После полуночи правит чёрт

Пасынок шведского бизнесмена Диксона Николай Никитин взял фамилию отчима и продолжил семейное дело. Встав во главе малоизвестного бренда по производству современного медицинского оборудования, он совершил невозможное: корпорация Диксонов опутала своими прочными сетями весь земной шар и стала приносить баснословные доходы.

Никлас Диксон мог бы спокойно наслаждаться жизнью в тени вечнозелёных пальм принадлежавшего ему тропического острова, но головокружительный успех серьёзно омрачало постыдное прошлое: когда-то, ещё будучи Никитиным, он продал хитрому проходимцу древний артефакт «Чёртов манускрипт», и не просто продал, а отдал за бесценок, не разобравшись, что стоимость магической книги гораздо выше. Душа всемирно известного коммерсанта не вынесла позора, и он твёрдо решил вернуть потерянную реликвию. Это было делом чести, тем более что теперь Диксон был уверен: слухи о манускрипте не лишены смысла, и при правильном прочтении книга реально работает.

И вот сегодня Никлас снова приехал в Россию — туда, откуда всё началось, где всё ещё проживал его сын от первого брака, в страну своих наивных фантазий и робких планов.

Господин Диксон велел водителю припарковаться напротив экспериментальной клиники «Соколиный глаз» — двухэтажного кирпичного здания с фасадной вывеской в виде огромного сокола. Это было место, где глупец Коля Никитин понял, какую беду сотворил. Невозвратная точка отсчёта.

Бизнесмен долго вглядывался в опущенные жалюзи на окнах первого этажа, терзаясь болезненными воспоминаниями. Когда-то давно они пришли сюда втроём: он, она и их маленький сын Ваня, больной с рождения. Клиника «Соколиный глаз» была последней надеждой безутешных родителей на спасение ребёнка, но Ваню на лечение не взяли.

Это было давно, очень давно, но забыть ту степень своего отчаяния Диксон так и не смог.

— Будьте прокляты! — желчно процедил он, содрогаясь всем телом и сжимая кулаки.

И тут из той проклятой клиники вышла ОНА.

Никлас уставился на НЕЁ из окна своего «Rolls-Royce» с неподдельным изумлением. Нет, не её великолепная грация так его поразила. Маргарита Львовна всегда была на голову выше других, и к её царственной осанке Николай давно привык. Даже импозантный спутник дамы не вызвал у него никаких особых эмоций — мужчины Ритку любили. Не это взволновало холодное сердце. Всемирно известный бизнесмен смотрел округлившимися от удивления глазами на огромный живот цветущей и радостной Маргариты Львовны!

— Беременна и… счастлива? — прошептали его побелевшие губы чуть слышно. — Но этого не может быть!

Счастье на лице царственной Маргариты означало лишь одно: «Чёртов манускрипт» у неё.

Молодая судья поглядывала на Сыромятникова с сонным равнодушием. Было заметно, что его напряжённая тирада не вызывала в ней ничего, кроме желания зевнуть.

— Моя супруга Риточка… Маргарита Львовна. В тот день она решила помыть окна. Я всегда ругал её за неосторожность, понимаете? Даже робота-мойщика ей купил, чтобы не рисковала, но Рита не доверяла технике, боялась, не умела… Это я во всём виноват. Я!

— Алексей Вольдемарович, вы не о том говорите, — симпатичная девушка-адвокат смотрела на Сыромятникова с укором. — Мы же договорились не упоминать о трагедии.

— Как не упоминать? Как? Моя Рита… Она упала с пятого этажа, лицом на дождеватель для полива газона. Она пробила себе глазницу…

— Ваша честь, защита просит перерыв!

— Не возражаю.

Бледный и готовый расплакаться, Сыромятников вышел в сопровождении своего адвоката в сумрачный и неуютный коридор областного суда. Высокий седовласый мужчина средних лет никогда не считал себя истериком, но смерть жены и вся эта дурацкая ситуация с иском о причинении тяжкого вреда здоровью основательно его подкосила. Он до последнего не верил, что окажется на скамье подсудимых. Обычно все претензии решались в досудебном порядке.

— Что вы несёте, Алексей Вольдемарович? Вы же сами себя закапываете, прекратите! — отчитывала его по дороге строгая защитница. Как эту пигалицу-юриста зовут? Кажется, Наталья? Совсем ребёнок! Что она в юриспруденции понимает?

— Наталья, мне обещали, что будет суд присяжных. И где он? Что за убогий спектакль за закрытыми дверьми? Эта… судья. Сколько ей? Двадцать пять? Двадцать? Какого чёрта?! Я требую суд присяжных!

— Да успокойтесь вы! В вашем случае предпочтительнее закрытое судебное заседание. Или у вас ОПГ? Вы хотите, чтобы вас прилюдно растерзали? Вы хоть представляете себе, какие круги ада мне пришлось пройти, чтоб добиться удовлетворения ходатайства о закрытом разбирательстве? Я упомянула коммерческую и врачебную тайну, убедила потерпевшую пойти нам навстречу и про вашу безопасность не забыла. Вы же сами жаловались, что вам периодически угрожают расправой. Забыли? Добиться по этой категории дел закрытого судебного разбирательства почти невозможно, но я совершила настоящее чудо!

— Чудо? Как вам угодно, но никаких особенных чудес, кроме флегматичной девчонки в чёрной мантии, я не вижу. В этом наряде она похожа на юную пособницу Дракулы.

— Не ёрничайте! Из-за вас женщина ослепла, доктор! И скажите спасибо, что ваша пациентка не имеет денег на хорошую защиту! Вы не последний человек в нашем городе, и скандал вам не нужен. Если об этом инциденте узнают конкуренты, а рано или поздно они узнают…

— Я не последний человек не только в нашем городе, но и в нашей стране.

— Тем более.

Алексей Вольдемарович Сыромятников дураком не был. Он был профессором, доктором медицинских наук и руководителем одного из крупнейших экспериментальных центров микрохирургии глаза.

— Хватит! Я всё понял.

— Продолжим, доктор. То, что ваша жена трагически погибла, не оправдание вашей небрежности. Вы должны были отменить операцию, если чувствовали себя неважно.

— Неважно?! Моя жена умерла! Странная и нелепая смерть. Повсюду кровь и ликвор. Мозги, Боже мой, понимаете вы или нет?! На газоне, на асфальте, на бордюре. Это ужас! Ужас! Мне пришлось хоронить её в закрытом гробу. В закрытом, понимаете?! Мой маленький сын…

— Успокойтесь, Алексей Вольдемарович. В тот день вы были пьяны?

— Я не пью. Совершенно не пью. Уже пять лет.

