После рассвета будет Закат

Конец августа, 2000 г.

Оля

- Ну что, Оль, ты как? Заселилась? Проводила предков?

Лариса стояла у крыльца, кутаясь в тонкое пальто, хотя сентябрь ещё не успел выстудить воздух. Я кивнула, но в горле застрял ком. Мама в последнюю минуту сунула мне в карман шоколадку, папа молча поцеловал в макушку. И всё. Я стою здесь, а они уже где-то далеко, и наш поезд ушёл в разные жизни.

- Скучать буду, - выдавила я. - Дико.

Лариса промолчала, только кивнула куда-то в сторону. Я уже знала: если она не хочет говорить можно лбом об стену биться, не вытянешь. Я взяла её под руку, скорее для себя, чем для неё. Мне нужно было за что-то держаться.

- Мы с родителями очень близки. Всегда вместе, - разоткровенничалась я, пока мы шли к двери. - Ближе мамы и папы у меня никого нет.

- Ты со мной и это главное, - сказала я Ларисе, пока мы поднимались по лестнице. - Я до последнего боялась, что нас раскидают по разным этажам. Или вообще в разные корпуса.

- Я тоже рада, что ты со мной, - Лариса открыла дверь и мы вошли в серое неприметное здание общежития.

Наша комната оказалась тесной, с жёлтыми обоями в мелкий цветочек, будто их клеили ещё при царе Горохе, и с окном во двор, где вечно орали местные алкаши. Но это было моё. Вернее, наше.

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руке ключ, и мне казалось, что я только что подписала какой-то важный документ. Контракт со взрослой жизнью. Мелким шрифтом там наверняка было написано что-то страшное, но я пока не решалась прочитать.

Первые недели я летала. Лекции, семинары, списки литературы, преподаватели, которые казались то ли богами, то ли инопланетянами. Я заводила тетради, подписывая их каллиграфическим почерком, и подбирала обложки по цветам. Мне казалось, если всё делать правильно, то жизнь не посмеет подложить свинью.

Как же я ошибалась.

С Ларисой мы дружили уже год. Год - это срок, за который можно узнать человека. Ну, так мне казалось. Я не учла одного: узнать человека в «тепличных условиях» рабфака - это примерно то же самое, что оценивать характер кота, пока он сытый и дремлет у батареи.

Настоящая Лариса проснулась на второй неделе. Сначала это были просто гости. Потом гости с алкоголем. Потом гости с алкоголем и ночёвкой. Наша комната превратилась в проходной двор, а я - в бесплатную прислугу.

“Оль, свари пельмени”.

“Оль, вынеси ведро”.

“Оль, помой пол”

“Оль, у тебя деньги есть до стипендии?”

Я мыла, скребла, варила и молчала. Потому что мне казалось: если я начну возмущаться, они поймут, что мне тяжело. А кому какое дело до чужой тяжести, когда вокруг так весело?

- Ты просто слишком правильная, - сказала мне как-то Лариса, когда я в сотый раз попросила выключить музыку после полуночи. - Расслабься. Отдыхай. Живи, пока молодая.

Я посмотрела на неё, но ничего не сказала, потому что удобная Оля молчит. Удобная Оля улыбается и моет посуду. Удобная Оля не отсвечивает. Так и повелось: я везу, а они едут.

Однажды вечером я просто перестала убирать. Решила, пусть видят, к чему это приводит. Пусть очнутся, возьмут тряпку, поймут, что мир не держится на одной только Оле.

Через три дня комната напоминала филиал городской свалки. На столе красовалась плесневелая кружка, из которой, кажется, уже можно было выращивать пенициллин. Пол лип и выглядел устрашающе грязным. Запах витал такой, что хоть топор вешай.

Никто ничего не убрал. Никто даже не заметил, кажется. Всем было до лампочки.

Я продержалась ещё два дня. На пятый сдалась. Вымыла всё до стерильного блеска и скрипа, а потом долго сидела на подоконнике, глядя, как за окном зажигаются огни. И думала, зачем я это сделала? Почему не могу просто плюнуть? Почему мне не всё равно?

Ответа не было.

Но было другое - то, что разъедало сильнее усталости. Их разговоры. Бесконечные, липкие, как жвачка под партой, подробности личной жизни. Кто с кем, где, сколько раз и в какой позе. Я сидела за учебниками, вжимая голову в плечи, и чувствовала, как лицо заливает краской.

- А у тебя, Оль, парень есть? - вдруг спросила Женя Михайлова, третья наша соседка, в перерыве между описанием очередного подвига своего нового ухажёра.

- Нет, - выдавила я.

- А почему? - она искренне удивилась. - Ты симпатичная. Не бойся, первый раз не больно, если мужик нормальный попадётся.

Я чуть не подавилась воздухом.

- Я не боюсь, — сказала я. - Я просто… не так как вы это представляю.

- А как? - прищурилась Лариса.

- С любовью, - выдохнула я. - Чтобы не просто… ну вы понимаете. Чтобы вместе, навсегда, по-настоящему.

В комнате повисла тишина. А потом они засмеялись.

- Оль, ты сказок в детстве перечитала, что ли? - вытерла слёзы Женя. - Любовь - это гормоны, химия. Пришла - ушла. Нельзя всё на одну карту ставить. Будешь ждать принца - останешься старой девой с тридцатью котами.

Я замолчала. Спорить было бесполезно. Но внутри заскребло: «Может, они правы? Может, я правда какая-то… не такая. Идеалистка».

Вечером перед семинаром по античной литературе я разложила учебники. Гомер. Троя. Гектор, Андромаха, прощание. Я читала и чувствовала, как щиплет в носу. Вот она - любовь. Без пошлости, без цинизма. Просто: «Ты для меня - всё, и я умру, но не отдам тебя».

За окном темнело, я переписывала цитаты в тетрадь, и мне было почти спокойно.

- Оль, сворачивайся, - Лариса впорхнула в комнату с пакетами. - К нам парни с шестого этажа идут.

- Зачем? - спросила я, хотя ответ знала заранее.

- В гости. Будем знакомиться.

- Я не буду.

- Будешь! - она уже раскладывала на столе хлеб и сало. - Про тебя, между прочим, спрашивали. Один парень конкретно интересовался. Такой, знаешь, настойчивый и очень симпотный.

У меня похолодели пальцы.

- Я не хочу.

- Оля, боже, не съедят же тебя, - закатила глаза Лариса. - Просто посиди, выпей с нами чаю. Познакомишься с живыми людьми, а не с мёртвыми греками.

- Греки мёртвые, но умные, - буркнула я. - А твои живые…

Я не договорила. Потому что договаривать было неприлично.

- Короче, я сплю, - я собрала книги. - Разбудите, если начнётся пожар или конец света. Всё остальное меня не касается.

Я легла лицом к стене, натянула одеяло до ушей и сделала вид, что меня нет.

Музыка грохотала. Смех взрывался каждые пять минут. Кто-то уронил табуретку, кто-то громко и пьяно искал штопор. Я лежала, стиснув зубы, и считала про себя строфы из «Илиады».

На двадцатой строфе кровать рядом со мной прогнулась.

- Мышка, - выдохнули мне в ухо. - Какая красивая мышка. А чего прячешься?

Я окаменела.

Рука, тяжёлая, горячая легла мне на талию. Пальцы поползли вверх, к рёбрам, к лопатке. Я не дышала. Я вообще перестала существовать.

- Не бойся, - дышали в шею. - Я хороший. Я тебя научу, как надо…

Он потянул край футболки вверх, намереваясь меня обнажить. И тут меня прорвало.

- РУКИ УБРАЛ! - заорала я так, что, наверное, в соседнем крыле услышали.

Рванулась, скинула его с кровати, вскочила. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах потемнело от ярости и стыда.

- Не смей ко мне прикасаться! Ты… ты животное!

Я вылетела из нашей импровизированной спаленки в кухню, чуть не сбив с ног Ларису. Она что-то крикнула вслед, но я уже не слышала. Я бежала по коридору, сжимая кулаки, и думала только:

«Господи, какой же это ужас. Какой ужас, что это - норма. Что они считают это нормальным».

Вика из нашей секции, которая училась в параллельной группе, уехала на выходные. Я рухнула на её кровать, поджала ноги и уставилась в стену. Я не плакала. Я просто сидела и смотрела, как за окном качаются голые ветки.

Утром в нашей комнате пахло так, будто здесь переночевала рота солдат. Посуда горами громоздилась на столе, на полу валялись окурки, под кроватью стоял тазик. Я отвернулась, мне не нужно было знать, что там, но я догадывалась.

Я молча взяла сумку и ушла на пары. Когда я вернулась, в комнате сияла идеальная чистота, а Лариса стояла у плиты и мешала ложкой в кастрюле. Пахло борщом.

Я замерла в дверях, не веря своим глазам.

- Чего встала? - буркнула Лариса, не оборачиваясь. - Проходи, остынет всё.

В шоковом состоянии я прошла в комнату. Села за стол, бесконца таращась на Ларису в фартуке.

- Спасибо, - сказала тихо, когда она мне придвинула тарелку с горячим варевом.

- Не за что, - ответила она и добавила, всё так же не глядя на меня: - Тот парень… он больше не придёт. Я сказала ребятам, чтобы к тебе ни ногой.

Я молча ела, не зная, что сказать. Был гнев, а сейчас словно испарился.

- Ты не злись на меня, - вдруг сказала Лариса. - Я ж… как умею. Думала, тебе тоже надо. А ты, оказывается, другая.

- Какая другая? - спросила я.

Она пожала плечами.

- Цельная, что ли. Не пробить тебя, Оль. Только не ломайся, ладно? Оставайся такой. В мире и так слишком много сломанных.

Я смотрела на неё и впервые за долгое время не чувствовала раздражения.

