После развода жизнь только начинается!

Вам когда-нибудь казалось, что жизнь – это бесконечная, ржавая конвейерная лента, а вы – та самая последняя, потрёпанная курица, которую уже третью смену безуспешно пытаются затолкать в упаковочный аппарат? Не жить, а существовать на износ, от звонка до звонка.

Вот и у меня так же. Шестьдесят пять лет, из которых последние сорок я провела, стоя у этого самого адского конвейера на мясокомбинате «Рассвет». От него насквозь пропахло железом, застывшей кровью и вечной, вымотанной до костей усталостью, которая въедается в легкие и кости.

В тот злополучный день лента особенно злобно гудела и визжала, будто сопротивляясь всему миру, а спёртый воздух в цеху был густым и липким, как бульон. Я как раз ворочала очередную тяжеленную тушу, почувствовала знакомое, предательское жжение за грудиной – острую иглу, пронзившую насквозь – и всё поплыло перед глазами в кроваво-багровой пелене.

«Ну вот, – успела мельком подумать я с горькой, привычной иронией, – премию за перевыполнение плана мне на похороны потратят. Хоть гроб будет с орнаментом, не стыдно будет лежать».

Свет померк, затянувшись серой пеленой, в ушах зазвенела пронзительная, уходящая в никуда тишина, и вместо привычного тошнотворного букета из запахов крови и едкой хлорки меня ударил в нос сладкий, удушливый, приторный аромат, от которого сразу захотелось чихнуть. Пахло дорогими, увядающими цветами. Тяжёлый, почти осязаемый запах роскоши.

Я медленно, с трудом разлепила веки, ожидая увидеть знакомый грязный, в пятнах облупившейся краски и плесени, потолок заводской медсанчасти.

Но увидела я… люстру. Огромную, хрустальную, слепящую тысячами огней, в которых переливались радужные зайчики. А вокруг – стены, затянутые бледно-голубым шелком, и толпа народу в каких-то нелепых, невероятно пышных платьях и вычурных камзолах. 

Я стояла посреди этого безумного великолепия, и что самое мерзкое – по рукам и ногам меня сковывала тяжелая, холодная, до костей пробирающая цепь. Сердечный приступ – это, конечно, страшно, но галлюцинации с таким антуражем – уже полный, беспросветный беспредел.

Передо мной, словно главные актеры в этом спектакле абсурда, стояла парочка. Мужчина с надменным, холодным, как мрамор, лицом и томная девушка-кукла в платье с декольте, уходящим куда-то к пупку. Он смотрел на меня с таким ледяным презрением, будто я и впрямь была той самой дохлой курицей с конвейера, недостойной даже его брезгливого взгляда.

– …а потому, леди Элсира, в наказание за твое холодное сердце, скудоумие и полную непригодность в качестве супруги, я высылаю тебя в Южные пределы, – выговаривал он сквозь зубы, словно каждое слово было ему противно. – Может быть, суровость тех краев пробудит в тебе хоть каплю покорности, столь подобающей жене.

Я молчала, переваривая эту оглушительную ахинею. Леди? Элсира? Южные пределы? В моей голове, гудевшей от напряжения, стучала лишь одна навязчивая, простая мысль: 

– Пенсию мне за эти месяцы так и не начислили… Неужели опять задержат?

Кукла с декольте язвительно, уголком губ, улыбнулась и сделала изящный шаг ко мне. Ее духи – густые, терпкие – вонзились мне в ноздри, как отравленная стрела. Пахло розами, которые три недели пролежали в помойке, смешавшись с пудрой и пошлостью.

– Не стоит так переживать, милочка, – пропела она тонким, сладким, как сироп, голоском. – На юге тебе будет… спокойно. Очень спокойно. Без светских сует. Там даже мыться, говорят, принято раз в полгода. Тебе это должно понравиться, деревенщине.

Она фыркнула, и ее смешок, похожий на противное бряцание ложек о хрустальный бокал, сорвал во мне последние, и без того истончившиеся предохранители. 