— Есть свидетели, утверждающие, что в день операции от вас пахло алкоголем.

— Ложь! В тот день я переборщил с туалетной водой, вот и всё. Риточка подарила мне эту… хм… вонючую туалетную воду на день рождения. Отвратительный аромат, совершенно не мой. Это был запоздалый жест в честь покойной жены, понимаете? Я никогда не пользовался её подарком до того злополучного дня.

— Хорошо. Стойте на своём, что бы ни случилось. Обвинение будет утверждать, что в тот день вы были не в себе. Не нужно им в этом помогать, больше ни слова о семейной трагедии. Это не имеет никакого отношения к делу.

— Какое дело?! Это была рядовая кератопластика, всего лишь пересадка роговицы. Я могу всё исправить, сам. Хоть сегодня.

— Вы уже наворотили дел! Молитесь, чтобы срок был условный.

— Какой срок, Наташа?! Это всего лишь недоразумение! Та пациентка и так ни черта не видела! Она не могла ослепнуть! Не могла, Наташа!

— Я не Наташа.

— Чёрт!

Тук-тук. Тук-тук. Чирк.

Егор вздрогнул и проснулся. В окно детской заглядывала полная луна. Облака оплетали небесное светило, словно воздушное бабушкино кружево, которая та вязала крючком длинными зимними вечерами. Егор бабушку любил. Бабушка жарила на чугунной сковородке вкусные пирожки с картошкой и пела внуку песни — не те глупые колыбельные песни, которые поют маленьким детям, а настоящие, взрослые: про жизнь и смерть, боль и несправедливость, любовь и разочарование.

Тук-тук.

Не послышалось. Егор присел в тёплой постели и до боли напряг свой чуткий слух. Едва слышно тикали настенные часы, а где-то внизу работал телевизор. Наверное, папа не спал. Возможно, сидел сейчас на новеньком кожаном диване в обнимку со своей молодой женой. Егор брезгливо сплюнул и оттолкнул от себя душное одеяло.

Катька... Всё бельё пахло теперь её вонючими, сладковатыми духами, от которых у Егора закладывало нос. Конопатая и рыжая, с круглыми карими глазами и тонкими ножками, мачеха напоминала мальчику степную саранчу, прилетевшую уничтожить пшеничное поле. Катька забрала Егоркиного папу. Тот привёл её в их городскую квартиру уже через месяц после смерти мамы. Егор слышал однажды, как соседки шептались, что папина Катька едва-едва закончила школу и иметь такую юную жену для пятидесятилетнего профессора стыдно.

Но очень скоро папа продал квартиру, и судачить стало некому. Теперь они — папа, Егор и Катька — жили здесь, в большом двухэтажном доме, огороженном высоким крепким забором, на окраине карельского леса. В этих благословенных, как сказала бы бабушка, краях было красиво: стройные сосны упирались мохнатыми макушками прямо в голубое небо, а в воздухе витал запах свободы и приключений.

Совсем скоро, когда начнутся белые ночи, сотни голодных слепней и оводов будут кружить вокруг их дома в поисках человеческой крови, но умный папа купит в магазине специальные устройства, которые взрослые называют «репеллентами», и отгонит кровососущих тварей обратно в тёмный лес.

Жаль, что дружить маленькому Егору было не с кем, ведь он даже в школу не ходил. После смерти мамы папа перевёл сына на домашнее обучение, и педагоги приходили мучить Егора своими скучными уроками прямо сюда. Тоска!

Мальчик знал, почему так получилось. Это рыжая Катька виновата! Это она сказала папе, что, если Егор видит несуществующих людей, то он ненормальный. Она уговорила папу пригласить для пасынка психолога и сделала из Егора сумасшедшего. Но Егор не сумасшедший, он точно знал, что те люди существуют! Точнее, дети: вначале — девочка лет пяти, потом — пацан-подросток. Они зачем-то гуляли по лесу в одиночестве и забрели к ним. Папа и сам видел тех детей, но почему-то не признавался.

А ещё мальчик знал, что кроме них троих в доме точно кто-то есть.

Тук-тук. По трубе отопления стучали, робко, неуверенно, испуганно, потому что боялись, что их услышит чёрт. Тот самый чёрт, который вступает в свои права после полуночи. Если говорить правду, то Егор и сам этого молодчика побаивался. Опытная бабушка рассказывала внуку страшные и жестокие вещи, и единственное, что, по её словам, помогало от злого и не знающего жалости чёрта, это соблюдение тишины.

Раньше Егор думал, что любимая родственница обманывает его, но однажды увидел чёрта сам. Тот схватил бедную, нарушившую тишину бабушку за талию и пытался укусить её за лицо. Утром, когда восьмилетний Егорка рассказал об этом страшном происшествии взрослым, папа долго смеялся и пытался убедить сына, что это не чёрт, а сосед-вдовец, который давно за бабушкой ухлёстывал. Но Егора не проведёшь! Если не чёрт, то почему бабуля стыдливо потупилась и даже покраснела, а? Понятно же, что пожилой женщине стало неудобно: такая старая, а чёрта разозлила!

Тук-тук... Ответить?

Егор с опаской покосился на огромные настенные часы. В свете неяркого ночника они выглядели живыми. Изображённая на часах недовольно нахохлившаяся сова, следившая за Егоркой горящими глазами, пугала впечатлительного мальчика даже днём, но лунными ночами выглядела особенно жутко. Холодный лунный свет отражался в оранжевых совиных радужках, придавая им лихорадочного блеска. Мальчишка инстинктивно натянул на себя пахнущее Катькой одеяло. Когда его тщедушное тело охватывал необъяснимый страх, ненависть к мачехе всегда отступала на второй план.

Который час?

Часовая стрелка застыла на цифре 12, а минутная слегка отклонилась вправо. Это означало лишь одно: чёрт уже вступил в свои законные права. Значит, отвечать таинственному незнакомцу не стоит. Захотелось посоветоваться с бабушкой.

Теперь, когда у папы появилась новая жена, Егор к бабушке не ездил. Бабушка и папа наговорили друг другу плохих слов и сильно поссорились. Мамина мама назвала папу Лёшу подлым предателем и изменщиком, и Егор был с нею солидарен. Если бы он мог, то уехал бы к своей мудрой и справедливой родственнице насовсем и никогда бы в этот дом на окраине карельского леса не возвращался.

Хотя, если честно, отца Егор любил даже сейчас. Умный не по годам мальчик понимал, что тот поступил плохо только из-за Катькиного коварства.

Сложно... Если бы Катька ушла от них, он стал бы самым счастливым ребёнком на свете. Но рыжая никуда не уходила.