- Не сломаюсь, - пообещала я и сама в это поверила.

До Нового года оставалось две недели. Я готовилась к сессии, зубрила билеты и даже не подозревала, что через месяц моя «цельность» треснет по швам. Что всё, во что я верила: про любовь, про судьбу, про «никогда» и «навсегда» - перестанет иметь значение. Что появится ОН и я перестану узнавать себя в зеркале…

Оля

За неделю до Нового года общага опустела. Комната, ещё вчера гудящая, как улей, вдруг замерла. Чужие кровати оголились, тумбочки опустели, и только наши с Ларисой полки ещё хранили следы жизни: её - хаос из косметики и фантиков, моя - идеальный строй книг и конспектов.

Я должна была радоваться. Тишина. Наконец-то тишина. Можно заниматься, не вздрагивая от каждого грохота, не затыкая уши подушкой по ночам. Сессия дышала в затылок, и я чувствовала, как внутри разрастается что-то похожее на азарт. Я докажу. Всем. Себе. Родителям. Даже этим девчонкам, которые крутили пальцем у виска, когда я в десять вечера садилась за учебники.

Мама в трубке замолчала на секунду дольше обычного.

- Не приедешь? Совсем?

- Совсем, мам. Прости. Но я позвоню тридцать первого, обещаю. И на каникулы приеду обязательно.

- Ну смотри, дочка. Мы с папой… мы гордимся тобой. Только не загоняй себя.

- Не загоню. Люблю вас.

С тоской в душе по дому я повесила трубку и поднялась с вахты на пятый этаж. Потом долго сидела, глядя на запотевшее окно. За ним, в темноте, зажигались редкие огни. Город вовсю готовился к празднику, а я готовилась к экзаменам и мне казалось, что это правильный выбор.

- Оль…

Я вздрогнула. Лариса стояла в двух шагах, переминаясь с ноги на ногу, и теребила край свитера. Свитер был новый, вишнёвый, явно не с рынка. Я заметила его пару дней назад, но промолчала. Не моё дело.

- Ну? - спросила я, может быть, резче, чем стоило.

Не люблю, когда надо мной стоят. Не люблю, когда вот так мнутся и не говорят, а только смотрят глазами, полными какой-то липкой, тягучей просьбы.

- Оль, пожалуйста… - голос у неё сделался совсем тонкий, почти детский. - Сходи со мной. Пожалуйста.

- Куда?

Она замялась. Я смотрела на неё в упор, и мне вдруг стало интересно: что там, за этим её вечным «всё пучком»? Почему она мнётся, как первоклашка перед доской?

- Помнишь, я рассказывала про парней? Ну, с которыми встречаюсь… - начала она, и я сразу внутренне сжалась.

Ещё бы не помнить. Лариса трубила о них на каждом углу уже три месяца. Богатые. Красивые. Квартира с евроремонтом, дом за городом, тачки - закачаешься, еды в холодильнике валом. Она говорила об этом с таким жадным блеском в глазах, что мне становилось не по себе. Как будто не о людях речь, а о лотерейном билете, который ей посчастливилось урвать.

- Я не хочу идти одна, - выпалила она. - Сама знаешь почему. Просто посидишь с нами, ничего больше. Поехали, хоть поедим нормально, Оль. Ну, пожалуйста!

Я смотрела на неё и не верила своим ушам.

- Ты… ты хочешь поехать к малознакомым мужикам за еду? - голос у меня сорвался. - Лариса, ты с ума сошла? Совсем себя не ценишь?

- А что мне ценить? - вдруг огрызнулась она. - Квартиру? Машину? Или диплом, которого у меня ещё нет и неизвестно, будет ли? Ты думаешь, я не устала каждый день этот суп хлебать? Думаешь, мне не хочется нормально жить?

- Нормально - это когда у тебя есть совесть и гордость! - выпалила я. - А не когда ты за ужин готова…

Я не договорила. Потому что Лариса вдруг… нет, не заплакала. Она просто сдулась. Плечи опустились, взгляд потух, и она стала меньше ростом, что ли.

- Оль, я боюсь, - сказала она тихо. - Я их боюсь. Особенно одного. Но я уже влезла в это, понимаешь? И не могу вылезти. А если я одна не приду, они обидятся. А если я с тобой приду… Ты ж моя броня. Ты честная. Ты правильная. При них такую из себя строишь, что они к тебе и не подойдут. Ты как икона.

Я замерла. Она что, это серьёзно? Я для неё - икона? Оберег?

- Лариса…

- Пожалуйста. Я тебя умоляю. Хочешь на колени встану? - и она действительно начала сгибаться, медленно, с достоинством, которое делало этот жест ещё страшнее.

- Встань нормально! - рявкнула я. - С ума сошла?

Она выпрямилась, но глаза остались собачьими, просящими.

Я молчала долго. Минуту. Две. Смотрела в окно, где за стеклом кружился первый редкий снег, и думала: «Если я соглашусь, то предам себя, а если не соглашусь, то получается, её брошу. А она боится. Она правда боится, я же вижу. Ну не может же она так искусно притворяться?»

- Хорошо, - выдохнула я. - Но только посидеть за компанию. Пять минут. Я даже разговаривать ни с кем не буду. И никуда не поеду, ясно?

Лариса вспыхнула. Буквально засветилась изнутри, как ёлочная гирлянда.

- Спасибо! Спасибо, Олечка! Ты - человек! Я быстрее молнии!

Она метнулась к шкафу, и через секунду комната превратилась в филиал косметического магазина. Тени, помады, щипцы для завивки - всё летело на кровать, а Лариса носилась между зеркалом и шкафом с такой скоростью, что у меня зарябило в глазах.

Я сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела на неё. Завораживающее зрелище. Как она старательно выводит стрелки, как промокает губы салфеткой, как поправляет волосы, наклоняя голову то вправо, то влево. Красивая. Только внутри - пустота. Или нет? Может, я просто ничего не понимаю? Может, любовь и правда делает с людьми такое?

- А ты его любишь? - спросила я вдруг.

Лариса замерла с тюбиком туши в руке.

-Кого?

-Ну… того, с кем встречаешься. Рустама, кажется?

Она молчала так долго, что я перестала ждать ответа. А потом она сказала, не оборачиваясь:

- Какая разница.

И я поняла: всё. Это ответ.

Машина стояла у самого крыльца. Тёмная. Огромная, Хищная. «БМВ». Я в них не сильно не разбираюсь, но эту породу чувствуешь кожей. Дорого. Мощно. Опасно.

Мороз щипал щёки. Ноги в тонких колготках, так как Лариса сказала, что в шерстяных «неэстетично», подкашивались. Я дрожала, но не от холода.

- Не дрейфь, - шепнула Лариса, берясь за ручку задней двери. - Я рядом.

Я открыла дверь и шагнула внутрь. Салон встретил меня теплом, густым запахом кофе и мужского парфюма. Пахло дорого. Чуждо. Почти до тошноты сладко. Темнота была плотной, как вода. Я ничего не видела, только слышала, как стучит моё сердце где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Щёлк. Вспыхнул плафон. И я увидела его. Он сидел на переднем сиденье, развернувшись ко мне вполоборота. И смотрел.

Чёрные глаза. Не просто тёмные - абсолютные, без зрачков, без дна. Как прорубь в январе. Смотрел он не на лицо, он меня сканировал. Волосы, шея, плечи, руки, колени. Медленно, смакуя. Я вдруг остро, до физической боли, осознала, что на мне обычный невзрачный видевший лучшие годы пуховик, а под ним старая водолазка, которую мама покупала ещё на базаре, и юбка, которую я перешивала два раза, потому что талия не та. Я почувствовала себя нищенкой.

- Привет, Рустам, Марат. Как дела? - защебетала Лариса.

Но голос у неё дрожал, срывался, и я поняла: она тоже боится. Она всегда боится. Только вот чего именно?

- Познакомишь с подругой? - перебил он Ларису.

Не спросил. Потребовал.

Голос у него оказался низкий, с хрипотцой. Такой голос должен быть у человека, который привык, что ему не отказывают. Который не сомневается, что получит всё, что захочет.

- Да, конечно, - Лариса сглотнула. - Это Оля. Моя соседка. А это Рустам… и Марат.

Я не видела Марата. Я вообще никого не видела, кроме Него.

- Оленька, - произнёс Рустам, растягивая гласные, словно пробуя моё имя на вкус. - Какое имя. Нежное. Ласковое.

Он взял мою руку. Я не успела отдёрнуть. Его пальцы, горячие, сухие, сильные, обхватили моё запястье. Он поднёс мою руку к губам и медленно, не отрывая от меня взгляда, коснулся губами того места, где бился пульс.

У меня остановилось дыхание.

Это не было похоже на те глупые «дай пять» в школе, на неловкие объятия однокурсников, на случайные прикосновения в автобусе. Это было властно. Собственнически. Как будто он ставил клеймо.

- Не надо, - выдохнула я, но голос не слушался, получился какой-то писк. Шепот. Почти стон.

- Какой пугливый Оленёнок, - усмехнулся он. — Прямо дрожишь вся. Не бойся. Я не кусаюсь.

Он не отпускал мою руку. Гладил большим пальцем внутреннюю сторону запястья, и от этого движения по коже бежали мурашки. Противные. Колючие, как статика. Я хотела вырваться, но тело не слушалось. Я смотрела в его глаза и тонула. Там, на дне, было что-то древнее. Хищное. То, что не знает жалости.

- Учишься, наверное, на одни пятёрки? - спросил он, и в голосе звучало такое снисхождение, будто он говорил с ребёнком. - Правильная девочка. Я таких сразу вижу.

Я молчала. Язык присох к нёбу.

