату. Беру визитку. Золотые буквы завораживают.

Владислав Дмитриевич Астахов.

Вглядываюсь в них, будто они могут подсказать, что делать дальше.

Надо что-то решить.

Взорваться и позвонить ему? Ха, смешно.

Что я скажу? “Ты убил мою маму, теперь отвечай”? Думаю, это быстро закончится. Да и какой толк — я хочу, чтобы он страдал, а не просто услышал крик. Мне нужна игра в долгую.

Месть — не спонтанный порыв. Месть — это система.

Но с чего начинать?

В голову приходит несколько идей. Но их нужно обдумать как следует.

Итак.

Вариант первый: найти на него какой-то компромат. Шантаж.

Сразу кажется мощным. Быстрый, яркий удар. Его лицо — побледневшее, испуганное. Он на коленях, умоляет.

Слишком красиво, чтобы быть правдой.

Минусы:

— У меня нет ни знаний, ни ресурсов.

— Где я вообще буду искать компромат? У него охрана, айтишники, адвокаты. А я даже не хакер.

Вывод: рано. Может позже. Когда узнаю его слабые места.

Вариант второй: использовать его жену. Рассказать об измене. В той гостинице.

Сломать ему жизнь, как он сломал мою.

Красиво звучит. Но...

Минусы:

— А если ей пофиг? Выглядит как идеально отполированная кукла. Вся такая “жена успешного мужчины”.

— или не дай бог она окажется хорошаим человеком. А я просто разобью ей сердце.

Я не хочу сама стать чудовищем, разрушающим невинные жизни. Я хочу уничтожить чудовище. Мне нужна справедливость.

Вывод: оставим этот способ как запасной.

Может пригодится, если ничего не получится. Или если она вдруг окажется не такой уж и “невинной”.

Вариант третий: подступиться через его окружение.

Кто-то из охраны, водитель, ассистент. Подкатить, выведать, втереться в доверие.

Минусы:

— Долго. И не факт, что кто-то проболтается.

— Придётся врать. Много. И очень тонко.

Плюсы:

— Зато безопаснее, чем кидаться на самого монстра.

— Можно изучить всё изнутри.

Но… я не шпион. Я не знаю, как это делать. Может позже, если устроиться к нему не получится.

Вывод? Получить все и сразу не выйдет. Придётся действовать медленно.

Будем есть слона по кусочкам, как говорится.

Поднимаюсь с дивана и иду к столу. Руки трясутся, но внутри — странная ясность. Сажусь за ноутбук. Пальцы тоже дрожат.

Не от страха — от того, что я наконец-то выбрала, куда идти. Теперь у меня есть цель.

Я не знаю, получится ли. Но я попробую устроиться в его компанию.

Допустим, секретарём. Или на ресепшен. Или даже на склад — главное, попасть внутрь.

Узнать, кто он теперь. Что он делает. Где у него слабое место.

А потом — ударить.

Вот увидишь, Владислав Астахов, Ксюша — больше не жертва! Ксюша — мститель.

Открываю поисковик. Вбиваю: Вакансии. Астахов Групп.

Удивительно, но сайт компании — вылизанный до блеска. Прямо как его жена.

У них своя галерея для избранных: идеально подобранные цвета, корпоративные лозунги, стерильный пафос.

“Деятельность: инвестиции, девелопмент, логистика”. Всё, что звучит как много денег и мало души.

Щёлкаю раздел “Карьера”.

О! Есть вакансии:

Ассистент отдела маркетинга.

Офис-менеджер.

Секретарь руководителя подразделения.

Курьер.

Глаза скользят по описаниям. Везде нужен “высокий уровень ответственности и стрессоустойчивости”.

Ха. Серьёзно? Я только что пережила ад — что там у вас за стресс?

Выбираю секретаря. Там ближе к начальству. Ближе к информации.

Формально — это не к самому Астахову, но с чего-то же надо начинать.

Кликаю.

Требования: аккуратность, грамотность, знание документооборота, стрессоустойчивость.

Ничего невозможного. Ничего, что бы я не могла сыграть.

Теперь — легенда. Играем по-честному. Почти.

Открываю свой резюме. Боже, оно древнее, как мои школьные обиды.

Удаляю всё. Набираю заново:

— ФИО: Ксения Владимировна Соколова.

Слишком общее, чтобы он насторожился. Даже если услышит — пройдёт мимо ушей.

Он не запомнил. Я уверена. Для него я была просто телом. Или ночным сном. Без имени.

— Образование: Колледж делового администрирования и документационного обеспечения.

Диплом есть. На стенке не висит, но есть.

— Опыт работы. В трудовой у меня только продавец. Не подходит. Значит: неофициальный.

Так и запишем: Опыт — офис-менеджер в маленькой фирме. Вбиваю вымышленную компанию. Слишком мелкую, чтобы проверяли. Неофициально — сопровождение проектов в сфере дизайна интерьеров. Работа с клиентами, документооборот, организация встреч.

Звучит нормально. И ничего не нарушает.

— Навыки — стандарт: Excel, Word, деловая переписка, коммуникабельность, тайм-менеджмент. Всё, чему учили в колледже, не забылось. Где-то на подкорке сидит.

Фото.

Ищу в телефоне старое селфи — где я выгляжу как человек, способный улыбаться. Вставляю.