Кто-то плакал. Егор снова прислушался. Сомнений не было: за стеной жалко и печально скулили, довольно громко хлюпая заложенным носом. Странно. Обычно соседняя комната пустовала. Отец с Катькой обитали на первом этаже. Оттуда по-прежнему доносились звуки работающего телевизора. Может быть, гости? Иногда в их дом приезжали незнакомые Егору люди, но никто допоздна не задерживался. Или это те, другие жители, в существование которых никто не верил?

Любопытство гнало Егора прочь из комнаты, но страх перед безжалостным чёртом был сильнее. А если не шуметь? Если выбежать из спальни тихо-тихо, как юркая серенькая мышка? Все взрослые передвигаются по дому ночью, а чем Егор хуже? Ему уже десять лет. Главное — соблюдать правила. Мальчик решительно отвёл взгляд от пугавших его до дрожи в коленках злобных совиных глаз и опустил босые стопы на пол. Подошвы тут же похолодели.

А вдруг тот, кто живёт под кроватью, схватит его за худые икры своими корявыми когтистыми лапами? Ой! Егор резко подтянул ноги, ставшими от страха ледяными, под себя.

Позиция слабака! Так он вообще ничего не узнает. Трус! Мальчик разозлился.

— Трус! — выругался он вслух и слегка ударил себя по щеке ладошкой. Стало заметно легче. Так всегда делал папа, когда хотел выглядеть увереннее, и оказалось, что в этом странном жесте было кое-что целесообразное.

Егорка отбросил одеяло и решительно выпрыгнул из тёплой постели, стараясь сразу же отбежать на безопасное расстояние. Тот, кто живёт под кроватью, никогда из-под неё не выползал и был опасен только на расстоянии вытянутой руки. Егор подозревал, что у загадочного существа просто нет ног.

Сыромятников-младший быстро преодолел расстояние от кровати до двери и уже через пару секунд оказался в тёмном коридоре. На секунду мальчик пожалел, что поторопился: кромешная тьма испугала его даже больше, чем возможное нападение подкроватного обитателя, но постепенно глаза к темноте привыкли. Через внушительных размеров щель под дверью соседней комнаты пробивался довольно яркий свет. Плач по ту сторону стал заметно тише, как будто тот, кто ревел, понемногу успокаивался. Зато теперь стало понятно, что не послышалось: плакала женщина. Или ребёнок?..

Странно, что все лампы в коридоре погасли. Обычно по ночам на втором этаже было вполне светло и совсем не страшно. Наверное, короткое замыкание. Умный Егор слышал об этом физическом явлении от папы. Хорошо, что в комнатах электричество есть.

Мальчик прижал ладони к груди, чтобы собраться с духом, и толкнул дверь плечом. В лицо ударил сноп ослепляющего света, и Егорка бессознательно зажмурился.

— Егор, почему ты не спишь? — Катькин голос, когда она разговаривала с пасынком, всегда был подчёркнуто слащавым, но сегодня её вопрос прозвучал укоризненно. Говорила мачеха в нос — значит, плакала она?

— Не хочу и не сплю! — сварливо пробурчал Егорка и потёр ослеплённые глаза. — И где хочу, там и хожу, — добавил он на всякий случай, потихоньку привыкая к холодному искусственному освещению. Несколько секунд, и он уже мог разглядеть ненавистную мачеху. Та сидела на убранной атласным покрывалом кровати и рассматривала разбросанные по полу фотоснимки. Егор с ужасом узнал на старых фотографиях свою маму.

— Отдай! — крикнул он нечеловеческим голосом и бросился на колени. — Ты их… порвать хотела?!

— Нет, что ты, Егор! Я просто любовалась. Твоя мама невероятно красивая женщина, и ты на неё очень похож. — Катька устало улыбнулась. Её веки заметно припухли, а нос слегка покраснел. Точно, ревела.

— Конечно, красивая, — с гордостью подтвердил Егор. — Красивее тебя. — Он был рад хоть как-то поддеть новую папину жену. Мальчик бережно собрал с пола все фотокарточки и поднялся.

— Да, красивее меня. — К удивлению Егорки, Катька не обиделась. — Таких красивых людей единицы. У тебя её глаза. — Последнюю фразу она произнесла с особой интонацией, отчего Егор с любопытством уставился в зеркало. Он никогда не задумывался о том, что цвет его глаз действительно был редким — зелёным. Но не просто зелёным, а жёлто-зелёным, с ярким изумрудным оттенком вокруг зрачка. — В твоих глазах смешались янтарь и изумруд, — продолжала мачеха с восхищением. — Почти у 80% людей глаза карие, как у меня и у твоего папы, у 6% населения глаза зелёные, но лишь единицы могут похвастаться такой красотой, как у тебя. — Катька грустно вздохнула. — Иди спать, Егор. Не собиралась я портить фотографии твоей мамы.

— А почему ты ревела? — Егорка просто не мог не спросить, ведь именно за ответом на этот вопрос он сюда и пришёл.

— Я не ревела.

Лгунья!

— Врёшь!

— Просто мне было грустно. У взрослых такое случается. Хандра называется. Иди, уже поздно.

Егор промолчал и отчего-то спорить с ненавистной мачехой передумал. На всякий случай он прихватил с собой мамины снимки и покорно вышел. Впрочем, Катька не возражала и вернуть фотографии не просила. Кажется, она опять стала хлюпать конопатым носом. Плакса!

— Егор, а ты уже не боишься темноты? — тихо спросила мачеха.

— Нет, конечно. Я ничего не боюсь. — Мальчик гордо вздёрнул подбородок и прикрыл за собой дверь.

Тот факт, что мачеха плачет, как самая обычная женщина, порадовал Егора. Он как будто стал свидетелем чужой тайны, и это подкупало.

Катерина уже битый час ходила вокруг Алексея, заламывая руки. Ей во что бы то ни стало нужно было выведать его секрет. Сегодня или никогда! От этого зависело будущее их с Алексеем брака. Точнее, это был вопрос её личной свободы.

— Ты меня не понимаешь! — театрально вскрикивала она, порываясь вцепиться ногтями себе в волосы.

Едва слышно работал телевизор, но чета Сыромятниковых не смотрела на непрерывно меняющиеся изображения на экране. Оба были заняты выяснением отношений.

— Тише, Катя. Егор спит. Разбудишь мальчика, — устало возразил Алексей, откинувшись на спинку дивана. — Это невыносимо. Ты ведёшь себя, как упрямая истеричка.

— Истеричка?! — Катерина слегка взвизгнула и остановилась напротив мужа, пылая гневом. Алексей невольно залюбовался своей молодой и темпераментной женой: её лицо, обычно бледное, раскраснелось, а глаза, похожие цветом на спелый каштан, метали искры. — Значит, истеричка?!