- Что делаешь сегодня вечером? - продолжал он, и его пальцы сомкнулись на моём запястье чуть крепче. - Поехали с нами. Куда хочешь, всё за мой счёт.

Он наклонился ближе. От него пахло табаком, кофе и чем-то ещё. Тёплым. Звериным. Мужским. Я чувствовала этот запах кожей, каждой порой.

- Нет, - выдохнула я.

- Нет? - он приподнял бровь. - Почему? Я обижу?

- Я… я не…

- Ты боишься?

- Я не хочу.

Эти три слова дались мне с таким трудом, будто я тащила на себе вагон угля. Но я их вытолкнула. Я их сказала.

Он посмотрел на меня долгим, странным взглядом. Не обиженным. Не злым. Скорее… заинтересованным. Как коллекционер, который нашёл редкий экземпляр.

И вдруг отпустил.

- Ладно, - сказал он просто. - Тогда в другой раз.

Свобода хлынула в руку острой болью. Я рванула дверь, вывалилась наружу и побежала. В ушах шумело. Лёгкие жгло морозным воздухом. Я бежала к общаге, и мне казалось, что за спиной слышатся его шаги. Что он догоняет. Хватает. Возвращает.

Стрелой влетев в комнату, заперла оба замка, прижалась спиной к двери и сползла на пол. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах, в кончиках пальцев. Я смотрела на свою руку, ту самую, которую он целовал, и мне казалось, что на запястье остался след. Невидимое клеймо.

Натянула рукав водолазки до самых костяшек, потом разделась, забралась под одеяло и долго лежала, глядя в потолок. Меня трясло. Не от холода, в комнате было тепло. Меня трясло от того, что я никак не могла выкинуть из головы его глаза.

Чёрные. Бездонные. И что-то там, на дне…

- Я больше никогда с ним не встречусь, - сказала я вслух.

Голос в пустой комнате прозвучал жалко и неубедительно.

Лариса этой ночью не пришла. Я лежала в темноте, слушая, как гудит батарея, и думала:

«Она ведь ревновала. Смотрела на нас и ревновала. Значит, любит? Или не любит, а боится потерять? Или боится, что он её выбросит, как использованную вещь, когда найдёт новую игрушку?»

Меня замутило.

Я закрыла глаза и попыталась думать об экзаменах. О Гомере. О Гекторе, который уходил на битву, зная, что не вернётся. Вот это - любовь. А это… это что-то другое. Болезнь. Безумие.

«Ты просто ещё не встречала настоящего мужчину», - всплыл в голове голос Ларисы.

Я зажмурилась сильнее. Но стоило мне закрыть глаза, я снова оказывалась в той машине. Чувствовала на запястье его губы, вдыхала его запах, тонула в чёрных, бездонных глазах.

- Нет, - сказала я в темноту. - Нет, нет, нет.

Я уснула только под утро. Всю ночь я ворочалась, комкала одеяло, ловила обрывки мыслей, которые никак не хотели складываться в тишину. В комнате было холодно, батареи еле грели. Натянув одеяло до самого подбородка, я сжалась в комок, пытаясь согреться. Но холод шёл не снаружи. Он рос где-то внутри, под рёбрами, и никакое тепло не могло его прогнать. Я закрыла глаза и провалилась в мучительный, пугающий сон.

Сначала была темнота. Не та, домашняя, уютная, в которой прячешься, когда хочешь спать. А другая. Густая. Живая. Дышащая. Она обступила меня со всех сторон, плотная, как вода в глубоком озере. Я не видела ни дна, ни берегов, ни неба над головой. Только чернота, в которой не было ни звёзд, ни просвета.

Я хотела закричать и не смогла. Голос провалился внутрь, утонул, даже не родившись.

А потом я увидела глаза.

Они возникли не сразу. Сначала просто отблеск, дрожание света на воде. Потом - два тёмных провала, два омута, в которых не было дна. Они смотрели на меня отовсюду: сверху, снизу, из самой черноты, которая вдруг перестала быть пустотой и стала взглядом.

Я хотела отвернуться и не смогла. Хотела закрыть лицо руками, но руки не слушались.

Он смотрел на меня, и я чувствовала, как этот взгляд проникает под кожу. Растекается по венам. Заполняет лёгкие. Я тонула в нём. Медленно. Необратимо. Без права на спасение.

- Не бойся, - прошептал голос.

Я не видела его губ. Я вообще не видела его лица, только глаза. Чёрные. Бездонные. В которых отражалось что-то древнее. Хищное. Голодное.

- Ты моя, - сказал голос. - Ты всегда была моей.

Я хотела ответить:

«Нет».

Я хотела закричать:

«Я ничья, я только своя!»

Но язык прилип к нёбу, и из горла вырвался только тихий, жалобный стон.

Он улыбнулся. Я не видела улыбки, но чувствовала её. Горячую. Дерзкую. Победную. Слишком близкую.

- Оленёнок, - выдохнул он. - Какой же ты оленёнок.

И вдруг темнота вокруг меня ожила. Из неё потянулись руки. Много рук. Они скользили по моим плечам, по волосам, по лицу. Холодные. Цепкие. Настойчивые.

Я дёрнулась, попыталась вырваться, но они держали крепко, не давая пошевелиться. Я чувствовала их пальцы на своей шее, на запястьях, на талии.

А его глаза всё приближались.

Теперь я видела в них не только черноту. Там, на самом дне, горел слабый, пульсирующий огонь. Красный, как раскалённый металл. Живой, как сердце зверя. Он рос, разгорался, и вместе с ним рос мой страх.

- Не надо, - выдохнула я. - Пожалуйста… В другой раз, - услышала я эхо собственных слов, сказанных когда-то им самим в машине.

Он засмеялся. Тихо. Довольно. Будто я подтвердила то, что он и так знал. Будто я уже сдалась.

Я рванулась изо всех сил и вдруг полетела вниз. Темнота расступилась, и я падала, падала, падала в бесконечный чёрный колодец, и стены его были влажными. Скользкими. Холодными. Я пыталась за что-то ухватиться, но пальцы срывались. Скользили по гладкой поверхности. И не было ни одной зацепки, ни одного выступа, ни единого шанса остановиться.

- Я поймаю, - раздалось сверху.

Я подняла голову. Он стоял на краю колодца. Четкий силуэт на фоне бледнеющего неба и протягивал мне руку. Я видела его ладонь. Широкую. Сильную. С длинными красивыми пальцами, которые всего несколько часов назад касались моего запястья.

- Доверься мне, - сказал он. - Я не дам тебе утонуть.

Я смотрела на его руку и чувствовала, как падение замедляется. Как темнота вокруг начинает светлеть. Как страх отступает, сменяясь чем-то другим. Странным. Тягучим. Похожим на…

- Оля.

Голос прозвучал уже не из сна, из яви. Я открыла глаза. В комнате было серо, за окном едва брезжил рассвет. Батарея мерно гудела, где-то на этаже хлопнула дверь. Я лежала на кровати, вцепившись в одеяло так, что побелели костяшки пальцев. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

На запястье, том самом, которого он касался, горела тонкая красная полоса. Будто отпечаток его губ вдруг проявился на коже, стал видимым. Я потёрла это место ладонью. След не исчез. Просто остался.

Я долго сидела на кровати, глядя, как за окном занимается новый день. Снег всё падал и падал. Крупный. Белый. Невинный. Первый настоящий снег в этом году. Я долго смотрела, как он кружится, падает на карниз, тает на стекле.

Пыталась вспомнить его лицо и не могла. Только глаза. Черные. Бездонные. В которых я уже начала тонуть и которые, я чувствовала это каждой своей клеточкой, увидят меня снова.

Ларисина кровать была не заправлена, на полу валялся её вишнёвый свитер. Я подняла его, аккуратно сложила и положила на стул.

«Я не хочу его больше видеть», - сказала я себе. - «Я забуду. Это просто страшный сон».

Потом села за учебники, но строчки плыли перед глазами, и вместо слов Гомера я читала между строк одно и то же:

“Оленёнок”.

“Оленька”.

“В другой раз”.

Я не знала тогда, что «другой раз» наступит очень скоро. Что от судьбы не убежать, даже если бежать очень быстро и очень далеко. Что некоторые встречи не случайны. Они вписаны в твою жизнь чёрными чернилами, и ни ластиком, ни молитвой их не стереть.

Тогда я ещё не знала, что тот вечер в машине был не концом. Это было только начало…

Рустам

Я не знаю, как это называется. Не знаю, есть ли у этой болезни имя, и если есть, то кто её придумал и зачем выпустил на волю. Но я знаю точно: я подцепил её в тот момент, когда её запястье оказалось у моих губ.

Удар током. Самый сильный в моей жизни.

Я тогда чуть не сломался. Хорошо, что внутри сработал автопилот - широкая улыбка, расслабленная поза, та самая уверенность, которая всегда включается у меня, как двигатель дорогой машины. Никто не заметил. Даже Марат, который видит меня насквозь, и тот ничего не понял.

А я сидел и сжимал в пальцах её руку, такую тонкую. Хрупкую. Живую. И чувствовал, как по венам растекается что-то горячее, тягучее, незнакомое.

И её глаза… Я пытаюсь вспомнить их цвет и не могу подобрать слова. Не синий. Не голубой. Не серый. Чистота. Вот что там было. Абсолютная. Прозрачная чистота. Как у родниковой воды, которой никогда не касалась человеческая рука.

Испугалась. Сжалась. Смотрела на меня, как на волка. А я ведь не волк. Я просто мужчина, который привык получать всё, что хочет. И который никогда раньше не хотел по-настоящему.

Раньше я думал, что знаю о женщинах всё. Они как витрины в дорогом магазине. Яркие. Манящие. С ценниками, которые не видны невооруженным глазом, но всегда есть. Вопрос только в том, сколько ты готов за них заплатить. Одним достаточно ужина в ресторане. Другим - подарка покрупнее. Третьим - просто внимания, но таких единицы, и они обычно самые скучные.