Не совсем нынешняя я. Но и не совсем чужая. Та, кем я стану, чтобы добраться до него.

Готово.

Загружаю на сайт.

Жму “отправить”.

Всё.

Теперь остается ждать.

Я даже не знаю — хочу, чтобы взяли, или боюсь этого.

Пока что — просто сижу. Смотрю в экран, где написано: “Ваша заявка отправлена. Спасибо за интерес к нашей компании.”

Спасибо вам. За то, что открыли дверь.

В неё войдёт не секретарь. А пуля с улыбкой.

Теперь я внутри. Ещё не в компании — но уже в игре. Назад дороги нет.

Но мама бы поняла.

Она всегда умела ждать. Терпеть. Держать боль в себе, пока не придёт час.

Я тоже подожду. И когда он поверит, что я никто — я сделаю первый шаг.

Звонит Катя. Спрашивает, как я. Отвечаю спокойно, что хорошо.

Всё это время она не отходила от меня ни на шаг. Была как бронежилет, как беруши, как плед. Всё, что нужно, чтобы не разлететься.

Но я чувствую — ещё немного, и она начнёт спрашивать. А я не готова отвечать.

Я не скажу ей о своем решении. Не нужно.

Катя — добрая. Слишком. У неё эта встроенная функция спасать всех подряд, даже тех, кто сам выбирает гореть.

А мне нельзя, чтобы она знала. Она будет отговаривать. Будет тянуть меня назад.

Или хуже — пострадает, если всё выйдет наружу.

Со стороны это будет просто новая ступень. Я — девушка с трагической судьбой, неудачным опытом личной жизни и мёртвой мамой.

Я просто устраиваюсь на работу в крупную компанию, новую, яркую, перспективную. Начинаю с нуля. Хочу расти. Учиться. Вливаться в жизнь.

Разве не так выглядит успех в глазах тех, кто смотрит со стороны?

На следующий день сижу на кухне, допиваю остывший чай и просто тупо смотрю в окно, когда телефон вибрирует. Проверяю без особой надежды — может Катя пишет.

Но это не Катя. Это они.

АО «Астахов Групп» благодарит вас за проявленный интерес к вакансии...

Я замираю. Нет, не может быть.

Моргаю. Перечитываю. Всё правильно. Меня приглашают на собеседование.

Завтра. Одиннадцать утра. В главный офис.

На улице с красивым названием и страшной историей для моей семьи.

Мир слегка плывёт. На секунду я даже не понимаю, чего хочу больше — разрыдаться или закричать от адреналина. Меня трясёт. И вдруг — улыбка. Тихая, злая, сдержанная.

Значит — начнём.

В сумке всё ещё лежат его деньги. Точнее, не его. Теперь — мои.

Он их оставил. Подумал, что купил молчание. Или что я какая-то очередная кукла.

Но он ошибся.

Я куплю на эти деньги всё, что поможет его уничтожить.

Пусть каждый мой шаг к нему будет оплачен им же.

В торговом центре пахнет кофе и чужими духами. Я выбираю строгие брюки, чёрные, хорошо сидящие, юбку-карандаш. Рубашку, светлую, с мягким вырезом — чтобы не бросалось в глаза, но запоминалось. И еще кое-какие вещи на будущее.

Классические лодочки, неброские, но изящные. Он любит стильных. Я помню его жену.

Потом — тональный крем, тушь, пудра и помада в нюдовых тонах. Не больше. Иначе я потеряю себя.

На всё это уходит чуть меньше половины оставленных денег, я снова улыбаюсь. Спасибо за вклад, Владислав Дмитриевич.

Утром мне не спится. Катя на смене, и я рада, что не нужно ей ничего объяснять.

На станции метро я стою, как будто иду на похороны — только с прямой спиной.

На мне — новая одежда. Мой взгляд в отражении в окне — чужой, но решительный.

Это не я. Это та, кто его победит.

Секретарь провожает меня в переговорную — строго, холодно, пахнет кондиционером и свежей краской.

Сердце колотится, но лицо — нейтральное.

Сажусь. Не ёрзаю. Я готова. Собрана.

Через пару минут входит женщина лет сорока, собранная, с идеальной укладкой и острым взглядом.

— Элина, HR-директор. — Протягивает руку. Приветливая, но с ледяными глазами.

Смотрит внимательно. Вопросы стандартные:

— Почему вы заинтересовались вакансией?

— Где раньше работали?

— Чем можете быть полезны?

Я отвечаю спокойно, без суеты. Всё, как репетировала.

Про опыт — аккуратно, без подробностей.

Говорю о навыках, о гибкости, об умении работать под давлением. Не вру — просто не вдаюсь в детали.

Она делает пометки. Говорит, что резюме скромное, но производит впечатление.

И вдруг, небрежно:

— А вы знаете, где будете работать?

Я замираю на долю секунды. Улыбаюсь, будто только сейчас до меня доходит:

— Неужели у самого Владислава Астахова?

Элина смеётся — коротко, почти искренне:

— Ну что вы. Конечно, нет. — Поднимает бровь. — Пока нет.

Я тоже смеюсь, стараясь, чтобы это звучало весело.

— Разумеется. Какая глупость.

Она чуть склоняет голову.

— Но если у вас есть амбиции — это хорошо. Генеральный директор, скажем так, не слишком привязывается к помощницам. Есть шанс попасть в его ближний круг. Главное — зарекомендовать себя.