— Катенька…

— Не называй меня так. Я не маленькая девочка. Я взрослая, я давно выросла! — Женщина потянулась к настольной лампе, чтобы выключить свет. Темнота сближает и располагает к доверию. Сейчас или никогда. Терпеть дальше Катерина не в силах.

— Катя, ну что опять не так?

— Ты сказал, что эти капли волшебные, и?..

Комната погрузилась в приятную полутьму.

— Катя, что «и?..»? Ты говоришь загадками.

— Я уже год их капаю, и ничего не происходит! В последнее время зрение даже ухудшилось. Ты меня обманул? Признайся, Лёша! Признайся! Дело не в каплях?

— Возможно, их срок годности подходит к концу.

— Значит, достань мне новые, Лёша, а не просроченные! Неужели это так сложно?! Ты пользуешься уважением в научных кругах, потребуй, чтобы тебе выдали новые! Или ты хочешь меня отравить? Хочешь лишить меня зрения?

— Катя, не говори ерунды! Этими каплями пользуется даже десятилетний Егорка — они безопасны. Меня отстранили от занимаемой должности, ты же знаешь. Кроме того, суд лишил меня права заниматься офтальмологией на долгих два года! Теперь я рядовой статистик в городской поликлинике. Я не могу сделать тебе свежие капли. Меня не допустят.

— Это всего лишь капли.

— Эти, как ты выразилась, «всего лишь капли» — моё ноу-хау. — Алексей нахмурился. — Никто, кроме меня, рецепт не знает. Точнее, меня и ещё кое-кого. Я не могу изготовить для тебя новые капли: это трудоёмкий и длительный процесс. Нужны необходимые ингредиенты, выверенные до миллиграмма, определённые температурные условия, которых в домашних условиях добиться невозможно, термостат, центрифуга, подопытные животные, наконец. Ты же не хочешь лишиться глаз?

— Ты хотел сказать «подопытные люди»? — съязвила Катерина, скрещивая изящные руки на груди, будто закрываясь.

— Не начинай! Я не планировал проводить опыты на людях. Так получилось.

— В чём проблема купить центрифугу с термостатом? А крапива… у нас вся ограда в ней утопает!

— Это яснотка, я же говорил! «Глухая крапива». Она не подойдёт.

— Какая разница?

— Нам нужна двудомная крапива, Катя, и не только она. Какой смысл истерить? Через год я вернусь в наш медицинский центр и продолжу свою работу. Я изготовлю для тебя новые капли, ещё лучше прежних.

— Но я слепну, Лёша!

— Катя, не преувеличивай! У тебя всего-то астигматизм. Тебе даже очки не нужны.

— Ты упрямишься, потому что меня не любишь!

— Катя!

— Ты любил свою Риточку, а меня — нет!

— Катя, что ты говоришь?! Прекрати! Да, я любил свою жену, но это не меняет дела.

— Свою жену?! А я кто? Кто?! Мимо проходящее ничтожество?! Временная замена ей?!

— Катя, не начинай! — Алексей Вольдемарович порывисто и неаккуратно поднялся, охнув от острой простреливающей боли в пояснице, отдышался и принялся тревожно метаться по комнате, как волк, запертый в клетке. — Ты всё неправильно понимаешь. Риты больше нет.

— Лёша, скажи мне одно: что ты сделал с глазами Маргариты Львовны? Что?

Его молодая жена Катя была свидетельницей самых неоднозначных и странных событий в его жизни. Она бредила теми поистине фантастическими возможностями, которые открывались при использовании инновационного метода доктора Сыромятникова, точнее, случайно полученного им во время одной из рядовых операций результата. Нет, не рядовой, далеко не рядовой!

Раньше Алексей Вольдемарович отмахивался от страдающей ревностью и любопытством супруги, утверждая, что всё дело в регенеративных каплях на основе крапивы. Ложь? Да, но нужно было что-то говорить. Капли на основе двудомной крапивы тоже работали, но всё было сложнее, намного сложнее! Не рассказывать же Катерине, что он чуть было не угробил ныне покойную жену?

Хотя почему «чуть не угробил»? Разумеется, угробил. Потерял. Риты больше нет. Косвенно, но виноват в её нелепой смерти именно он. И его амбиции.

Сыромятников задумался. Что плохого случится, если он признается жене, что совершил невероятное открытие? Катя всё равно ничего не поймёт, она даже не врач. Неожиданно Алексею Вольдемаровичу захотелось похвастаться — настолько сильно, что зачесались ладони.

Но не вываливать же всё, как есть?

— Я жду ответа, Лёша, — напомнила Катерина, гордо вскинув рыжеволосую голову. Хороша, как же она хороша! Стройная, тонкая, как хлёсткий ивовый прут, и такая же упрямая и беспощадная. — Ты мне соврал. Я всё поняла. Что ты сделал с Маргаритой Львовной? Это были не капли, да?

— Да, Катя, это были не капли, — обречённо произнёс профессор и присел на край дивана, эффектно закидывая ногу на ногу. В уголках его губ появилась самодовольная ухмылка. Рассказать? Катя с ума сойдёт, когда узнает, с кем живёт. — То есть капли, конечно, тоже уникальные… — Пожалуй, не стоит углубляться, и у стен есть уши. Ни к чему любознательной жене знать о его научных изысканиях. Он даже патент до сих пор не получил. Тем более что капли они разрабатывали в соавторстве.

— Расскажи, — приказала Катерина, присаживаясь рядом и хватая мужа за руку. Боже мой, какая же она дотошная!

— Видишь ли, Катя, я и сам до конца не понимаю, как так вышло, но… — Только бы не сорваться и не наговорить лишнего.

— Лёша, я тебя знаю. Твой пытливый ум уже давно во всём разобрался. Случайностей не бывает.

— Да, Катя, случайностей не бывает, но бывает людская небрежность. Моя… Маргарита Львовна, извини, Катя!

— Продолжай, я не сержусь.

— Рита страдала одной из редких форм кератоконуса. Это истончение и деформация роговицы, при которой стремительно портится зрение. Единственное средство, которое могло ей помочь, — это пересадка роговицы, рядовая, в общем-то, операция…

— Из-за последствий которой тебя заставили выплатить астрономическую сумму! — невесело хмыкнула Катерина.

— Не такую уж и астрономическую. И это подстава, я же говорил. Та женщина не могла ослепнуть! Наверняка это происки конкурентов.

— Лёша, не отвлекайся!