Я не выбирал - меня выбирали. Я просто сидел и смотрел, как они вешаются мне на шею, соревнуясь друг с другом, кто быстрее окажется в моей постели.

Это было удобно.

Это было приятно.

Это было… пусто.

Никак.

Секс без обязательств. Секс ради секса. Секс как способ сбросить напряжение, как спорт, как еда. Необходим, но не более. Я перепробовал всё, что можно перепробовать, с такими, для кого нет слова «нет». Блондинки, брюнетки, рыжие. Хрупкие и пышные. Студентки и женщины постарше. Однажды была даже негритянка. Экзотика. Подарок на день рождения от Марата.

Я думал: вот она, свобода. Никаких цепей, никаких сантиментов, никаких «давай поговорим» посреди ночи.

Я был идиотом.

Потому что цепи бывают разными. Некоторые не на шею надевают, а вкручивают прямо в рёбра. В сердце. В позвоночник. И замечаешь их только тогда, когда дёргаешься, а дёргаться уже поздно.

- Рустам, а как же Лариса?

Марат смотрит на меня с прищуром. Мы сидим в гостиной, коньяк янтарно переливается в бокалах. За окном - серый декабрьский вечер. Лариса в ванной, слышно, как шумит вода. У меня есть минута, чтобы собрать себя по кускам, но куски не складываются.

- Ты на неё так смотрел, - продолжает он. - На эту Олю. Я тебя таким никогда не видел. Что, серьёзно? Зацепила тебя?

Я молчу. Потому что ответа нет.

- Ты же понимаешь, что она… другая? - осторожно говорит Марат. - Не твой формат.

- Какой мой формат? - голос звучит грубее, чем я хотел.

- Ну… - он мнётся. - Лариса - понятная. Ей от тебя нужны деньги и статус, тебе от нее - секс. Честный обмен, все довольны. А эта… она же вон какая. Непробиваемая. Сложная. Принципиальная. Правильная до тошноты пуританка. Такие за просто так не дают, и за деньги - тоже. С ними возиться надо.

- Я и не собираюсь её покупать.

- А что ты хочешь?

Я смотрю в бокал. Коньяк пахнет дубом и временем. Я не привык отвечать на такие вопросы. Я вообще не привык объяснять свои желания.

- Не знаю, - честно говорю я. - Просто хочу её и всё.

Марат усмехается, но как-то без обычной лёгкости.

- Ну-ну. Смотри, не обожгись.

И тут меня накрывает.

Я не понимаю, откуда это берётся. Горячая. Липкая волна. Она поднимается откуда-то изнутри, из-под рёбер. Я резко подаюсь вперёд, и мой голос становится низким, почти шипящим:

- А тебе-то что? Она тебе тоже сразу зашла? Или только сейчас разглядел?

Марат отшатывается, как от пощёчины. Я вижу его лицо, удивлённое, даже испуганное. Мы никогда не дрались из-за баб. У нас было правило: дружба важнее. Девушки приходят и уходят, а брат - навсегда.

- Рус, остынь, - говорит он медленно, будто успокаивает дикое животное. - Не нужна мне твоя Оля. Правда. Я просто не понимаю…

Он не договаривает. Смотрит на меня, и в его взгляде что-то новое. Осторожность. Словно я за секунду превратился в человека, которого он не знает.

Я откидываюсь на спинку дивана. Выдыхаю. Напряжение отпускает хватку, но оставляет после себя липкий, неприятный осадок.

- Ларису хочешь? - спрашиваю его вдруг. - Могу отдать. Только потом.

Марат кривится.

- Ты серьёзно? Она же твоя девушка, а не вещь.

- Она - никто! - говорю я равнодушно. - Просто тёлка, с которой я сплю. Если тебе нравится, то забирай. Только не сейчас. Сейчас она мне нужна.

- Для чего?

Я молчу, но он и сам догадывается для чего.

- Понял, - кивает Марат и, немного помолчав, добавляет: - Ладно, позвоню Юле. Эта точно мне не откажет и примчится.

Он достаёт телефон, набирает номер, и через минуту уже договаривается о встрече. Голос у него снова лёгкий, беззаботный, как будто минутой ранее ничего не произошло.

А я смотрю на него и думаю: что со мной? Я готов был ударить друга из-за девчонки, которая даже не сказала мне ни слова.

Ведьма. Не иначе.

Лариса выходит из ванной, сияющая, пахнущая моим гелем для душа, в моём халате. Она подходит, садится рядом, прижимается к плечу. Я чувствую тепло её тела, слышу дыхание, но внутри - пустота.

Раньше я хотел её. Всегда. Достаточно было одного взгляда, одного движения и я готов был взять её прямо здесь, на этом диване, не обращая внимания на Марата. Она заводила меня мгновенно, одной своей податливостью, этой готовностью на всё, этим голодом в глазах.

Сейчас я смотрю на неё и вижу только чужую. Ненужную.

- Лариса, идём, - говорю я резче, чем стоило бы.

- Но… Марат…

- Я сказал, идём.

Она вздрагивает. Встаёт. Идёт за мной в спальню, и я чувствую её растерянность. Она не понимает, почему я так груб. Я и сам не понимаю себя. Просто внутри бурлит что-то, что требует выхода, и она - единственный доступный клапан.

- Встань на колени.

Она опускается. Смотрит снизу вверх, облизывает губы, и я вижу в её глазах предвкушение. Она думает, что сейчас будет что-то особенное. Что я так возбуждён, потому что хочу её.

Но я не хочу её.

Я хочу ту, другую.

Я закрываю глаза и вижу Олю. Её испуганные, чистые глаза. Её губы, которые она прикусила, когда я коснулся её запястья. Её дрожь, которую я чувствовал кожей.

И я представляю, что эти губы её.

Наматываю волосы Ларисы на кулак, сильнее, чем обычно. Она не возражает, наоборот, издаёт тихий, удовлетворённый звук. Я двигаюсь в её горле резко, почти грубо, и в голове только одно:

«Это она. Это она».

Кончаю быстро. Волна накрывает с такой силой, что на мгновение темнеет в глазах.

- Глотай, - говорю я, зачем-то зажимая ей рот.

Лариса сглатывает, облизывает губы, смотрит на меня с обожанием. Улыбается. А мне хочется вымыть руки.

Ночью я беру её снова. И снова. И снова. Я не могу насытиться, потому что насыщаюсь не ей. Каждый раз, входя в неё, я представляю другую. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу голубые глаза, полные ужаса и чистоты. Каждый раз, когда Лариса стонет подо мной, я слышу тихий, испуганный Олин выдох:

- Не надо…

Я схожу с ума.

Я никогда не был таким. Никогда не терял контроль. Никогда не позволял женщине забираться так глубоко, касаться того, что должно быть закрыто на все замки.

Утром я просыпаюсь от запаха кофе. Лариса уже на ногах. Причесанная. Накрашенная. Улыбающаяся. В моей рубашке, которая ей велика. Она ставит чашку на тумбочку и смотрит на меня с такой нежностью, будто я не трахал её всю ночь, как в последний раз, а сделал предложение.

- Доброе утро, - мурлычет она.

Я беру кофе. Молчу. Она садится рядом, гладит меня по плечу, и я чувствую, как её пальцы, тёплые, мягкие, выписывают на моей коже какие-то узоры. Раньше мне это нравилось. Раньше я позволял ей эту маленькую нежность. Сейчас мне хочется отодвинуться.

- Лариса, - говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Расскажи о своей соседке.

Её пальцы замирают.

- О… Оле?

- О ком же ещё.

Я смотрю в чашку. Делаю глоток. Кофе отличный. Это Лариса умеет делать так же хорошо, как и трахаться.

- Зачем она тебе? - в голосе Ларисы появляются металлические нотки. - У нас же всё хорошо. Нам же хорошо вместе…

- Я не спрашивал, хорошо нам или нет. Я спросил о соседке.

Пауза. Слишком длинная.

- Она… заучка, - говорит Лариса, голос её заметно дрожит. - Серая мышь. Никуда не ходит, ни с кем не встречается. Говорит, что девственница. Врёт, наверное, но с её замашками, может, и правда.

- Девственница? - я нарочно растягиваю это слово, пробуя его на вкус.

- Да, - Лариса сглатывает. - Но ты же просто так спрашиваешь, да? Несерьезно?

Я поднимаю на неё глаза.

- А если серьёзно?

Она бледнеет. Я вижу, как под кожей пульсирует жилка на шее. Как дрожат губы, которые ещё вчера так старательно меня ублажали.

- Не надо, Рустам, - шепчет она. - Она не для тебя. Ты сломаешь её. Она другая…

- Именно, - перебиваю я. - Другая. Не такая, как ты.

Я не хотел это говорить. Вернее, хотел, но не так рано. Не сейчас. Но слово сорвалось, и обратно его не втянешь.

Лариса смотрит на меня так, будто я ударил её по лицу.

- Что ты имеешь в виду? Какая не такая?

Я вздыхаю. Отставляю чашку. Решаю, что терять уже нечего.

- Я имею в виду, что на таких, как ты, не женятся. Ты хороша для постели, спору нет. Но ты - пройденный этап. Ты уже вся на виду, никаких загадок. А она…

- Она - загадка? - голос Ларисы срывается. - Да она - пустое место! У неё ничего нет! Ни денег, ни одежды нормальной, ни опыта! Что ты в ней нашёл?

- Чистоту, - говорю я.

И сам пугаюсь этого слова.

Лариса плачет. Я ненавижу женские слёзы. Они вызывают во мне глухое раздражение, смешанное с презрением. Плачут всегда те, кто сам себя не защитил. Кто открылся. Кто дал слабину.