Она смотрит внимательно, помечает что-то в планшете.

Я киваю.

— Поняла. Я готова учиться.

Собеседование заканчивается. Элина встаёт:

— Мы свяжемся с вами в ближайшее время. Думаю, вы нам подойдёте.

Она улыбается. Я тоже. Только моё лицо холоднее.

Встаю, благодарю за встречу.

Уже в коридоре мелькает силуэт — высокий, уверенный, резкий.

Он?

Нет. Не успела разглядеть. Но сердце вздрогнуло.

На третий день приходит письмо: «Поздравляем! Вы приняты на должность офисного ассистента в компанию «Астахов Групп». Первый рабочий день — понедельник. Просим подойти к 9:00 в отдел кадров».
Я перечитываю его дважды. Неужели сработало? Меня действительно взяли. Всё — назад дороги нет.
 

Итак, утром я впервые переступаю порог офиса в качестве служащего и сразу чувствую, как будто меня бросили в холодный бассейн без предупреждения.

Стеклянные двери захлопнулись за спиной, а в голове — полный туман. Везде люди — серьезные, спешащие, с телефонами у уха, в идеальных костюмах. Я — в старом пальто и с ужасным чувством, что тут меня никто не ждет.

Охранник в униформе молча кивает мне и машет рукой — мол, туда.

Я иду, стараясь не смотреть под ноги, чтобы не споткнуться на ровном месте.

Карточка не сразу срабатывает, и меня чуть не выгоняют обратно. С улыбкой я выкручиваюсь, прижав карту к считывателю сильнее.

Я стою у следующей стеклянной двери, держу в руках сумку и чувствую, как спина покрывается липкой испариной. Нет, не от жары — от нервов.

Внутри что-то клокочет: смесь паники и возбуждения, как перед экзаменом, к которому ты готовилась, но всё равно не уверена в себе.

Открываю.

Коридор длинный, бежевый, со стеклянными перегородками и ковролином, который глушит шаги.

Слева — ресепшен, девушка с безупречной укладкой, ногти цвета винного бархата. Я называю имя, показываю паспорт.

Она вежливо кивает, нажимает что-то — и появляется парень лет двадцати пяти, явно из службы адаптации. Он милый, улыбчивый, что-то рассказывает по пути, но я ловлю только половину слов. Голова гудит.

Он ведет меня по длинному коридору, стены которого, кажется, давят на меня. Каждый шаг отдаётся эхом в голове: «Ты здесь чужая. Ты ничего не умеешь. Ты никому не нужна».

Быстро показывает, где туалет, как найти столовую. Я киваю, пытаюсь не выдать, о чем думаю.

«Что я вообще тут делаю?»

Мы входим в open space, и меня слегка подкашивает.

Пятьдесят, нет, больше — одинаковых столов, компьютеры, кофе, кружки, пост-иты. Люди суетятся, звонят, печатают, ругаются шепотом.

Вот девушка со скрюченными плечами, вот парень в толстовке, с наушниками на шее. Никто не смотрит на меня. Никому я не нужна.

Я представляла это совсем иначе.

В моих фантазиях был кабинет с видом на город, я у стола, тонкие черные колготки, белая блузка, красная помада. Всё как в кино. Я — личный секретарь, правая рука Владислава Астахова или кого-то чуть ниже по должности. Могущественная, ослепительная, незаменимая. А тут…

Мой стол оказывается ближе к окну. Коврик под мышкой, скромный монитор, папки, справочник.

— Вот, — говорит парень. — Если что, обращайся. Перерыв в 12:30, обед — в столовой на минус первом. Удачи.

И уходит.

Вдох. Выдох. Сажусь. Кладу сумку рядом. Щелкаю мышкой. Экран загорается. Outlook, Битрикс, какой-то внутренний портал. Всё по-серьёзному. Я делаю вид, что разбираюсь.

​​​​​​Внутри паника, когда не знаешь, за что хвататься.

Кажется, я здесь песчинка. Маленький, абсолютно незаметный элемент. Но… в этом ведь и суть. Чтобы стать важной, нужно сначала стать своей.

Мой стол — крохотный островок в этом море чужих лиц и незнакомых вещей.

Я аккуратно раскладываю бумаги, пытаюсь не потерять себя в этом потоке. Всё кажется странным — техника, люди, воздух.

Всю первую половину дня компьютер глючит, принтер заедает. Я втыкаюсь в инструкции, которые никто не объяснил. Путаюсь с паролями.

Не знаю, куда нажимать, сижу тихо, пытаюсь собраться. В голове – полный хаос. Никто не помогает, все заняты своими делами.

Но я пытаюсь делать хоть что-то.

Для начала понять, как работает этот чертов принтер. Бумага застряла, и я чуть не заплакала от бессилия — никто не помог, никто не спросил, всё как будто не замечают меня.

В голове крутятся мысли — зачем я вообще здесь? Зачем я всё это затеяла?

Кто-то время от времени заглядывает в мой экран и фыркает — мол, новичок.

Потом собрание. Я молчу, слушаю, как будто учусь чужому языку. Хочу быть незаметной, не высовываться, чтобы не показать, что ничего не умею.

Внутри кипит страх, стыд и решимость. Это мой первый шаг.

Все говорят громко, уверенно, словно знают друг друга сто лет. А я только цепляюсь за мысль: «Ты должна выдержать. Это твой шанс».