От ее духов у меня защекотало в носу, слезы непроизвольно выступили на глазах. Я изо всех сил, сжавшись внутренне, старалась сдержать надвигающийся чих. Не из чувства благородства, нет. Просто до смерти боялась, что от напряжения и такого позора окончательно откажут почки, которые и так-то последние годы изрядно пошаливали.

Не сдержала.

Это был не чих, а настоящий, освобождающий взрыв. Такой оглушительный, что у меня снова зазвенело в ушах. Я аж присела от силы толчка, едва удерживая равновесие.

И тут произошло нечто невозможное. Воздух вокруг вдруг затрещал, словно от мощного электрического разряда, зарядившись статикой. Откуда-то из глубин моего нового, незнакомого тела, из самых его потаенных уголков, хлынула дикая, неконтролируемая, первобытная сила. 

Она вырвалась наружу вместе с тем самым роковым чихом.

Надменный мужик вдруг странно, по-кукольному, дернулся, замер на месте и начал стремительно, на глазах у всех, уменьшаться в размерах. 

Его роскошный, расшитый камзол с треском лопнул по всем швам, а из-под лоскутьев полезла густая, кудрявая, белая шерсть. Его лицо вытянулось в уродливую маску, а на лбу проросли крепкие, закрученные в спираль рога. 

Через мгновение на сияющем паркете, растерянно перебирая острыми копытцами, стоял вполне себе упитанный, курчавый баран. Очень симпатичный. И до глупости, до смешного похожий на своего предыдущего воплощения той же наглой холеной мордой.

Тишина в зале повисла на секунду – густая, абсолютная, – а потом ее разорвал душераздирающий, животный вопль куклы. Не сладкий, а самый что ни на есть визгливый, истеричный.

– ААААА! Колдовство! Вы превратили моего возлюбленного в животное!

Я посмотрела на барана. Он тупо похлопал длинными ресницами. Посмотрела на свои закованные в холодные цепи руки. На обезумевшую от ужаса и отвращения публику, которая шарахнулась от меня, как от чумной.

«Ну что ж, – подумала я с внезапным, идиотским и безмятежным спокойствием. – Похоже, поездку на Южные пределы придется отложить. И, кажется, мне срочно нужно научиться чихать. Очень, очень аккуратно».

Что сказать… Зрелище было, конечно, то еще. Элитный бал в позолоченных покоях с гобеленами превратился в филиал деревенского хутора. Баран – то есть, прости господи, мой новоиспеченный «супруг» – носился по зеркальному паркету, отчаянно и пронзительно блея и подскальзываясь на собственном… ну, на результатах внезапно настигшего его страха. 

Горничные в кружевных чепцах визжали и подскакивали на стулья, хотя от него пока что пахло дорогим сандаловым парфюмом и чистой глупостью, а не навозом.

Маги в расшитых серебряными рунами мантиях важно расставили руки, что-то напевая скороговоркой, и пытались поймать его переливающимися волшебными арканами. Но он проворно петлял между ними, словно бывалый курьер объезжает пробки на третьем транспортном кольце, оставляя после себя лишь кружево оборванных чар и всеобщее смятение.

А кандалы мои… Кандалы были прекрасны. Тяжеленные, из матово-черного металла, покрытые затейливыми узорами, видимо, работы какого-нибудь местного ювелира-садиста, ценившего эстетику даже в орудиях подавления. 

Я с грохотом уселась на пол, поджав ноги (шикарное платье из шелкового муара все равно уже было в пыли и в чем-то липком), и начала их внимательно изучать. Холод металла неприятно сосал под ложечкой, но сам замок… 

Замок был хитрый, с секретом, но не сказать чтобы очень. На конвейере и не такое приходилось чинить зубилом и молотком за пять минут обеденного перерыва, пока надзиратель отворачивался.