- Я всё для тебя сделаю, - шепчет она сквозь слёзы. - Стану другой. Буду хорошей хозяйкой, матерью… только не бросай…

- Успокойся.

- Ты не любишь меня, да? Никогда не любил?

Я молчу. Потому что ложь - это тоже труд, а я устал.

- Лариса, - говорю я устало. - Я не брошу тебя. Пока не брошу. Но мне нужна твоя помощь.

Она замирает. Поднимает на меня заплаканные глаза и в них уже не боль, а страх. Она знает, что я скажу.

- Когда вернёшься с каникул, устрой нам встречу. Чтобы случайно. Чтобы она не догадалась, что это я просил.

Лариса молчит. Долго. Так долго, что я уже думаю, что откажет.

- Хорошо, - говорит она наконец. Голос мёртвый, плоский. - Я сделаю.

Я протягиваю ей купюру. Крупную, очень крупную. Кидаю на кровать, даже не глядя.

- На такси. Доберёшься сама. И дай знать, как приедешь.

Она берёт деньги. Опускает голову. Понуро плетется к двери.

- Лариса, - окликаю её я, она тут же оборачивается.

- Ты спросила, зачем она мне. Я отвечу: не знаю. Но это сильнее меня.

Она смотрит на меня долгим, странным взглядом.

- Берегись таких желаний, Рустам, - говорит тихо. - Они имеют привычку сбываться, потом причиняя боль.

И выходит.

Я стою у окна, смотрю, как она выходит из подъезда, садится в такси, уезжает. Город залит серым декабрьским светом. Снег всё идёт. Крупный. Липкий. Некрасивый.

Оля одна. Она осталась одна в общежитии на все каникулы. Эта мысль обжигает. Я думаю: вот он, шанс. Уговорить её встретить Новый год вместе. Провести эту неделю рядом. Приблизиться. Узнать. Доказать, что я не чудовище, которым она меня, наверное, считает.

А потом что? Влюбиться? Жениться? В моём роду испокон веков не принято любить жён. Женщины - для продолжения рода, для хозяйства, для статуса. Любовь - это слабость. Это то, что выбивает почву из-под ног.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле. Красивый. Уверенный. Богатый. Человек, у которого есть всё. Кроме неё.

- Пройдёт, - говорю я вслух. - Это просто наваждение. Перебешусь и пройдёт.

Но внутри уже знаю: не пройдёт. Потому что такие вещи не проходят. Они врастают в кости. Становятся частью тебя. И даже если вырезать их с мясом, навсегда остаются шрамы.

Я не знаю, что такое любовь. Я никогда не испытывал этого чувства, не верил в него, считал выдумкой для слабаков.

Но если это - не любовь, тогда что же это?

Ночью мне снится она. Оля стоит на краю обрыва в белом платье, и ветер развевает её волосы. Я хочу подойти, но ноги не слушаются. Я хочу крикнуть, но голос пропадает. Она оборачивается и я вижу её глаза. Чистые. Прозрачные. Бездонные.

- Ты сломаешь меня, - говорит она тихо. - Но если не ты, то кто?

Я просыпаюсь в холодном поту.

И понимаю: это не я охочусь.

Это она меня поймала.

Оля

Утром меня разбудил звук, которого я боялась всю ночь, Ларисины рыдания.

Она не просто плакала. Она задыхалась. Всхлипывала. Комкала в пальцах край одеяла и одновременно запихивала вещи в сумку, не глядя, не разбирая, не чувствуя. Кофта летела поверх учебников, туфли - на джинсы, косметика сыпалась из раскрытой косметички, как слёзы.

- Лара… - я села на кровати, и голос мой прозвучал хрипло, спросонья. - Что случилось? Ты плачешь…

Она резко обернулась. И я увидела в её глазах такое, чего никогда раньше не видела. Не боль. Не обиду. Ненависть.

- Что случилось? - голос её сорвался на визг. - Ты ещё спрашиваешь?

Я отшатнулась. Словно она ударила меня по лицу.

- Я… я не понимаю…

- Не понимаешь? - Лариса расхохоталась, и этот смех был страшнее любых слёз. - Хорошо, я объясню. Рустам теперь только о тебе и говорит. Ты слышишь? О тебе! Я для него - пустое место, отработанный материал. А ты сидишь тут, с этими своими невинными глазами, и делаешь вид, что ни при чём!

- Что я сделала? - во мне тоже закипало.

Несправедливость всегда выбивала меня из колеи, лишала способности молчать.

- Я туда просилась? Я напрашивалась? Ты сама меня заставила! Ты!

- Ах, заставила? - Лариса подалась вперёд, и я впервые физически почувствовала, что значит «воздух между нами наэлектризован». - Да, заставила! И теперь ненавижу себя за это! И тебя ненавижу!

Она кричала, и каждое слово было пощёчиной.

- Чем ты его взяла? - она окинула меня взглядом. Медленным. Ваздевающим. Уничтожающим. - Посмотри на себя: тощая, заморенная, одежда с барахолки, груди нет, глаза вечно испуганные, как у кролика перед удавом. Что он в тебе вообще нашёл?

Я молчала. Потому что ответа у меня не было.

- Почему всё так несправедливо? - Лариса рухнула на кровать и забилась в беззвучных, страшных рыданиях. - Почему не я? Я же лучше! Я красивее! Я умею… я всё умею… За что?

Она колотила кулаками по матрасу, мотала головой, и я смотрела на неё и чувствовала, как внутри разламывается что-то очень важное. Наша дружба. Её доверие. Моя вера в то, что я могу быть кому-то нужна просто так, а не в качестве мишени.

А потом я сделала шаг. Села рядом. Обняла. Прижала к себе её вздрагивающие плечи, её мокрое от слёз лицо, её тонкие пальцы, которые всё ещё сжимали край сумки.

- Тише, - сказала я. - Тише, Лара.

Она не сопротивлялась. Прильнула ко мне, как ребёнок, уткнулась носом в плечо и заплакала уже по-другому. Не гневно, а горько. Безнадёжно.

- Я люблю его, - шептала она между всхлипами. - Так сильно, что дышать больно. А он… он даже не смотрит на меня. Смотрит сквозь.

- Всё наладится, - гладила я её по волосам, чувствуя, как слёзы жгут мне собственные глаза. - Вот увидишь. Это просто… наваждение. Пройдёт. Я не нужна ему, правда. Я вообще никому не нужна.

- Не говори так, - всхлипнула она.

- Я серьёзно. Я к себе его не подпущу. Обещаю тебе.

Лариса отстранилась, посмотрела на меня красными, опухшими глазами, в которых всё ещё плескалось недоверие.

- Правда?

- Правда.

- Ты сделаешь это ради меня?

- Ради нас, - сказала я. - Ради нашей дружбы и ради себя самой.

Она снова заплакала, но уже легче. Уже почти освобождаясь.

- Спасибо, Оля… ты не представляешь, как мне это важно. И прости меня за те слова… я не хотела… Это ревность. Безумие какое-то. Ты самая добрая, самая светлая. Ты лучше меня. Во всём лучше.

- Не говори ерунды, - я улыбнулась сквозь слёзы. - Ты красивая. Смелая. Ты умеешь жить. А я… я просто учусь.

Мы сидели так долго, обнявшись, а за окном медленно светало. Потом пили кофе, жарили яйца, молчали и изредка улыбались друг другу. Мы больше не говорили о Рустаме. Мы говорили о доме, о родителях, о том, что Лара привезёт из деревни солёных огурцов и домашнего сала, а я обязательно позвоню маме тридцать первого и скажу, что у меня всё хорошо.

Мы делали вид, что ничего не произошло. И почти верили в это.

На вокзале она обняла меня на прощание крепко-крепко.

- Береги себя, - шепнула в ухо. - И будь осторожна.

- Ты тоже.

Я смотрела, как её поезд уползает в серую декабрьскую даль, и думала:

«Почему я чувствую себя виноватой? Я же ничего не сделала».

Ответа не было.

Я вернулась в пустую комнату. Тишина здесь была совсем другой, чем я мечтала. Не уютной. Не рабочей. Она давила на уши, наполняла углы чем-то тягучим, липким.

Я подошла к зеркалу. Впервые в жизни я смотрела на себя не просто так, а оценивая. Критически. Взвешивая. Сравнивая.

Каштановые волосы, которые вечно выбиваются из хвоста. Глаза да, красивые. Большие. Но разве это достоинство? В них всегда всё написано, ничего не скроешь. Губы - пухлые, детские. Рост - мелкий, даже на каблуках не спасти. Груди почти нет, фигура подростковая, угловатая. Одежда с барахолки, джинсы вытерлись на коленях, футболка велика на два размера. Ничего особенного. Ничего, за что можно зацепиться взглядом.

Я смотрела на своё отражение и пыталась увидеть себя его глазами. И не могла.

- Он просто сошёл с ума, - сказала я вслух. - Перебесится и забудет.

Зеркало на мои доводы молчало.

Следующие дни я провела за учебниками. До экзаменов еще было далеко, но я ныряла в конспекты, как в спасательный круг. Греки, римляне, троянцы. Гектор, Ахиллес, Андромаха. Там, в древних текстах, всё было понятно: любовь - это подвиг, верность - это честь, смерть - это трагедия. Там не было места этому липкому, сосущему чувству, которое поселилось у меня под ложечкой.

Зачёты еще до наступления Нового года я получила легко. Открывала зачётку и не верила глазам: автоматы по педагогике, психологии, истории. Преподаватели улыбались и говорили:

«Вы, Оля, ответственная, зачем вас мучить?»

А я думала:

«Неужели это работает? Неужели можно просто делать своё дело и тебя за это награждают?»