— Да, конечно. Ты сама меня отвлекаешь. Понимаешь, Катя, обычно в нашем глазном банке достаточно донорского материала, но в тот день… В общем, мы вынуждены были отправить курьера и позаимствовать материал в одном из моргов. Но в морге что-то перепутали и прислали нечто совершенно не то.

Боже, что он несёт?!

— Ненавижу, когда ты держишь меня за дуру! — Катерина оттолкнула руку мужа, которую бережно держала в своей ладони, и нервно вскочила. Она сердцем чуяла, что муж сочиняет историю на бегу. Не тот он человек, чтобы всё пустить на самотёк. — Мои родители врачи, я выросла в семье медиков и понимаю, что такое плановая операция! Весь необходимый материал готовится заранее. Какой морг?! — Она встала спиной к телевизору, чтобы Алексей не смог следить за выражением её лица.

— Почему ты до сих пор не познакомила меня со своими родителями?

— Не отвлекайся!

— Ты права: в морг я не обращался. — Сыромятников шумно выдохнул. — Я пересадил своей жене роговицу среднеевропейского лесного кота.

Неужели он это сказал?

— Что?!

— Кота.

На секунду Катя забыла, как дышать. Это же уму непостижимо!

— Лёша! Ты держишь меня за идиотку? Это невозможно. Какого кота? А реакция отторжения? Иммунный… как его… конфликт? Как вообще можно провернуть такое без посторонней помощи?! А твои подчинённые в курсе?

— Конечно, никто подробностей не знал. Я изъял материал у животного, но не распространялся, что собираюсь делать. Катя, я давно ждал подходящего случая и всё предусмотрел. Я вводил Рите мощные иммуносупрессоры, чтобы не было нежелательных реакций. Моя жена находилась в изолированном боксе под ежесекундным наблюдением врачей.

— Но зачем?! Ты идиот?! Ты же рисковал её здоровьем!

— Понимаешь, это прорыв в медицине, открытие! Я не просто врач — я учёный. Я даже не ожидал, какие грандиозные возможности это откроет для Риты в дальнейшем!

— Угу. Это помогло Маргарите Львовне вывалиться из окна.

— Ты обвиняешь меня в её смерти, Катя? Это бессердечно!

— А где же ты взял лесного кота? Ну, Лёша, ты даёшь! Это невероятно! — Катерина хрипло рассмеялась и снова присела рядом с мужем, положив ладонь ему на колено. — Я должна была догадаться. Она вела себя… так странно. Конечно, я не обвиняю тебя в смерти Маргариты, но согласись, что хождение по карнизу — нетипичное поведение для нормальной женщины. Ещё и без страховки! Или Маргарита Львовна альпинист?

— К сожалению, Рита почувствовала в себе нечеловеческие силы и стала играть со смертью. С годами у неё почему-то совершенно атрофировалось чувство самосохранения. Увы. Видимо, побочный эффект. А кота… это было просто. В зоопарке работал мой хороший друг. Бедное животное хворало, я всего лишь немного помог. Я, надеюсь, ты понимаешь, что это тайна?

— Кот жив?

В ответ Алексей лишь горестно пожал плечами.

— О Боже! Бедный кот! Ты чудовище! А почему глаза Маргариты Львовны стали зелёными? Разве роговица придаёт глазам цвет? Насколько я понимаю, цвет глаз зависит от количества меланина в радужной оболочке?

— Зелёными? О чём ты?

Настенные часы пробили двенадцать ночи, и Алексей Вольдемарович внезапно стал серьёзным. Он приложил палец к губам, призывая супругу замолчать.

— Опять твои шутки? Почему нельзя разговаривать? Всякий раз, когда часы бьют двенадцать, ты сходишь с ума! Не отвлекайся от темы! Глаза Маргариты Львовны были при рождении голубыми! — возмутилась Катерина, недовольно ёрзая. — Я видела её детские фотографии.

— Знаешь, как любила говаривать моя тёща, Ритина мама? «После полуночи правит чёрт»! Сейчас не время раскрывать тайны. Ступай спать, уже поздно, — произнёс мигом посуровевший профессор безапелляционным тоном. Таким жена не любила его и даже побаивалась. В Сыромятникове словно сидело две личности: одна — добрая и покладистая, другая — упрямая и злая. Наверняка именно вторая заставляла Алексея проводить странные и опасные опыты и уже почти уничтожила его карьеру.

— Твоя тёща? А кто тогда для тебя моя мама?

— Я не имел чести познакомиться с твоей мамой. Если ты произнесёшь ещё хоть слово, я за себя не ручаюсь, — прорычал супруг, сжимая руки в кулаки и злобно хмурясь. — Я не шучу. Я устал. Первый час ночи, Катя!

— Ну и чёрт с тобой! Я буду спать на втором этаже. Не хочу находиться с тобой рядом!

— Истеричка.

— Лживый пёс! — бормотала себе под нос взбешённая Катя, быстро поднимаясь по деревянной лестнице. — Роговица? С каких пор роговица влияет на сумеречное зрение? А на скорость реакции? Создатель женщины-кошки. Ну и ну.

Она уже давно поняла, что Алексей постоянно хитрит и опять чего-то недоговаривает.

Узкий и недлинный коридорчик, ведущий к спальне Егора, был заботливо освещён двумя светильниками в форме пузатых ангелочков. Мальчик боялся темноты. Маленький Егор весь был соткан из страхов и тревог.

Темнота. Катерина мягко ступила ножкой в меховой тапочке на полосатый коврик и, замедлив темп, поравнялась с первым источником освещения. На стене появилась её воровато крадущаяся тень.

— А почему у мальчишки глаза зелёные? Чёрт! — Внезапная догадка пронзила мозг Кати, а во рту стало сухо. Она судорожно сглотнула. — Так вот от чего те загадочные таблетки, которыми отец исправно кормил сына! Успокоительные пилюли останавливали обращение ребёнка в зверя, и поэтому мальчик-кот панически боялся темноты?

Кажется, Катя максимально близко подобралась к разгадке мучившего её на протяжении нескольких лет вопроса. Она включила фонарик на телефоне и дёрнула за шнурок первого бра, потом другого. Погрузив узкий коридорчик в непроглядный мрак, Катерина счастливо улыбнулась.

Как бы выманить из детской пугливого пасынка? Посмотреть на его реакцию и поведение, вглядеться в глаза.

Она зашла в комнату и включила свет, отыскивая в комоде альбом со старыми фотографиями. Алексей притащил его сюда вместе с другими своими вещами. Раньше ей казалось, что супруг, повсюду возивший за собой картинки из прошлого, сентиментален и смешон, но сегодня посмотрела на ситуацию другими глазами.

Она быстро набрала знакомый номер.