Я уже сунула палец в замочную скважину, пытаясь нащупать знакомую структуру механизма (авось, повезет и здесь!), как на меня набросилась тварь дрожащая.

Та самая кукла с декольте. Черными, как смоль, слезами размыло ее идеальный макияж, превратив в эдакую трагическую панду с размазанными глазами.
– Чудовище! Колдунья! Верни ему человеческий облик сию же секунду! – ее визг, высокий и истеричный, на секунду перекрыл даже отчаянное блеяние барана. 

Она вцепилась мне в волосы, дергая так, что в глазах потемнело. Не самые удобные для этого условия, учитывая мои громоздкие кандалы и ее длинные, острые, как кинжалы, накладные ногти.

Я, честно говоря, ожидала большего от разъяренной любовницы в мире магии. Ожидала хоть шарик огня в лоб, ледяную стрелу или уж на худой конец – ядовитое облако. Ан нет – классическая женская дурацкая драка, как у нас в заводском общежитии в семьдесят девятом, из-за последней пары колготок или порцию компота.

– Отстань, дура! – буркнула я, пытаясь отгородиться сцепленными руками. Звенья цепей больно впились в запястья. – Видишь, у меня руки заняты! Важное социальное дело – снять оковы. Иди своего барана лови, пока он твой диван шелковый не сожрал или не пошел люстры вылизывать!

Но она не унималась, трепля меня, как кошка поролоновый тапок, и сыпля бесполезными оскорблениями. И тут во мне взыграл не только чёрный юмор отчаяния, но и профессиональный, выстраданный опыт. Сорок лет на конвейере научили меня главному: если что-то мешает работе – это надо устранить. Быстро, эффективно и без лишних эмоций.

Я не стала ее бить. Я просто сделала то, что сделала бы с любой мешающей, бракованной деталью на ленте. Я резко уклонилась от ее цепких пальцев, подставила подножку ее нелепым, пышным кринолинам и, используя цепь кандалов как надежный противовес, резко дернулась в сторону.

Она, с визгом, утратившим всякую мелодичность, грациозно полетела в сторону группы магов, как раз замахивавшихся очередным волшебным лассо. Полетела по воздуху, словно перепуганная птица в дорогом платье, и приземлилась прямиком в их растерянно раскрытые объятия.

На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только моим тяжелым, свистящим дыханием и довольным, похрюкивающим блеянием откуда-то из-под резного буфета. 

Маги, инстинктивно обнимая перепуганную девицу, уставились на меня. И все – вся эта разряженная, напудренная толпа – уставились на меня.

«Ну все, – мелькнула у меня короткая, отточенная как лезвие мысль. – Сейчас превратят в ту самую курицу. И поймут, что я к этому давно готова. Даже привычно».

Но вместо этого я громко, срывающимся голосом, очень искренне чихнула еще раз. От поднятой пыли, сжатых в комок нервов и этого чертового, сладкого парфюма, что все еще висел в воздухе.

В воздухе снова затрещало, будто ломался хрусталь. Люстра над нами погасла ровно наполовину, погрузив часть зала в тревожный полумрак.

Этого оказалось достаточно. Я не стала смотреть, что там с размазанной пандой и ошарашенными волшебниками. Подобрав подол своего некогда роскошного платья, я поплелась прочь из зала, громко и ритмично звеня цепями и бормоча себе под нос с горьким сарказмом:
– Нафиг-нафиг эту вашу магию. Лучше я на тот конвейер вернусь. Там хоть соцпакет был. И начальник, хоть и сволочь, но хотя бы предсказуемая.

Я так и не успела разобраться с этими дурацкими кандалами. Только дошла до каких-то резных дубовых дверей, смутно похожих на выход, как меня грубо схватили сзади под мышки. 

Двое стражников, от которых несло дешевым вином, потом и оружием, подняли меня, как мешок с опилками. Я отбивалась ногами, звеня цепями, но это было бесполезно — мускулы у этих ребят были прокачаны, а мозги, видать, на разовой работе — сильные, тупые, как валенки.