Зачеты были позади и впервые за долгое время мне захотелось себя чем-то порадовать. Я надела свой потрепанный пуховик, намотала шарф до самых глаз и вышла в город. Снег всё шёл. Крупный. Ленивый. Падал на ресницы и тут же таял.

Магазинчик на углу светился жёлтым тёплым светом, пахло мандаринами и ванилью. Я купила коробку зефира. Белого, воздушного, похожего на облака. Выходя, я сразу почувствовала, что-то не так. Воздух стал плотнее. Тишина - глубже. И там, за спиной, кто-то дышал.

Я обернулась. Никого.

«Паранойя», - сказала я себе. - «Ты просто начиталась детективов».

Я ускорила шаг.

- Садись в машину!

Голос ударил со спины, как хлыст. Я замерла. Ноги приросли к тротуару, сердце пропустило удар.

- Садись, я сказал! Иначе твоя подруга пострадает.

Я обернулась. Чёрный БМВ, припаркованный в тени. Тонированные стёкла, работающий двигатель, лёгкий выхлоп в морозном воздухе. И он.

Рустам.

Я открыла дверь. Села. Не потому, что поверила в угрозу, скорее, поверила в его способность эту угрозу исполнить.

- Не бойся, пожалуйста, - сказал он сразу, голос стал ниже, мягче. - Я не хотел тебя пугать. Просто… если бы я попросил, ты бы не пришла.

- Не пришла бы, - эхом отозвалась я. - Можно я пойду.

- Нет, побудь со мной ещё чуть-чуть, прошу... Обещаю, приставать не буду. Покатаемся ещё немного, поговорим, хочу узнать тебя получше. Просто прогулка и разговор, ничего больше, - с надеждой в глазах он посмотрел на меня и состроил такую забавную мордашку, что я согласилась.

- Ладно, но ненадолго и недалеко.

Оля

За окном мелькал город. Праздничный. Нарядный. Слепящий тысячами огней. Люди несли пакеты с подарками, спешили домой, к семье. А я сидела в чужой дорогой машине и чувствовала себя зайцем, который сам запрыгнул в клетку.

В салоне играла музыка. Громко. Дерзко. С надрывом. Я не знала этой группы, но голос певца был пропитан такой злой, отчаянной нежностью, что мурашки бежали по коже.

- Кто это поёт? - спросила я, чтобы нарушить тишину.

- «9-й район», малышка, - Рустам повернул голову, и в свете приборной панели блеснула его улыбка. - «Я буду рядом». Нравится?

Я промолчала, но он и не ждал ответа.

- Это всё про меня, - сказал он, снова глядя на дорогу. - Каждое слово. Они поют о том, что я чувствую. О том, как трудно дышать, когда рядом нет того, кто нужен. О том, что готов на всё, лишь бы быть с ней.

Рустам протянул мне диск. Три парня в чёрных рубашках, дерзкие улыбки, надпись «9-й район. Новое и лучшее»*. Я взяла коробку и смотрела на неё, не видя.

Музыка заполняла салон, проникала в поры, заставляла сердце биться быстрее. И от этого я злилась ещё сильнее. Потому что не хотела чувствовать ничего общего с этим человеком.

Я подняла глаза и впервые позволила себе рассмотреть его по-настоящему. Он был красив. Не той прилипчивой, приторной красотой. А дикой. Грубой. Опасной. Смуглая кожа, острые скулы, губы, которые, казалось, привыкли брать, а не просить. Чёрные волосы, короткие, жёсткие. И глаза, такие тёмные, что зрачок сливался с радужкой, и невозможно было понять, где кончается он и начинается тьма. В нём было что-то звериное. Хищное. То, от чего женщины теряют голову и готовы на всё.

Я смотрела на него и чувствовала только одно: ледяной, сковывающий страх. Рядом с ним я была не девушкой. Я была добычей.

Он почувствовал мой изучающий взгляд. Уголки его губ дрогнули, пальцы сильнее сжали руль. Он нравился себе в эту минуту. Знал, что я рассматриваю его, и наслаждался этим.

Меня захлестнула волна злости. Вот же самовлюбленный павлин!

Мы подъехали к общаге. Фары выхватили из темноты знакомое крыльцо, облезлую дверь, скамейку, где летом курили старшекурсники. Моя крепость. Мой единственный безопасный угол.

Он развернулся ко мне всем корпусом. Сразу стало тесно. Воздух такое чувство весь выкачали из салона.

- Малышка, - сказал он, и голос его звучал низко, вкрадчиво, как у фокусника, который вот-вот вытащит кролика из шляпы. - Что ты делаешь на Новый год?

Я молчала. Ждала, что он скажет ещё.

- Поехали со мной. Я устрою тебе праздник, какого у тебя никогда не было. Запомнишь на всю жизнь.

- Я уже договорилась, - мой ответ прозвучал глухо, будто не я говорила, а кто-то другой. - С одногруппницей и с её родителями.

- Отмени.

- Не могу.

- Можешь. Просто скажи «да».

- Нет.

Он сжал руль. Костяшки пальцев побелели. Желваки на скулах заходили ходуном. Он смотрел на меня и в этом взгляде уже не было ни нежности, ни просьбы. Только голод.

- Ты всегда такая упрямая? - спросил он. Не ласково. С вызовом.

- Я всегда такая, - ответила я. - И не изменюсь ради того, кто пытается меня купить.

Он моргнул, словно я ударила его по лицу.

- Купить? - переспросил он медленно. - Ты думаешь, я…

- Я не думаю. Я знаю. Ресторан, поездки, подарки. Ты привык, что после этого женщина ложится на спину и раздвигает ноги.

Тишина в салоне стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

- Ты не имеешь права так говорить, - сжав зубы, произнёс он, глос его сел, стал хриплым.

- А ты не имеешь права лезть ко мне, когда я сказала «нет»! - отрезала я. - Сколько раз тебе повторить? Я не хочу с тобой встречаться. Не хочу никуда ехать. Не хочу подарков. Не хочу тебя. Услышал наконец?

Он молчал. Дышал тяжело, прерывисто, будто только что пробежал марафон. Смотрел в лобовое стекло, но я видела: он не видит дороги. Он видит только своё поражение.

А потом Рустам улыбнулся. Не той, прежней, самоуверенной улыбкой. Другой. Злой. Азартной.

- Ты интересная, - сказал он. - Очень интересная.

- Я не игрушка. И не подопытный зверёк для твоих опытов.

- Я знаю. - Он повернул голову, и его глаза встретились с моими. - Ты - вызов.

- Я - человек.

- Тем лучше.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Я дёрнулась, но он не дал мне отвернуться. Его пальцы, горячие, сухие, скользнули по скуле и остановились на подбородке.

- Я не отступлю, - сказал он тихо. - Ты можешь ненавидеть меня, можешь кричать, можешь убегать. Но я буду рядом. Всегда. Пока ты не поймёшь, что мы созданы друг для друга.

- Мы созданы для разных вселенных.

- Одна вселенная, малышка. Запомни. И ты в ней - моя!

Он наклонился. Я успела отвернуться. Его губы ткнулись в щёку. Жадные. Горячие. Я чувствовала их жар даже сквозь кожу. Не получив от меня взаимности, Рустам отстранился. Выдохнул. И в этом выдохе было столько разочарования, что на миг мне стало его почти жаль.

- Хорошо, - сказал он. - Не хочешь Новый год, не надо. Но до праздников мы увидимся. Я знаю один ресторан, тихий, уютный. Тебе понравится. Или, может, хочешь уехать? На пару дней? Куда скажешь. Всё, что попросишь. Любой каприз.

Рустам говорил, и каждое слово было пропитано ядом «золотой клетки». Он не слышал меня. Не хотел слышать. Для него я была просто задачей, которую нужно решить.

- Ты думаешь, я продаюсь? - спросила я тихо.

Он замер.

- Я думаю, ты себя недооцениваешь.

- Нет. Это ты меня недооцениваешь. Думаешь, если пообещать ресторан и поездку, я растаю и упаду в твои объятия. Но я не вещь. И не стану ею. Даже если ты пообещаешь мне луну с неба.

Я смотрела на него в упор и видела, как на его лице сменяют друг друга удивление, злость, и что-то ещё. Что-то похожее на… уважение?

- Ты серьёзно? - спросил он, в его голосе сквозило неподдельное удивление.

- Всегда была серьёзной. Это ты не слушал.

Пауза затянулась. За окном мигала вывеска «Продукты». Кто-то прошёл мимо, смеясь, обрывок разговора выплеснулся в салон и тут же растаял.

- Рустам, - сказала я, - услышь меня. В последний раз. Не будет новой встречи. Не нужно обо мне думать. Забудь. Я не хочу быть трофеем в твоей коллекции.

Он молчал так долго, что я уже потянулась к ручке двери.

- До встречи, Оля, - сказал он вдруг.

Я замерла.

- А она будет и очень скоро.

Я вылетела из машины, как ошпаренная. Хлопнула дверью так, что, наверное, в соседних домах услышали. Бежала к крыльцу, спотыкаясь, цепляясь подошвой за наледь, и только у самой двери позволила себе остановиться.

Сердце колотилось где-то в горле. Я не обернулась. Но знала: он смотрит.

В комнате было темно и холодно. Я не стала включать свет. Скинула пуховик прямо на пол, села на кровать и обхватила колени руками.

Меня трясло.

Не от страха. От злости. От унижения. От того, что он посмел прикоснуться ко мне после всего, что я сказала. От того, что он не слышит. От того, что для него моё «нет» - просто забавное препятствие, которое нужно обойти.

- Мерзавец! - сказала я вслух. — Какой же ты мерзавец!

В голове всплыли его слова.

«Ты — вызов».

«Ты — моя».

«До встречи».

Не спросил. Не предложил. Просто объявил, как приговор.