В 12:30 я иду туда, куда сказали. В столовую. кидаюсь по коридорам, пытаюсь вспомнить, где она находится, все кажется лабиринтом. Наконец нахожу.
Не ресторан, конечно. Линия раздачи, запах подогретого риса, кофе, столики с пластиковыми салфетницами.

Беру что-то безопасное — гречку, котлету, чай. Сажусь у окна за отдельный стол. Одинокая, молчу. Смотрю на людей — они как из другого мира, где я только случайный прохожий.

Я никого не знаю. Никто не знает меня. Все заняты.

Жую.Проглатываю.

И думаю: это только начало. Сначала я стану незаметной. Потом — нужной. А потом… выберу момент, когда стану опасной.

Первый день в офисе — как пробежать марафон, но в лабиринте, где не знаешь, куда идти.

Мне кажется, что я слишком обычная, слишком чужая здесь.

Остаток дня проходит в мелких поручениях — приношу кофе, распечатываю кучу документов, бегаю по коридорам с бумажками. Кажется, что всё вокруг движется слишком быстро, а я — словно зомби, пытающийся понять правила игры.

Астахова я вижу лишь один раз издалека. Его взгляд холоден, как лед, у меня замирает сердце. Я чувствую прилив ярости и ненависти и понимаю — ещё рано подходить к нему близко. Я не готова.

Вечером хочу домой как никогда, но знаю — завтра всё повторится

Наконец, падаю в кровать и думаю: «Как долго я смогу так? Как долго хватит сил?

Но внутри — маленькая искра: я выжила. Это уже победа.

В таком темпе роходит неделя.

Каждый день похож на предыдущий: вставать рано, идти туда, где я — новая, никому не нужная, но упорно пытающаяся стать своей.

Я всё ещё новичок, но уже знаю, как перестать бояться. Учусь, задаю глупые вопросы, путаюсь в новых задачах, но не сдаюсь. Коллеги смотрят на меня по-разному — кто с любопытством, кто с прохладой. Мне это всё равно, я здесь ради одного.

Я учусь быстро печатать, разбираюсь в тонкостях программы, знаю, кто и когда приходит на работу. Уже не путаюсь в кабинетах, знаю, где найти нужные документы.

Самое главное — я уже не прячусь в угол. Я говорю, когда нужно, задаю вопросы, не боюсь ошибаться. Коллеги начинают иногда улыбаться, не игнорируют.

Я не лезу вперёд, не пытаюсь сразу понравиться — просто делаю своё. Иногда мне кажется, что я медленно, но верно становлюсь частью этого мира. Постепенно начинаю замечать слабые места офиса, где можно выстроить свою игру.

Вот сегодня, в столовой, происходит что-то неожиданное.

Я улавливаю, как девушку рядом почти обливают супом — кто-то задевает её задом Без раздумий успеваю оттолкнуть неуклюжего сотрудника. Он с раздражением отступает, а она кивает мне в знак благодарности.

Мы садимся за один стол, я рассказываю, что только начала работать, и это первый раз, когда я чувствую, что могу дышать здесь свободнее. Она улыбается чуть теплее, чем обычно, и, может, впервые замечает во мне не просто новичка, а того, кто может быть полезен.

И, надо же, она оказывается личным секретарем Астахова. По виду обычная, простая девушка, не холодная начальница и не гламурная кукла. Она смеётся легко, шутит, задаёт вопросы обо мне.

Мы сидим вместе, едим и говорим, как будто знакомы давно.

Впервые я чувствую, что кто-то здесь меня заметил. Говорим о работе, о мелочах, но это как глоток воздуха в этой гнетущей атмосфере.

А еще я испытываю радость. Это маленькая победа — первый настоящий контакт. Первое звено к главному.

Сердце бешено колотится, я чувствую, как внутри взрывается нечто вроде надежды.

Это маленькая, почти незаметная победа, но она — как маяк в темноте. Кажется, у меня есть шанс.

За эти дни я чувствую, что все не зря.

Назавтра Романов вообще не появляется с утра. Ни звонка, ни записки, ни даже строчки в мессенджере.

Я просматриваю почту, перепроверяю ежедневник, снова и снова тупо читаю одно и то же сообщение о встрече, на которую он якобы ушел.

Заданий на сегодня не оставил, не дал никаких инструкций. Сейчас как явится и предъявит.

Разбираю стол, просматриваю содержимое папок на рабочем столе.

Третий раз наливаю себе чай. Руки мёрзнут, хотя лето. Всё будто замирает — нет ни шума шагов в коридоре, ни ритма в офисе.

Только пустота и тяжесть внутри. Пройду ли я это испытание?

Смогу ли закрепиться здесь каким-то образом. Возвращаться назад совершенно не хочется.

К обеду сдавливающий обруч на груди не отпускает.

В столовой шумно и душно. Все говорят, смеются, кто-то обсуждает планёрку, кто-то делит пирожное. А я — в полубреду.

Нахожу глазами Машу, секретаря Астахова. Ну хотя бы она здесь. Сидит у окна, с планшетом и кофе, выглядит чуть уставшей, но как всегда — в порядке.

Мы почти подружились, насколько это вообще возможно в этой офисной климатической зоне, где каждый смотрит на тебя, как на потенциального соперника или конкурента.

— Привет. Можно?

Она отрывается от экрана, кивает, отодвигает сумку.