— Эй, вы! Куда?! Меня же в Южные пределы! — пыталась я кричать с подобающим этой ситуации надрывом, но получалось скорее ворчливо и сипло. — Я, между прочим, по распоряжению его бараньего величества туда направляюсь! Нарушаете субординацию!

Но они молча, не обращая внимания на мои протесты, потащили меня обратно в бальный зал. И тут я увидела нечто прекрасное. За высоким арочным окном садилось солнце. Последний луч, алый и наглый, ударил прямо в то место, где под буфетом застрял мой «супруг».

Раздался хлопок, похожий на звук лопнувшего воздушного шарика. И на паркете, вместо перепуганного барашка, оказался… голый усатый мужчина. Очень бледный. И очень злой. Слуги, не растерявшись, набросили на него бархатную скатерть с ближайшего стола. Получилось нелепо, но прилично.

Он тут же вскочил на ноги, трясясь от ярости, и ткнул в мою сторону пальцем.

— Колдунья! Ведьма! Я прикажу казнить тебя! Медленно и мучительно! Сначала колесовать, потом четвертовать, а потом… потом… сжечь! — орал он, поправляя на бедрах скатерть с узором из виноградных лоз.

Я уже достаточно освоилась в этом бардаке, чтобы оценить его риторику.

— Сначала колесовать, а потом жечь? — переспросила я с искренним недоумением. — Это как? Собирать угольки и жечь отдельно? Технологически не очень продумано, милок. На мясокомбинате у нас за такие идеи премию лишали.

Он побагровел и начал что-то бессвязно мычать. Маги, которые до этого ловили барана, теперь окружили меня плотным кольцом. Они смотрели на меня не со злостью, а с жутковатым научным интересом, будто я была неведомой бабочкой, которую вот-вот пришпилят булавкой к стенду.

— Ваша светлость, — обратился один из них, самый древний и морщинистый, к моему «барану-супругу». — Казнить ее сейчас было бы… опрометчиво. Мы не понимаем природу этой магии. Она чихнула, и вы превратились в барана. Она чихнула во второй раз — и погасла половина люстры. Это что-то примитивное, древнее, неконтролируемое. Нам нужно ее изучить. Обезвредить, но пока оставить в живых.

Мужчина фыркнул, но немного притих. Видимо, логика даже до него начала доходить.

— Ладно! — рявкнул он. — Но чтобы она исчезла с моих глаз! Сейчас же! Чтобы я ее не видел! Увезите эту… эту тварь подальше! Но недалеко! Чтобы, когда я передумал и захотел ее все-таки колесовать, ее можно было быстро найти!

Вот так всегда. Сначала «на южные пределы», потом «казнить», а теперь «увезите, но недалеко». Мужчины и их планы… В семидесятые таких еще пижонами называли.

Меня, не церемонясь, развернули и потащили прочь. Пронесли мимо ошарашенных гостей, вывалили на улицу, где уже стояла карета, больше похожая на тюремную повозку, и впихнули внутрь. Дверь захлопнулась.

Я услышала, как щелкнул замок, и карета тронулась, заскрипев колесами по булыжнику.

Сидеть было неудобно. Кандалы звенели на каждой кочке. Я выглянула в маленькое зарешеченное окошко. Мимо проплывали огни какого-то незнакомого города.

— Ну что ж, — тихо сказала я, устраиваясь поудобнее на жесткой скамье. — Похоже, командировка затягивается. Хорошо хоть, не на южные пределы. Интересно, там в этой повозке хоть сухой паек полагается?

Меня привезли куда-то на самую что ни на есть окраину. Карета тряслась и подпрыгивала по таким колдобинам, что мои кандалы отбивали на отбитой пятой точке какую-то похабную пляску, звеня и лязгая в такт каждому ухабу. 