— Папа, я знаю, что ты не спишь. Он пересадил ей роговицу среднеевропейского лесного кота! Помнишь, я говорила тебе про неестественно зелёный цвет глаз Маргариты? Да. Ну, да. Не роговицу? Откуда я знаю? Пап, не кричи на меня! Ну как я приду?! Сейчас первый час ночи! Папа! Папа! Я не виновата! При чём здесь я? Я даже не врач!

Но ответом ей были лишь короткие гудки. Отец снова наорал на неё, переходя все границы дозволенного. Когда-то она наивно верила, что правильным и послушным поведением вернёт однажды потерянную отцовскую любовь: познакомилась с Лёшей, который был старше её на целую жизнь, вышла за него замуж и еженедельно выпытывала у мужа его профессиональные тайны. И всё это только ради папы, грубого и неуважительного человека, помешавшегося на трансплантации глаз.

— Сумасшедший! — всхлипнула Катерина и… горько разревелась. Она плакала, сама не зная почему: то ли из-за того, что почти разгадала загадку, то ли от обиды на оскорбившего её родителя. Папа в словах не стеснялся, а ошибок никогда не прощал. Теперь, когда она, словно ищейка, взяла след, ей нужно быть внимательнее. Если она снова поведёт целеустремлённого отца по ложному пути, старик сровняет её с землёй. Впрочем, «старик» был всего-то на пару лет старше Катиного мужа. — Самодур!

Даже глотая слёзы, Катя не переставала думать. Коты по своей натуре любопытные. Если плакать чуть громче, он наверняка придёт посмотреть, кто тут. Катерина коварно ухмыльнулась, размазывая слёзы по щекам. Вспоминая обидные и несправедливые слова отца, рыдать нетрудно. Когда-то она вполне успешно играла в детском театре — да, она выступала в роли снежинки. Ну и что? Это почти то же самое, только теперь всё по-взрослому, и на кону её свобода.

Егор, Егор, так ли ты прост?

В другой ситуации жалостливый Егор даже посочувствовал бы расстроенной мачехе, но после того, что она сделала, прощения быть не может. Подумать только — сказать папе, что он, Егорка, сумасшедший, только потому, что мальчишка видел тех пропавших в лесу детей, чьи цветные, пожелтевшие на солнце и будто кем-то пожёванные по краям фотографии развешаны по всей округе!

Впрочем, папино поведение понятно Егору ещё меньше. Уж отец-то точно разговаривал с той маленькой девчонкой и даже комплименты ей говорил, но почему-то не признаётся и до сих пор делает вид, что ничего подобного не происходило.

Мальчик шмыгнул через тёмный коридор в сторону своей спальни, озабоченный запутанными фактами. Очевидная странность того, что обе лампочки разом перегорели, перестала волновать его неспокойный разум. Пришли воспоминания прошлого года, а вместе с ним и обида на отца, предавшего память матери.

Егор встретил ту девчонку возле ворот своего дома, когда у отца развязался шнурок на кроссовке. Папа наклонился, чтобы завязать шнурок, и отстал от сына. Семья Егорки только-только обосновалась в этих краях, и мальчик никак не мог привыкнуть, что местные запросто здороваются с ним и расспрашивают о жизни, будто давние друзья.

— Привет. Как дела? — улыбнулась миловидная незнакомка, протягивая Егору букет луговых васильков. Несмотря на юный возраст, каждую букву девочка выговаривала чётко и правильно, словно отвечала у доски перед строгой учительницей русского языка. Сам Егор немного картавил, когда волновался, поэтому невольно девочке позавидовал.

Лилово-розовые цветы упёрлись в его смущённое лицо. Какая гадость!

— Э… — заметно смутился застенчивый мальчик и попятился в сторону ворот, делая вид, что приветствия не расслышал. От вдыхания цветочной пыльцы в носу сильно зачесалось, и Егорка еле удержался, чтобы не чихнуть.

Стоял тёплый и радушный июль, наполненный благоуханием пахучих трав и жужжанием деловитых пушистых шмелей. Миловидная девочка была одета в плотный серый комбинезон, застёгнутый на все пуговицы. Егор невольно подумал, насколько жарко и душно ей в этой странной одежде, но потом решил, что наряд предназначен для прогулок по лесу. Кровососущим насекомым будет непросто прокусить толстую ткань, чтобы полакомиться молодой кровью.

Лишь одно было совершенно непонятно: как родители отпустили маленького ребёнка в лес, где водятся дикие кабаны и лисы? Егору гулять по лесу отец не разрешал, а Егор-то явно постарше белобрысой незнакомки.

К вечеру поднялся ветерок. Светлые волосы юной леди были распущены и не падали ей на глаза только благодаря розовому ободку. Егор почему-то особенно хорошо запомнил этот простенький девичий ободок — тонкий, матовый, со смешной завитушкой с одного края.

— Не бойся, — не растерялась девочка.

«А я и не боюсь», — хотел было ответить оробевший Егор, но папа его опередил.

— Добрый вечер, — поприветствовал он смелую путницу, жестом показывая, чтобы Егор отправлялся домой. — Вы здесь одна? Какой у вас цвет глаз красивый!

— Голубой. Мама говорит, ничего особенного. У нас у всех голубые глаза и белые волосы: и у бабушки, и у папы…

Егор не стал слушать дальше их непринуждённую болтовню. У отца была дурацкая привычка восхищаться женскими глазами. Только что стихи не сочинял, подхалим! Егорку это раздражало и смущало, потому что сам он был к женщинам равнодушен.

Наверное, папа и некрасивой длинноногой Катьке комплименты говорил. Конечно, говорил, вот и не уберёг себя от скверной беды: присосалась мачеха к добросердечному человеку, как голодная пиявка. А уж Катькины-то глаза самые обычные — карие, как у коровы Зинки, которая живёт в коровнике у любимой бабушки. Да!

А на следующий день к ним пришёл тот худой и длинный, как жердь, подросток. Он долго трезвонил в звонок на воротах, пока папа ему не открыл. Ну не мог отец об этих детях забыть! Просто не мог!

Когда в их гостеприимный дом приехало двое представительных мужчин в полицейской форме, Егор спрятался на втором этаже. Он лёг животом на пол и подглядывал за взрослыми в щель между вертикальными перекладинами, изо всех сил стараясь остаться незамеченным. Полицейские дружелюбно беседовали с отцом о пропавших в лесу детях, но тот лишь растерянно мотал седовласой головой. Вскоре из кухни вышла румяная и вспотевшая Катька в красном переднике. Она равнодушно посмотрела на снимки и лишь пожала худыми плечами. Машина с синей мигалкой уехала, а фотографии так и остались лежать на столе.