— Конечно, Ксень. Как ты? Справляешься?

Я сажусь. Молчу. Несколько секунд думаю, с чего начать. Но потом всё выходит само.

— Слушай, а ты Романова знаешь?

Маша приподнимает брови. И… краснеет. Совсем чуть-чуть. Но я это вижу. Неожиданно.

— Разумеется, кто ж его не знает, — говорит с лёгкой ухмылкой. — А что? Не говори, что тебя к нему отправили.

Я киваю.

Она выдыхает.

— Ох, Ксюша… И завидую, и сочувствую.

— В каком смысле? — удивляюсь.

Маша усмехается, закатывает глаза. Но не как раздражённая коллега, а почти мечтательно. Как будто вспоминает что-то личное — или просто многое видела.

— Ну… сложно устоять перед Андреем Александровичем. Он же такой… такой…

— Какой такой?

— Такой... — Она закатывает глаза. — Ты его видела? Красивый. Умный. Чёрт знает какой ещё. Он умеет... Вот просто умеет быть… притягательным.

Я фыркаю.

— Это говорит человек, который с Астаховым бок о бок весь день? Да у тебя уже должен быть иммунитет на всё, что двигается сексуально.

Маша хохочет. Искренне. И в этом смехе — не позёрство, а понимание.

— О, с Владиславом Дмитриевичем всё иначе. Он… холод. Он формула. А Романов — это импульс. Он заводит. Даже когда просто спрашивает, где кофе-машина. Владислав Дмитриевич — это другой случай. С ним всё понятно: дистанция, правила, контроль. А Романов… он играет. Иногда кажется, что в шахматы, иногда — что в покер. А иногда — в охотника.

Я опираюсь локтями о стол, чуть наклоняюсь к ней.

— Я вчера видела двух разных мужчин. Один — спокойный, лёгкий, с фразами «ну как прошёл день». А второй — давящий, наблюдающий, с ледяным голосом. Так какой он? На самом деле.

Маша пожимает плечами.

— Настоящий? Оба. Но чаще — весёлый. Добрый, харизматичный, легкий в общении. Когда хочет. Да он весь настоящий, просто не сразу понятно, с какой стороны. Умный, ироничный. В нём много… жизни. Совсем не как мой начальник.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Вот тебе на… Мне вчера казалось, что я — на экзамене под прицелом. Со страху чуть не описалась. — Рассказываю ей, как он сидел, как молчал, как ходил кругами, как будто собирался вскрыть меня. — Я чувствовала себя под скальпелем. Он смотрел так, как будто знает, о чём я думаю — даже до того, как я подумаю.

Маша кивает, словно слушает давно знакомый сюжет. Улыбается, и в этой улыбке всё — понимание, легкая зависть, и капля сожаления.

— Это в его духе. Любит изображать из себя немного Владислава Дмитриевича, когда проверяет новеньких. Смотрит, как держатся. Кто начинает трястись, кто — краснеть. Проверял тебя, сто процентов.

Я моргаю.

— То есть он… просто так проверял?

— Ну да. Расслабься. Значит, ты ему понравилась — как перспективный сотрудник. Если бы сразу стал весёлым, значит, ты не представляешь интереса. А тут… — она делает значительную паузу, — тут он присматривался.

Я закатываю глаза. Хочется смеяться и ругаться одновременно.

— Главное — не влюбляйся, — добавляет она, и в голосе — уже серьёзность.

— Почему?

Маша поджимает губы.
— Он не любит, когда новенькие ведкт себя, как… фанатки.

— Фанатки?

— Ага. У него тут целый культ. Собственный фанклуб. И они не любят новеньких в своих рядах. Вижу, как одна из них уже пару раз на тебя так посмотрела, будто ты стащила её зарядник и душу вместе с ним.

— Ты шутишь?

— Не шучу. Реальные поклонницы. Некоторые из других отделов. Следят, пишут втихаря, делают вид, что просто так мимо проходят. Они не любят, когда появляется кто-то новый. Особенно — молодая и симпатичная.

Этого еще не хватало.

— Мне стоит опасаться их?

Маша поджимает губы.

— Не нарывайся. И не влюбляйся. Этого тебе точно не простят.

— Я не собираюсь. — Сказано твёрдо, как клятва. — Я сюда не за флиртом пришла, а за карьерой.

И за местью! — добавляю про себя.

Маша смотрит внимательно. Долго.

— Звучит красиво. Только запомни: с Андреем Александровичем всё сложно. Даже если ты сама себе пообещала держать дистанцию.

Я киваю. Ей. Не себе. У меня теперь иммунитет на мужчин. И босс меня не волнует только как потенциальная угроза моему плану.

Но внутри всё равно что-то ноет. Как будто знаю: простых дней больше не будет.

Маша ещё что-то говорит, но я уже не слышу. Потому что на горизонте появляется эта самая угроза.

Прямо в дверях столовой. Как по заказу. Как будто кто-то вызвал Романова одной лишь силой мысли.

И он сияет. Не фигурально — буквально. Солнце падает через стеклянную перегородку прямо ему на плечо, и волосы будто светятся, а на белой рубашке — ни одной складки. Спина прямая, походка уверенная, лёгкая. Как у человека, которому всегда рады. И он это знает.