Наконец, повозка с скрипом тормозов остановилась, дверь со скрежетом отворили, и я, споткнувшись о высокую, разбитую ступеньку, едва не свернула себе шею, вывалившись наружу.

Передо мной был не дом, а скорее сарай с претензией на былое величие. Дверь перекосило от времени и сырости, с просевшей черепичной крыши монотонно капало в лужу, а пахло тут застоялой сыростью, гниющей древесиной, плесенью и безысходностью. 

В общем, стандартные съемные апартаменты эконом-класса в волшебном мире. Ничего не напоминает, правда?

Меня грубо втолкнули внутрь. Один из стражников, тот, что потолще и с лицом, на котором было написано хроническое недосыпание, буркнул, отряхивая латы:
– Сиди тут. Не рыпайся. Охрана будет у входа.

Я окинула взглядом свое новое жилище. Плесень на стенах цвела буйным, почти психоделическим цветом, образуя причудливые зеленовато-черные узоры, намекая на полное и тотальное отсутствие каких-либо санитарных норм.
– Охрана от кого? – искренне поинтересовалась я, водя пальцем по влажной, шелушащейся штукатурке. – От этой плесени? Она тут уже, похоже, целую цивилизацию создала, и, глядя на ее масштабы, я бы не советовал вам с ней ссориться. Или вы боитесь, что я сбегу? – Я звякнула цепями, поднимая их с грохотом. – В таком изящном браслете я далеко не уйду, даже если бы захотела. Меня за километр слышно, как похоронную процессию. Так что расслабьтесь, парни, можете в карты перекинуться.

Они переглянулись, пробормотали что-то невнятное под нос и, так и не найдясь что ответить, вышли, с силой прихлопнув дверь. Я услышала, как снаружи щелкнул массивный замок. Ну, классика.

Ну, что ж. Первым делом – ревизия. В углу, на полу, земляном и утоптанном, валялась охапка прелого сена, прикрытая грубой, колючей тканью, пахнущей пылью и овцами. 

Видимо, это считалось постелью. Рядом, на кривом табурете, стояла деревянная миска с чем-то темным, липким и безразличным, а рядом – кусок черствого, как камень, хлеба. Ужин подали. Напоминало столовую при нашем комбинате, только порции скромнее и презентабельность ниже базового уровня.

Я подняла миску, понюхала. Пахло… ничем. Абсолютно. Ну, уже неплохо, учитывая, что от стен пахло всем сразу.
– Эй! – крикнула я в щель между дверью и косяком. – А где приборы? Хотя бы ложка деревянная! Или вы тут, как дикари, руками хлебаете? И соль есть? Хотя бы щепотку! Или я должна сама магическим чихом еду солить и перчить?

В ответ послышалось лишь тихое, ленивое ворчание. Видимо, сервис в этом отеле категории «всё включено» не предусматривал даже элементарных удобств.

Пришлось есть как есть. Сидя на сене, от которого поднимались мелкие облачка пыли, и звеня кандалами при каждом движении, я жевала этот странный, безвкусный кисель с хлебом и думала о том, что пенсия в этом мире, видимо, тоже отменяется, как и вежливость. В голове крутилась одна, но властная мысль:
– Главное – не чихать. Ни в коем случае. А то вдруг эта «лапша» превратится во что-нибудь еще менее съедобное. В сапоги, например. Или в твоего бывшего начальника.

Я уже начала потихоньку клевать носом, прислонившись к холодной, влажной стене, как вдруг услышала за дверью приглушенные, но горячие голоса. Один – низкий, грубый, стражника:
– Нельзя, его светлость приказал никого не пускать...
Второй – пронзительный, визгливый и до боли знакомый:
– Я на его светлость плевала! Я на вас всех плевала! Я сейчас ей глаза выцарапаю, вы слышите!

Дверь с треском распахнулась, ударившись о стену, и в мою каморку, словно ураган, ворвалась она. Любовница. 