— Это же та девчонка! — обрадовался Егор, когда любопытство взяло над ним верх и он спустился наконец к странно притихшим взрослым, растерянно рассматривавшим фотографии.

— Какая девчонка? — Вкрадчивый Катькин тон сразу Егору не понравился.

— Та, с цветами! Пап, помнишь? Ты ещё сказал, что у неё глаза красивые!

Мачеха поперхнулась и закашлялась.

— Какие цветы, Егор? Ты что-то путаешь. Я вижу эту девочку впервые, — тихо произнёс папа, спокойно вглядываясь в раскрасневшееся от волнения лицо сына.

— И пацан, пап! Это тот, который к нам приходил! Пап, ну вспомни! — Егор чуть не заплакал от обиды, тыкая в злосчастные фотоснимки указательным пальцем. — Ты же сам ему ворота открывал.

Отец с Катькой молча переглянулись.

— Егор, я понимаю, что тебе здесь скучно и совсем нет друзей… — начала Катька елейным тоном.

— Я не с тобой разговариваю, а с папой! — резко прервал её Егор, обиженный папиной ложью.

— Не повышай голос на мать! — строго прикрикнул отец.

— Мать? — Егорку словно бешеная кобыла укусила. — Она мне не мать! — визгливо закричал он и громко расплакался.

Позже Егор жёстко корил себя за те неожиданные детские слёзы, но было слишком поздно. Уже на следующий день Катька пригласила к ним в дом детского психолога. По всему было заметно, что мачеха и заносчивая женщина-психолог, похожая на надменную гусыню, очень хорошо знакомы, поэтому умный и осторожный Егор не проронил при разговоре ни слова.

И вот теперь он находился на домашнем обучении, лишённый интернета и гаджетов, зато с направлением к врачу, именуемому взрослыми «психиатром». Странно, что Егорку до сих пор не положили в психушку к душевнобольным детям. На старом месте жительства они с друзьями частенько бегали в одну из таких больниц, чтобы дразнить «дураков». Папа здорово ругался, когда узнал. Так маленький Егор познакомился со словами «душевнобольной» и «психиатрическая помощь».

А теперь он сам «дурак».

Егор уселся на кровать, легкомысленно болтая босыми ногами. Воспоминания о пропавших детях притупили его страхи, и тот, кто жил под кроватью, наверняка сильно этому удивился и передумал обижать неосторожного мальчика. Полная луна перебралась в другой конец оконной рамы и уже почти закатилась за неё.

Наверное, заблудиться в лесу по-настоящему страшно, особенно, когда на небе тяжёлые тучи и луны не видно. А если дождь пойдёт? А волки? Стоит свернуть с протоптанной тропинки и всё — считай, пропал. Но дети пропали летом, в сезон белых ночей, а это немного меняло дело. Егор как-то сразу успокоился.

Он залез под одеяло, уютно укутываясь в него, как в кокон, и почти сразу уснул.

Проснулся Егор в хорошем настроении, что бывало с ним нечасто. Тот факт, что мачехе плохо, внушал смутно осознаваемую надежду на избавление от её ненавистного присутствия. Может быть, она уже собрала свои нехитрые пожитки и уехала? Было бы чудесно! Мальчик сладко потянулся и зевнул. Он лениво отбросил одеяло и спустил босые ноги на пол, потихоньку привыкая к утренней прохладе. Егору нравилось утро. Оно всегда такое тягучее и медленное, как вязкий вишнёвый кисель. Утро приносило с собой новые впечатления и интересные открытия. В окно заглянуло солнце — день обещал быть погожим.

В последнее время Егорка частенько оставался дома один, и это не могло его не радовать. Вот если бы ещё и пароль от папиного ноутбука раздобыть, то жить стало бы вдвойне веселей, но, увы, выход в интернет был для Егора недоступной роскошью: доктора не рекомендовали перегружать тревожный детский мозг ненужной информацией.

Отец работал в городской поликлинике в нескольких километрах от дома и уезжал рано утром, а Катька с некоторых пор где-то училась. Где и на кого конкретно училась нелюбимая мачеха, мальчику было всё равно. Для неё даже машину купили, чтобы проще было добираться. Нет бы на электричке ездить, как обычные женщины, — негодяйка автомобиль захотела! А разве она заслужила? От неё же пользы ноль, одно расстройство! Совсем папа голову потерял!

Скорей бы взрослые поругались. Может быть, уже? Ведь не просто так Катька ночью ревела. Егор злобно усмехнулся и поспешил в ванную чистить зубы. Он вприпрыжку пробежался по узкому коридору второго этажа, напевая себе под нос что-то весёлое. В доме стоял аромат свежесваренного кофе и ванили. У мальчишки болезненно свело желудок: безумно захотелось есть.

Отец говорил, что Катька хозяйственная и хорошо готовит, но принимать приготовленную ею пищу Егор отказывался наотрез. Они уже почти год жили вместе, но мальчик оставался верен себе. Наверное, в его юную душу вселился бунтарский дух. В конце концов отец сдался и периодически готовил для упрямца сам, чтобы тот не умер от голода. Егор и сам кое-что умел, например, пожарить яичницу и сварить сосиски, правда, часто ленился и перебивался колбасой и конфетами. Катька делала вид, что ничего не понимает, и всегда оставляла завтрак на столе. Глупая!

Репетитор приходила в районе десяти, а пока можно было рассекать по дому в пижаме. Егор обожал то блаженное и безалаберное время, когда был предоставлен сам себе. Он включил кран, корча рожицы в зеркале. Если сегодня он один дома, то и Катькину стряпню можно попробовать: всё равно никто не увидит. Она наверняка что-то испекла: уж больно вкусно и соблазнительно пахло. С этой запретной мыслью Егорка вышел из ванной.

Откуда-то снизу раздавался приглушённый женский голос.

— Чёрт! — выругался разочарованный мальчишка, приседая на корточки и прислушиваясь. Похоже, сегодня расслабиться не получится: Катька дома!

— Нина, я так больше не могу! — жаловалась она кому-то по телефону. — Я ужасно себя чувствую! Он меня не любит!

Кто «он»? Неужели папа? Егор облизнул пересохшие от волнения губы.

— Я уже всё перепробовала, но этот маленький негодяй упрямится и никак не идёт на контакт! Он меня ненавидит! Я и так, и эдак, но ситуация не меняется. Хуже всего, что я сама чувствую себя лишней. Но разве я виновата, Нина?! Разве это я виновата?! Мне искренне жаль, что его мать погибла, но…

Нина? Уж не та ли Нина, которая задавала Егорке провокационные вопросы и хмурила густые брови, будто знает о нём что-то важное? Психолог? Ну и ну. Заинтригованный Егор неосторожно опёрся на хлипкий шкафчик для обуви. Раздался чудовищный грохот. Папин рыбацкий сапог свалился вниз с глухим хлопком, от звука которого сердце в груди мальчишки остановилось.