Женщины вокруг… меняются. Вот как-то — мгновенно. Те, что только что громко обсуждали, кто как «влип» на вчерашнем совещании, внезапно начинают говорить тише. Выпрямляются. Улыбаются.

Кто-то поправляет волосы. Кто-то оборачивается специально, чтобы бросить мимолётный взгляд — и обязательно встретиться глазами. Кто-то машет рукой и почти по-домашнему:

— Здравствуйте, Андрей Александрович!

А он — улыбается всем. По-королевски. Как щедрый хозяин, который пришёл посмотреть, как тут его люди. И улыбается он так, как будто помнит каждого по имени. И знает, кто с каким настроением проснулся.

Маша откидывается на спинку стула. Хмурится. А я… просто замираю. Словно внутри всё резко схлопнулось и стало тише.

Он идёт к нам. Прямо. Не смотрит ни на кого по сторонам, только на меня.

Садится. Ровно на соседнее место. Как будто вот так и надо — без приглашения.

— Машенька, — кивает соседке. Но голос — холодный. Почти ледяной. Так разговаривают не с людьми, а с табличками на столе.

Маша кивает в ответ — вежливо, сдержанно. Ни грамма прежнего тепла.

А он поворачивается ко мне.

— Я вас потерял, Ксения, — говорит спокойно. — Вы поели?

Я киваю. Как будто слов больше не существует.

— Мгм.

— Хорошо. У нас много планов на сегодня. Идемте.

И он встаёт. Не дожидаясь ответа.

Я бросаю на Машу быстрый взгляд — и вижу, как она слегка качает головой. Как будто говорит без слов: «держись».

Я встаю. И иду за ним. Как послушная тень. В коридоре он немного замедляет шаг.

— Я должен перед вами извиниться за вчерашнее, — говорит он негромко. Без лишних эмоций. Просто констатирует.

— Н-ничего… всё в порядке, — бормочу.

Он чуть улыбается. И кивает. Но ничего не отвечает.

День проходит… идеально.

Его личность будто меняется. Мягкий. Улыбчивый. Вежливый. Спокойный.

Он показывает, объясняет, помогает, делает комплименты моим догадкам, хвалит пару раз за внимательность. Спрашивает мнение — и не просто так, а с интересом. Ни одного лишнего жеста, ни одного жёсткого взгляда.

Так ведут себя мужчины, которые хотят загладить вину. Или усыпить бдительность.

Я держусь. Делаю вид, что всё нормально. Что я вписана, встроена, встроена идеально — шестерёнка, а не человек.

Он уходит ненадолго на встречу, возвращается — приносит мне кофе. Кофе! Как будто всё, что было вчера, случилось не с ним, а с каким-то другим человеком в его теле.

И я почти начинаю верить, что всё нормализовалось. Что я смогу с ним работать. Что всё теперь хорошо.

Но вечером…

Я уже надеваю тренч. Накидываю сумку на плечо. Собираюсь выключить компьютер.

Дверь открывается.

И в этот момент воздух вокруг меня сжимается.

Я даже не успеваю поднять голову, просто чувствую, как внутри всё… замирает. Как будто тело знает всё раньше, чем глаза.

В проёме стоит Он.

Словно весь день был только прологом к этой сцене.

Смотрит прямо на меня. Его глаза — зелёные, чуть прищуренны. Те самые. От которых у меня внутри сжимается всё.

Я обмираю.

Владислав Астахов.

Темп в голове сбивается. Всё, что я за день выстроила — будто сносит ветром.

Письмо приходит в середине дня.

Обычное уведомление от отдела кадров, короткое и сухое: «В связи с временным отсутствием основного сотрудника, вы назначены исполняющей обязанности секретаря руководителя подразделения Романова А.А. с завтрашнего дня. Прибыть в кабинет 507 к 09:00. Инструкции получите на месте».

Несколько строчек — а внутри меня как будто включили прожектор. Я перечитываю письмо ещё раз. Потом ещё.

Кабинет. Руководитель. Секретарь.

Это уже не общий зал с гулом, как на вокзале. Это — я за отдельным столом в приёмной.

И не просто где-то, а при Андрее Романове. О нём тут говорят с придыханием. Красавец. Мозговитый. Беспощадный в делах. И, конечно, бабник.

Не скрывает этого — просто живёт в своё удовольствие.

На следующий день я стою у двери 507, нервно дёргаю рукав нового пиджака. Волнуюсь.

За ней — мой шанс. Первый настоящий шаг вверх и вперед к моей цели. Романов — особа, приближенная к гендиректору.

Если справлюсь — меня больше не вернут в общий зал. Не придется начинать все сначала. А если нет…

Дверь открывается, и мужчина лет тридцати, в белой рубашке с закатанными рукавами, обводит меня цепким, немного насмешливым взглядом. Его русые волосы чуть растрепаны, будто он не выносит порядок до конца. В глазах — немного лукавства, усталости, и много ума.

— Ксения, я полагаю? — спрашивает, не глядя в бумаги.

— Да, я.

Он кивает.

— Ну, проходите, Ксения. Добро пожаловать на передовую.

Указывает на стол в приёмной, теперь мой. Собственная папка с пропусками и кодами, кресло без сломанной спинки, которую мне так и не отремонтировали за неделю.

Здесь ещё пахнет чужими духами, но все поправимо. Сейчас не время расслабляться и отвлекаться на мелочи.