Я закрыла глаза и увидела его лицо. Красивое. Хищное. Уверенное в своей безнаказанности.

Сколько их было до меня? Тех, кто сдался под натиском его улыбок и обещаний? Тех, кто поверил в сказку и оказался выброшенным, как ненужная вещь?

Я не стану одной из них. НИ! ЗА! ЧТО!

Я подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение, бледное, с огромными глазами, в которых плескался страх и упрямство.

- Ты справишься, - сказала я себе. - Ты сильная. Ты не сломаешься.

Отражение молчало. Но в глубине зрачков, где-то на самом дне, уже начинал разгораться тот самый омут.

Потом я долго сидела на кровати, глядя на нетронутую коробку зефира. Открыла её, откусила кусочек. Сладко. Слишком сладко.

Ночью мне снова приснился сон. Я стояла на краю леса. Вокруг белая, нетронутая тишина. Снег искрился под луной, деревья тянули голые ветки к небу. И тишина.

А потом я услышала шаги. Они приближались медленно, вкрадчиво, без спешки. Снег похрустывал под тяжёлыми шагами. Я хотела бежать, но ноги приросли к земле.

Из-за деревьев вышел волк. Чёрный. Огромный. С глазами, в которых горел холодный лунный свет. Он смотрел на меня, не мигая, и в этом взгляде не было злости. Только голод. И знание.

«Ты моя», - говорили его глаза. - «Ты всегда была моей».

Я проснулась в холодном поту. За окном всё так же падал снег. Ничего страшного не случилось, убеждала я себя вновь и вновь, не зная, что всё уже предрешено заранее, а мне остаётся только быть свидетелем и недовольным участником всего происходящего...

*Песни "9-го района", которые играли в салоне:

"Я буду рядом"

"Непрошеный гость"

"Непристойное предложение "

"Не забывай"

"Не в коже(О плохом не думай)"

"Снял гитару с плеч"

"Старый корешок"

Оля

Тридцать первого декабря я проснулась от тишины. Это была странная тишина. Не та, к которой я привыкла за эти дни, наполненная шелестом страниц и гулом батарей. Другая. Звенящая. Такая бывает только в последний день года, когда время вдруг замирает, делает глубокий вдох перед долгим выдохом в двенадцать ударов.

Я лежала и смотрела в потолок. Там, где облупилась краска, давно уже образовался причудливый узор, похожий на карту неизвестной страны. Я изучила её за эти дни вдоль и поперёк. Все материки, все проливы, все необитаемые острова. Сегодня я не хотела быть необитаемым островом. Я, хотела быть материком.

На телеграф я пришла за час до открытия. Дурацкая привычка, всюду спешить, всюду успевать первой. Мама смеялась:

«Оля, ты и в роддом, наверное, первой прибежала, а врачи ещё кофе пили».

В этом вся я.

Очередь выстроилась мгновенно. Тётки в пуховых платках, студенты с зажатыми в кулаке жетонами, заплаканная девушка, которая повторяла про себя одно и то же слово, беззвучно шевеля губами. Я сжимала в кармане заветную монетку и смотрела на часы каждые две минуты. Когда наконец пробили талон, у меня тряслись руки.

- Алло… мам? Пап? Я…

- Оленька! - голос мамы прорвался сквозь треск помех, сквозь сотни километров, сквозь этот проклятый холодный провод. - С наступающим новым годом, доченька!

- С наступающим, мам.

Я говорила бодро. Даже слишком. Щебетала про зачёты, про автоматы, про то, какая вкусная у них в столовой выпечка. Врала, что поставила ёлку, маленькую, искусственную, но очень уютную. Говоиила, что меня пригласили в гости отмечать Новый год замечательные люди. Врала, что у меня всё хорошо.

Мама молчала в трубку. И в этом молчании я слышала всё.

- Ты ешь хорошо? - спросила она наконец.

- Мам, ну конечно.

- Не худей. Ты и так у меня воробушек, одни глаза.

Я зажмурилась, чтобы не разреветься прямо здесь, на виду у всех.

- Воробушки зимой не летают, мам. Сидят по домам, греются.

- Вот и ты грейся. Мы тебя очень ждём.

Я повесила трубку и долго стояла, прижимая ладонь к холодному металлу аппарата. Словно через него могла передать им хоть немного тепла.

На улице снег уже почти перестал. Лежал нетронутыми сугробами, искрился под тусклым декабрьским солнцем, и этот свет был какой-то нездешний, ненастоящий. Как декорация к спектаклю, который вот-вот начнётся.

Я побрела к площади. Все куда-то бежали. Торопились. Толкались. Тащили пакеты с подарками. Предновогодняя лихорадка стучала в висках у всего города. И только я шла медленно, нарочно замедляя шаг, впитывая эту суету, как губка. Мне некуда было спешить. Меня никто не ждал.

Площадь Октября встретила меня гулом детских голосов и запахом хвои. Ёлка возвышалась до самого неба. Огромная. В шарах размером с мою голову, в гирляндах, которые перемигивались разноцветными огнями даже днём. Я задрала голову и смотрела, смотрела, пока не затекла шея.

Рядом визжали дети, кубарем скатываясь с ледяной горки. Автобусы с табличками «ДЕТИ» выстроились в ряд, похожие на разноцветных гусениц. Родители фотографировали, кричали, ловили своих чад у подножия.

А я стояла и смотрела на ледяные скульптуры. Они переливались на солнце. Прозрачные. Хрупкие. Совершенные. Застывшие рыцари, лебеди, сказочные замки. И в каждую фигуру были заморожены монетки, на счастье. Кто-то бросал их прямо в лёд, кто-то прижимал к поверхности, дышал, вплавлял металл в прозрачную толщу.

Я достала из кошелька самую мелкую монету. Десять копеек, старая, ещё советская, с дубовым листом. Зачем я её хранила, сама не знала. Но сейчас, глядя на эту ледяную сказку, вдруг остро захотелось верить. Я подышала на монетку, прижала к боку ледяного лебедя.

- Пожалуйста, - шепнула я, - пусть у всех всё будет хорошо. У мамы. У папы. У Ларисы. И у меня… тоже пусть будет. Хоть немного.

Монетка прилипла. Блеснула на солнце. Я отошла и долго ещё оглядывалась на неё, пока не потеряла в толпе.

- Оля? Оля, это ты?

Голос ударил в спину, и я обернулась так резко, что чуть не упала. Передо мной стояла Аня Самохина. Мы не виделись с момента окончания школы… Вроде не так давно, с другой стороны было такое чувство, что прошла целая жизнь.

В школе она сидела за соседней партой, и мы вместе корпели над сочинениями, обменивались учебниками, всегда писали контрольные на пятерки. Она была ещё бо́льшей тихоней, чем я. Сейчас она стояла передо мной в ярко-красном пальто, с глазами, в которых плескалась та же робость, и улыбалась.

- Анька! Ты здесь? Я слышала, вы переехали в город…

- Да, папе здесь работу предложили. - она говорила и всё никак не могла остановиться, будто боялась, что я сейчас исчезну. - А ты на филфаке же учишься? Я тоже!

Мы говорили, перебивая друг друга, и я вдруг поняла, как сильно скучала. Не по ней конкретно, по этому чувству, когда тебя понимают с полуслова. Когда не надо объяснять, почему ты предпочитаешь книгу компании, а тишину - музыке. Когда можно просто быть собой и не бояться, что тебя осудят.

- Слушай, - сказала Аня, и щёки её порозовели. - А может, ты с нами Новый год встретишь? У нас скромно, но мама пирог обещала…

- Я не могу, - выдохнула я. - Обещала одногруппнице.

- Жаль, мои предки были бы рады с тобой повидаться, - она улыбнулась, но глаза чуть потускнели. - Тогда может, после каникул увидимся?

- Обязательно.

Мы обнялись на прощание. От её красного пальто пахло морозом и чужим домом. Я смотрела ей вслед, пока она не растворилась в толпе, и думала:

«Как странно. Город огромный, а мы всё равно находим друг друга».

Мир и правда тесен. Только места в нём для счастья почему-то всегда мало.

В магазин я зашла уже на автопилоте. Торт. Мандарины. Сельдь под шубой. Ну какой Новый год без селёдки под шубой? Я брала продукты и чувствовала себя почти взрослой, почти самостоятельной. Мама всегда говорила:

«С пустыми руками в гости не ходят».

Значит, пойду с полными.

А потом я увидела его. Стеклянный шар на деревянной подставке. Внутри был маленький домик с красной крышей, ёлочки по периметру, снеговичок с морковкой вместо носа. И снег. Бесконечный, вечный снег, который падал, стоило лишь встряхнуть.

Я взяла его в руки. Перевернула. Снег закружился, укрывая домик, ёлки, снеговика.

«Как ожившая рождественская сказка», - подумала я и купила два: для Ани и для себя, чтобы у нас обоих была своя сказка.

Домой вернулась с пакетами, оттягивающими руки. Торт, мандарины, шары, продукты на салат, который я всё-таки решила сделать сама, чтобы не ударить в грязь лицом.

Скинула пальто, включила свет в комнате и замерла.

Тишина.

Я ненавидела эту тишину. Раньше я мечтала о ней, а теперь она давила на уши, заползала под кожу, высасывала воздух.

В углу стояла Ларисина кровать. Пустая, заправленная с военной аккуратностью. Подушка взбита, одеяло уголком.

Лариса уехала. Лариса там, дома, со своими родными. А я здесь. Одна.

Я тряхнула головой. Так, хватит ныть! Работа - лучшее лекарство от хандры.

И я взялась за уборку. Со свойственной мне дотошностью. С остервенением. Словно отмывала не комнату, а собственную душу. Полы промысла на три раза. Пыль вымела из всех углов. Книги поставила по струнке.