— Блин! — Он в ужасе отполз в сторону. Растяпа! Так глупо проколоться и обнаружить себя мог только дурак!

— Егор?

Хуже и не придумаешь! Оставаться в доме вдвоём с Катькой было худшим наказанием.

— Егор, иди завтракать, я пирожков напекла. С картошкой, как ты любишь. — Катька опять сделала вид, что всё в порядке.

В животе у Егора предательски заурчало. Он резво вскочил и бросился к себе в спальню. Мачеха явно издевалась. Пирожки с картошкой утром?

— Егор, ну за что ты меня так ненавидишь? — Кажется, Катька опять захныкала. Так ей и надо!

Егор злобно насупился и полез в платяной шкаф. Там предприимчивый мальчишка ещё вчера спрятал упаковку круассанов. Как знал! Есть хотелось невыносимо. Пирожки с картошкой? Это же удар ниже пояса! Обычно мачеха варила на завтрак каши, которые Егор не любил, а теперь подловить его решила? Подло! Всё-таки насколько эта Катька хитрая и наглая!

Раздался стук в дверь. Какая настырная! Никак от неё не уйти, нигде не спрятаться!

— Я уезжаю, Егор. Пирожки на столе, сметана в холодильнике. Веди себя хорошо и никому не открывай. В десять часов придёт репетитор, помнишь? Но у неё свой ключ. — Рыжая заглянула в его комнату, приветливо улыбаясь.

Можно подумать, Егор без неё не знал, что делать! Отец категорически запрещал ему выходить из дома без должной необходимости, а уж ключей от ворот у «сумасшедшего» Егора не было вовсе. Мальчишка жил здесь, как в тюрьме. Даже у всех этих репетиторов были свои ключи, а у Егорки не было! Где же справедливость?!

— Уезжай, куда хочешь. Лучше насовсем! — буркнул он максимально недружелюбно.

— Вообще-то это мой дом, Егор! — В Катькином голосе послышались металлические нотки. Разозлилась. Очень хорошо! — Твой отец вынужден был продать квартиру, чтобы возместить ущерб женщине, которую он искалечил. Я вас с папой пожалела и разрешила жить здесь со мной, поэтому требую к себе уважения.

— Ты врёшь. Мой отец не виноват, а ты… ты… Нет у тебя ничего! — Егора затрясло от злости, — Ты прилипла к моему папе, как пиявка!

— Пиявка?! — Катька покраснела. — Да как ты смеешь, маленький мерзавец?! Это мой дом. Мой! И мне надоело терпеть твои выходки!

— Твой? Значит, я от тебя сбегу! Ненавижу тебя, дура! — выкрикнул Егор прямо в ненавистное Катькино лицо, воинственно сжимая кулаки. Ему захотелось ударить мачеху, но мальчик слишком боялся отца. Тот говорил, что женщин бить нельзя.

— Знаешь, а и иди. Я ворота открытыми оставлю. Пусть тебя волки сожрут, как тех детей! — Катька ехидно усмехнулась, тряхнув рыжеволосой гривой. — Достал ты меня! Что ни день, то твои истерики! — Кажется, мачеха совершенно успокоилась. — Сам ты дурак! — И она вышла вон, громко хлопнув дверью.

Волки съели?! О чём она? Какая ужасная смерть! Когда волки нападают на несчастную жертву, они сначала окружают её, обступая плотным и тесным кольцом, а потом вожак даёт стае команду, и все впиваются в беззащитное тело острыми клыками, начиная заживо его рвать. Это больно и страшно.

Раньше папа часто читал Егорке книги перед сном про лес, про охотников, про приключения, а сейчас даже пожелать спокойной ночи не заходит. Наверное, мстит за то, что сын его новую жену не принимает. Или просто занят? В любом случае виновата Катька.

Наконец-то она показала своё истинное лицо! Жаль, что папа не видел.

Кстати, а откуда Катька знает, что детей растерзали волки? Егор не успел подумать, как ноги сами вынесли его прочь из комнаты и привели в сторону лестницы.

— Почему ты говоришь, что их съели волки? Они же просто пропали, и их не нашли! — крикнул он в спину мачехе, уже накинувшей на себя модное пальто. Та собиралась уходить. — Волки не могут съесть человека целиком.

Катька медленно повернулась и запрокинула голову, разглядывая любознательного пасынка с нескрываемым удивлением. Взволнованный Егорка тревожно смотрел на неё со второго этажа, облокотившись на перила. В своей плюшевой пижаме с принтом синего кита на груди он выглядел мило и беззащитно.

— Егор, прости меня. Я тебя напугала? В нашем лесу волки не водятся, — произнесла мачеха, виновато улыбаясь. Какая же она хитрая и лживая! Хочет к Егору подлизаться? Ну уж нет!

— Эти дети приходили сюда, и мой папа их видел. — Событие прошлого года всерьёз беспокоило Егора. Почему отец не признаётся? — А теперь он говорит, что не видел! Это ты его подговорила? Я знаю, что это ты!

— Послушай, Егор! Твоего отца уже один раз осудили. Ты же не хочешь, чтобы в этот раз его посадили? — начала мачеха своим обычным «сахарным» тоном, который Егор ненавидел.

— Почему ты так говоришь? Мой папа не виноват. За что его должны посадить? — Каждый разговор Егора с мачехой переходил в непримиримую стычку интересов. Невыносимо.

— Но Алексей настаивает, что никого не видел, и не доверять ему оснований нет. Прости. Даже если твой папа встречался с теми детьми, лучше об этом не говорить. Потеряшек до сих пор не нашли и подозревают любого. Тебе стоит придержать свой маленький язык, если не хочешь проблем. Ты же не хочешь, чтобы отца вызвали на допрос? Понимаешь, о чём я?

— Но дети были!

— Хм...

— Были!

— Ты уверен? — Выражение Катькиного лица изменилось. Оно стало заинтересованным и серьёзным, как будто она приняла какое-то важное решение. — Егор, расскажи мне, что ты видел. Пожалуйста. Давай хоть на пару минут зароем топор войны. Ради твоего отца. У меня какое-то нехорошее подозрение.

— Какое подозрение?

— Алексей сказал той девочке, что у неё красивые глаза?

— Ну, да. Он говорит это всем.

— Нет, не всем. Он говорит это только людям с голубыми глазами!