Романов, по-видимому, считает так же. Не успеваю толком осмотреться, как дверь приоткрывается — меня вызывают:

— Ксения. Возьмите ежедневник. Зайдите ко мне.

Короткий, ровный голос и взгляд, который пробегает по мне как сканер.

Я вскакиваю быстрее, чем понимаю, что именно он сказал. Сердце в груди — как бешеная мышь в клетке. Быстро хватаю блокнот, ручку, поправляю волосы. Не слишком вызывающе? Не слишком уныло?

Он уже исчезает за дверью, и я почти бегу следом, стараясь дышать ровно.

Его кабинет — как на глянцевой обложке: просторно, строго, темно-серые стены, стекло, чёрное дерево.

Он уже у окна, оборачивается неспешно. Весь — как будто отретуширован: слишком точный, слишком красивый, чтобы быть настоящим. И всё же он настоящий. Даже слишком.

Я захожу, он делает несколько шагов мне навстречу. И теперь он между мной и дверью. Назад пути нет.

Слышу тихий щелчок замка — просто от магнитной защёлки, но всё равно будто захлопнулся капкан.

Он кивает в сторону стула:

— Присаживайтесь. Готовы? Пишите, — говорит резко.

И начинает.

Слова летят, как пули. Он диктует быстро, чётко, будто в голове уже разложил все списки, дедлайны, адреса.

Сначала вроде бы успеваю, потом отстаю.

Он диктует не просто список дел — он строит целую систему, и ты в ней или тонешь, или выныриваешь. Я стараюсь не утонуть.

— У меня встреча через сорок минут. После мне нужны: три договора из архива — с «ПраймТек», «Геосканом» и «ТрастЛайн». И цифры по ним за второй квартал. Найдите у экономистов. Повторите.

Я моргаю. Пульс в висках. Почти не дышу.

Повторяю. Сбиваюсь на «ТрастТек», он тут же поправляет — «ТрастЛайн». Смотрит в упор. Глаза холодные, почти стеклянные, но с намёком на азарт. Ему интересно, выдержу ли я заданный темп.

Он ходит по кабинету. Мягко, как большой зверь. Как будто дышит этим пространством.

Когда подходит ближе — я чувствую аромат его парфюма. Очень мужской. Тяжёлый, пряный, ни капли сладости.

— Дальше. Сделка с «Вектором» — приоритет. Свяжитесь с их офисом, назначьте встречу. Только после того, как получите их новые условия. Не забудьте, — он оборачивается ко мне, — и его «не забудьте» — это не вежливость. Это требование.

— Поняла, — киваю я. Или не киваю. Что-то делает моя шея, но в голове — шум.

Он вдруг оказывается совсем рядом. Рука касается стола рядом со мной. Намеренно или нет, но ни на миллиметр ближе, чем можно. И всё равно мне хочется отодвинуться.

— По четвергам — внутренние летучки. Утром — сводка. Кто опоздает — идёт пешком на пятый этаж. — Пауза. — Это шутка, если что. Но шутка с подтекстом. Понятно?

— Да, — смеяться не хочется.

Он все еще так близко, что я слышу его дыхание. В этот момент он наклоняется — зачем? Может, чтобы поправить что-то на столе, а может — чтобы проверить, дрогну ли я.

Я не дрогнула. Только внутри всё затопило волной жара. Не сексуального — нет. Тревожного. Он будто хищник, который изучает добычу. Не для того чтобы съесть — для того чтобы понять, кто она.

— Не надо притворяться, что вам всё понятно, если это не так. Не делайте вид, будто привыкли к такому темпу. Лучше признавайте честно, если что-то не успели, — он говорит это, чуть ближе наклоняясь, и шепчет почти на ухо: — Иначе сгорите, как свечка. А я умею зажигать.

Он будто наслаждается моим замешательством, этой смесью волнения и страха.

Щекочет. Щекочет дыханием, а у меня ладони липкие от напряжения. Я выпрямляюсь, записываю, как могу.

— И ещё. — Теперь его голос становится мягким, вкрадчивым. — Отменить встречу с господином Соловьёвым. Так, чтобы он решил, будто сам передумал. Не обиделся. Не ушёл к конкурентам. Как? Придумайте.

Я моргаю. Пульс в висках. Записываю. Почти не дышу.

Он снова у окна, руки в карманах, и будто забывает, что я тут. Или делает вид.

А потом резко — разворот:

— И не надо со мной играть в опытного секретаря. Это не Голливуд. Здесь всё по-другому.

Он подходит ближе, кладёт ладонь на спинку моего кресла. Не касается меня. Но я чувствую его кожу, тепло. Его рука — почти на моём плече. Я замираю.

Ловлю себя на мысли, что пытаюсь понять, чего именно он добивается. Почему так близко подходит? Почему каждый его жест — это игра?Что он на самом деле хочет?

Легкомысленную девчонку? Которая с первого взгляда даст понять: «Я твоя, и мне всё равно»? Нет, я не из таких. Я здесь не для игры. И всё же…

Он наклоняется к моему уху и говорит мягко:

— Последнее: кофе я не пью. Чай — без сахара. Никаких «на ваш вкус». Просто, ясно, быстро. Это не мелочь. Это важно.

Он молчит, смотрит на меня из-под ресниц, и я уже чувствую: это не обычный начальник. Голос у него низкий, тёплый, словно бархат, но со сталью лезвия.