К концу уборки я выдохлась настолько, что села прямо на пол, прислонившись спиной к батарее. Сделано! Чистота везде почти стерильная. Теперь привести себя в порядок и можно отмечать.

В общем душе на первом этаже была очередь. Целая толпа полуголых девиц, которые переминались с ноги на ногу и материли друг друга шёпотом. Кто-то смелый крикнул:

«Айда в мужской, там пусто!»

И половина очереди рванула туда, оставив нас, «трусих», дожидаться законной очереди. Я стояла и смотрела на кафельную стену. В голове было пусто и звонко. Когда наконец подошла моя очередь и я зашла в душ, вода показалась обжигающе горячей. Я стояла под струями и смывала с себя этот день. Звонок маме. Площадь. Аню. Шар со снегом.

После душа я почувствовала себя почти человеком. Села за «селёдку под шубой». Нарезала лук, и слёзы потекли сами собой. Отчасти от лука, отчасти от всего остального. Вкус детства, вкус дома. Мама всегда ставила миску с этим салатом в центр стола, и папа говорил:

«Ну, Щедрое яблоко, давай удиви нас».

Я не знаю, почему он так её называл. Наверное, это было какое-то их, родительское, тайное слово.

Я терла овощи на терке и улыбалась сквозь слёзы. А потом я вспомнила про стирку. Час назад я лежала на кровати, пила чай и чувствовала себя почти счастливой. Салат готов, подарок упакован, платье отглажено. Осталось только собраться и выйти в люди. И тут до меня дошло. Бельё. Моё грязное бельё. лежит в корзине.

- Твою ж… - я никогда не ругалась, но сейчас очень хотелось.

В восемь вечера, когда нормальные люди уже наряжались и открывали шампанское, я стояла над тазом с горячей водой и стирала. Тщательно. С мылом. С остервенением. Полоскала, отжимала, вешала на верёвки, натянутые под потолком.

Комната превратилась в бельевые джунгли. Сырые простыни хлопали меня по лицу, мокрые носки свисали гирляндами. Я лавировала между ними, как корабль в тумане, и проклинала свою дурацкую привычку, которую привила мне с детства мама, в новый год никакого грязного белья!

Было уже без десяти десять, а я ещё не одета. Не причёсана. И, кажется, только что…

- А-а-а-ай!

Стул подо мной покачнулся, и я полетела вниз. Боль пронзила ногу. Острая. Дикая. Неожиданная. Я замерла, пытаясь понять, что произошло. А произошло вот что: моя нога каким-то невероятным, издевательским образом просунулась между перекладинами стула и застряла там намертво. Я дернула ногу - бесполезно. Ещё раз, очень больно.

- Ну, ёлки-палки, - выдохнула я.

Минуту сидела и смотрела на эту конструкцию. Стул. Моя зажатая в нём нога. И новый год, который начнется через два часа.

Полный абсурд.

Как будто год Змеи решил начать свои пакости заранее.

Когда наконец высвободилась, нога распухла и приобрела синеватый оттенок. Я хромала по комнате, собираясь, и шипела от боли. Сапог не застёгивался. Я посмотрела на распухшую ногу, на сапог, на часы. Десять пятнадцать. И вдруг расхохоталась.

- Да пошло всё к чёрту, - сказала я вслух.

Натянула широкие штаны поверх сапог, схватила пакеты и поковыляла в Новый год.

Анина семья оказалась именно такой, какой я представляла идеальную семью. Шумной. Тёплой. Хлебосольной. Меня встретили как родную, выслушали историю про стул и ногу с таким сочувствием, будто я не сама залезла куда не надо, а попала под поезд.

- Лежи, лежи! - командовала Анина мама, укладывая мою ногу на подушку. - И не смей вставать!

Я лежала на диване, укутанная пледом, с бокалом шампанского в руке, и чувствовала себя… почти счастливой.

Аня села за пианино. Пальцы коснулись клавиш и комнату наполнила музыка. Чистая. Светлая. Рождественская. Я слушала и подпевала, и впервые за долгое время мне не хотелось быть никем другим. Только собой.

Мы встретили полночь под бой курантов из старенького телевизора. Загадали желания. Чокнулись. Обнялись.

- С Новым годом, Оля!

- С Новым годом, Аня.

Я смотрела в окно, где в небо взлетали первые салюты, и думала:

«Всё будет хорошо. Обязательно будет».

Обратно меня провожали всей семьёй до самой вахты. Благо квартира Мирошниковых находилась в десяти минутах от общаги. Я хромала, но уже почти не чувствовала боли. Шампанское сделало своё дело: внутри разливалось мягкое, пушистое тепло.

Общага гудела. Вахтёрша тётя Люда стояла при полном параде, в новогоднем колпачке, с фужером в руке, и чокалась со всеми подряд. Щёки её пылали, глаза сияли. Увидев меня, она замахала рукой:

- Оленька! С Новым годом! Счастья, здоровья!

- С Новым годом, тёть Люд!

Кто-то сунул мне в руки конфету. Кто-то - мандарин. Кто-то просто обнял, дыша шампанским и радостью. Я шла по коридору, и руки мои наполнялись подарками, как новогодний мешок.

На пятом этаже гремела музыка. Пели, смеялись, танцевали. Я хромала к своей комнате и думала:

«Может, зайти? Посидеть с ними? Не одной же быть в новогоднюю ночь…»

А потом я увидела их. Ирина, Валя, Лёша - неразлучное трио. Они сидели прямо в коридоре, на полу, перегородив проход. Между ними лежала гитара, бутылка водки, стопки, бутерброды с колбасой. Ирина перебирала струны, и голос её плыл над пустым коридором:

«Ты на тройке меня не выкрадешь…

Замок мне за рекой не выстроишь…

Лишь тихонько мне „Горько“ выкрикнешь…

И последним пойдёшь домой…»

Я замерла. Забыла, как дышать. Мы жили на одном этаже почти полгода. Я сто раз проходила мимо Ирины, кивала, здоровалась и не знала, что она так поёт.

- Оля! - замахали мне. - Иди к нам! Что стоишь?

Я присела на краешек пледа. Рядом с ними, с этими почти незнакомыми людьми, мне вдруг стало спокойно. Не надо ничего изображать. Можно просто слушать.

Гитару взял Лёша.

«Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна…»

Голос у него был хриплый. Надорванный. Взрослый не по годам. И такая тоска в нём, что у меня сжалось сердце.

«Но если есть в кармане пачка сигарет…

Значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день…»

Я смотрела на него и думала:

«Сколько же мы носим в себе, ничего не показывая наружу».

Он весёлый. Лёгкий. Всегда с улыбкой. А поёт так пронзительно, будто прощается с жизнью.

Валя была полной противоположностью Ирины. Короткая стрижка, угловатая фигура, худая, как подросток. Больше смахивает на парня, чем на девушку.

Она ударила по струнам, вскинула подбородок и из неё хлынуло:

«Гоп-стоп, мы подошли из-за угла!

Гоп-стоп, ты много на себя взяла!»

Она дёргалась, кривлялась, строила рожи, и мы хохотали до слёз. Таких людей называют обычно душа компании. Свой парень. Только я видела, как дрожат её пальцы на грифе.

- Оля, - Ирина повернулась ко мне. - А ты петь умеешь? Давай, спой что-нибудь.

Я замерла. Петь? При людях? Я никогда…

- Давай-давай! - загалдели все. - Сыграть тебе?

Я назвала песню. Сама не знаю, как решилась. Ирина взяла аккорды и я запела.

«По улице моей который год…

Звучат шаги - мои друзья уходят…»

Я закрыла глаза. И исчезла. Не было коридора, не было гитары, не было этих людей. Была только музыка и слова. И вся моя боль, вся моя тоска по дому, по маме, по той жизни, которую я не умела жить. Всё это вытекало из меня вместе с песней.

«Друзей моих прекрасные черты…

Появятся и растворятся в сроки…»

Я никогда не умела дружить. Не умела быть лёгкой, простой, своей. Я пряталась в книгах, зарывалась в конспекты, убегала в выдуманные миры от настоящего, в котором мне было страшно и одиноко.

Мне двадцать лет. Двадцать! А я ничего не видела, нигде не была, никого не любила. Я целовала страницы книг, а не губы. Я обнимала подушку по ночам, а не человека.

Я открыла глаза. В коридоре было тихо. Ирина смотрела на меня с мокрыми глазами. Валя открыла рот от удивления. Лёша сжимал гриф так, что побелели костяшки пальцев. А потом они захлопали.

- Оля, это круто… - выдохнула Ирина. - Действительно круто…

Я не знала, что ответить. Я просто жила. Просто чувствовала. Просто была собой впервые за долгое время, нараспашку, без защиты.

Допили шампанское. Доели бутерброды. Ещё пели, ещё смеялись, ещё говорили ни о чём. А потом я пошла спать.

В комнате пахло сырым бельём и мандаринами. Я легла на кровать, укрылась одеялом и смотрела, как за окном взлетают салюты. Красные, зелёные, золотые.

- Я справлюсь, - сказала я тихо. - Я всё смогу.

Где-то в темноте, за сотни километров, спали мои родители. Где-то по ночному городу носился чёрный БМВ с мужчиной, у которого были глаза-омуты. А здесь, в этой маленькой комнате, лежала я и впервые за долгое время мне не хотелось быть никем другим.

Стеклянный шар стоял на тумбочке. Я встряхнула его. Снег закружился, укрывая домик, ёлочки, снеговика с морковкой вместо носа. Вечный снег. Вечная сказка. Может, и у меня будет своя сказка. Может, не в этом году. Может, в следующем. Может, когда я наконец перестану её ждать и начну жить сама.

Я закрыла глаза, проваливаясь в сон, когда за окном уже догорал последний салют…