Я вдыхаю — и едва не закашливаюсь от собственного напряжения. Он прямо сейчас проверяет, как я держусь. Проверяет, не раздавит ли. И я понятия не имею, сдала я этот тест или провалила.

Он выпрямляется. Возвращается к столу. Садится.

— Всё. Работаем. Остальные вопросы — потом.

Я выхожу, не оглядываясь.

Сердце всё ещё барабанит в ушах. Как будто он не отпускал меня ни на секунду. И я знаю: он точно видел, как мне тяжело. Но ни разу не дал слабину.

А потом он уезжает. Просто исчезает. Ни «до свидания», ни «если что — зови». Только короткое:

— Я на встрече. Выполняй.

И вот я одна. В приёмной. На новом месте. Передо мной лежит блокнот, в нём каракули, которые я сама не в силах расшифровать. Он диктовал слишком быстро, а я записывала, как школьница под обстрелом.

Несколько конкретных заданий. Я их помню по ощущениям, но не по смыслу.

Что-то надо согласовать. Где-то распечатать. Кого-то встретить. Что-то срочно передать. Или не так...

А между этим еще отвечать на звонки, перенаправлять, улыбаться, быть вежливой и уверенной, будто я тут работаю с прошлого века.

Я разрываюсь между столом, принтером и телефоном, сижу на линии, пробую выяснить, где искать тот чертов договор, который он велел достать. Мне удается узнать, и я иду в архив. По пути, раз уж я здесь, заглядываю в экономический.

— Романов просил подготовить для него данные, — говорю девушке с красными ногтями, которая смотрит на меня так, как будто я принесла ей дохлого голубя.

— В смысле? Вы вообще кто?

— Его секретарь.

— А-а… новенькая. Ну тогда ждите. Как освободимся, сделаем.

Она уходит.

Я стою с бумагами, растерянная. Никто не объяснял, как тут что работает.

Но у меня есть время выдохнуть.

Я даже не уверена, что делаю все правильно. Вдруг я все перепутаю, и он…

Господи.

Вспоминаю, как он дышал мне в ухо. Как тихо, почти интимно произносил: «Записывай». И у меня снова подкашиваются ноги.

Он не прикоснулся. Ни разу. Но мне казалось — ещё чуть-чуть, и он заденет пальцами локоть. Или шею. Или кончик моих волос.

Он был слишком близко. Слишком красив. Слишком… уверенный.

Словно проверял, как долго я выдержу. Как быстро начну путаться. Сломаюсь ли.

Он специально это делал?

Хотел, чтобы я тряслась от страха? Или от того, что он чертовски сексуален?

Хотя, какое мне дело? Я сюда работать пришла.

Работать! И мстить.

Девушка с красными ногтями возвращается и сообщает, что данные отправила. Возвращаюсь к себе.
Здесь снова кидаюсь к телефону — нужно же позвонить тому Соловьеву, потом к электронной почте — извлечь данные.

Что-то отправляю, что-то забываю.

И опять в отдел маркетинга.

Вижу, как мимо проходит женщина с кофе, и чуть не бросаюсь к ней, чтобы спросить, где добыть себе такой же.

Голова трещит. Пальцы дрожат. Документы падают из рук.

Кто-то у двери спрашивает, можно ли к Романову — я не знаю, что ответить.
Вижу отражение в стекле: я как будто бегу марафон.
Плечи напряжены. Губы сжаты. В глазах паника. И ни одного знакомого лица.

— Девушка, — кто-то зовёт из-за стойки, — здесь курьер.

Я киваю, принимаю, расписываюсь. Путаюсь в бумагах. Курьер смотрит с жалостью. Как будто видит новичка, который выживает с боем.

А я и правда выживаю.

И вдруг — тишина. Несколько секунд, будто весь офис затаил дыхание.

Я тоже замираю.

А потом — шаги. Чёткие, быстрые. Мужские.

Дверь открывается. Он входит.

Совсем другой.

На лице улыбка, лёгкая, как солнечный луч. Пиджак расстёгнут. Галстук чуть ослаблен. Глаза сверкают. Видит меня, и на лице появляется белозубая улыбка.

— О! Ксения! Ну что, как прошёл день, секретарь? — голос не просто бархатный, он игривый.

Я с трудом понимаю, что он обращается ко мне.

Стою, не в силах ответить.

Он подходит ближе. Наклоняется, опираясь ладонью на стол рядом.

— Справилась?

— Я… старалась.

Он улыбается, будто слышит не слова, а музыку.

— Это видно. Здесь пахнет адреналином. Или это твои духи?

Я в шоке. Он шутит?

После того, как загонял меня с самого утра, как армейский инструктор?

Наклоняется ещё ближе, смотрит в глаза.

— А вообще… тебе идёт этот решительный вид, — почти шёпотом.

Горячий. Мягкий. Опасный.

Я отступаю на шаг.

Он выпрямляется, проходит мимо — и вдруг оглядывается:

— Завтра будет веселее. Привыкай.

Подмигивает и уходит в кабинет. Просто так. Как будто ничего не случилось.

А я стою. И чувствую, как у меня горят щёки.

Что это было?

Он издевается?

Но самое страшное — я не понимаю, чего он добивается.

Это и пугает.

Так много мыслей в голове, что даже некогда задуматься, почему все на меня так странно смотрят.

Автор запуталась в днях 🤦 Вечером дам еще продочку.