Вернее, бывшая любовница, если учесть, что ее возлюбленный недавно был парнокопытным. Ее прекрасные волосы были растрепаны, дорогое платье помято, а глаза горели лихорадочным безумием. В ее изящной, дрожащей руке был зажат маленький, но зловеще поблескивающий кинжальчик.

– Ты! – выдохнула она, задыхаясь от ненависти, и воздух стал густым от ее духов. – Я тебя задушу своими руками! Ты опозорила его! Опозорила меня! Ты… ты…!

Она сделала шаг ко мне, и сладковато-тошный, удушливый запах ее духов снова ударил мне в нос, щекоча ноздри. Я поняла, что сейчас начнется очередной сеанс магии с абсолютно непредсказуемыми последствиями.

Медленно, с театральным, преувеличенно усталым вздохом, я поднялась с своего сена, с трудом разгибая затекшую спину. Я посмотрела на нее не со страхом, а с глубокой, почти материнской жалостью, какой смотрят на нерадивую стажерку, которая в третий раз за смену роняет тушу на конвейере и вот-вот расплачется.

– Милочка, – сказала я голосом, в котором звучала вся усталость мира. – У меня был очень, просто невероятно долгий день. Меня чуть не хватил инфаркт, превратили в какую-то Элсиру, выставили на бал, заковали в эти дурацкие цепи, мой новый муж стал бараном, а ужин тут – просто отвратительный. У меня нет ни сил, ни желания, ни настроения с тобой вот так, в пыльной конуре, ругаться. Давай перенесем на завтра?

Она зарычала, по-звериному оскалилась и сделала еще шаг, сжимая рукоять кинжала так, что костяшки побелели.

И тут я применила свое коронное, уже обкатанное оружие. Я сделала вид, что у меня дико щекочет в носу. Я сморщила нос, зажмурилась, набрала побольше воздуха и замерла в идеальной позе человека, который вот-вот чихнет так, что снесет пол-дома и выбьет стекла в соседнем королевстве.

Эффект был мгновенным и сногсшибательным. Она вскрикнула, не своим голосом, отпрыгнула назад, как ошпаренная кошка, и инстинктивно прикрылась руками, словно ожидая, что сейчас превратится в козочку, табуретку или, того хуже, в такую же плесень, что цвела на стенах.

– Не смей! – завизжала она, и в ее голосе уже слышалась чистая паника. – Не смей чихать, тварь!

Я приоткрыла один глаз, наслаждаясь зрелищем, и с искусной театральностью кашлянула в кулак.
– Апчхх! – сфальшивила я негромко. – Ой, пронесло. Слава всем местным и не местным богам. А то я уж испугалась.

Она стояла, вся дрожа мелкой дрожью, с расширенными от чистого, животного ужаса глазами. Вся ее ярость, вся ненависть куда-то мгновенно испарилась, сменившись первобытным страхом перед непредсказуемостью моего носового рефлекса.

– Я… я еще вернусь! – бросила она уже без тени прежней уверенности, голосом, сорвавшимся на фальцет, и, пятясь, как от прокаженной, выскочила за дверь, которую тут же захлопнули, словно отсекая заразу.

Я услышала, как она что-то бессвязно кричит стражникам, и их тяжелые, неторопливые шаги затихают вдали.

Я снова плюхнулась на свое сено, поднимая облачко пыли.
– Ночные визиты, угрозы убийством, духи с душком… – пробормотала я себе под нос, устраиваясь поудобнее и с тоской думая о своей заводской койке. – Настоящий курорт высшей категории. Только магнитиков на холодильник не хватает для полного счастья.

Я проснулась от того, что всё тело ныло, словно его переехал тот самый конвейер. Сено – это вам не ортопедический матрас, скажу я вам. Оно предательски хрустело под боком и впивалось в бока колючими стеблями. 

Я лежала на спине, не в силах пошевелиться, и уставилась в потолок, сплошь покрытый причудливыми, словно галлюцинации, узорами из плесени, пытаясь собрать в кучу обломки вчерашнего кошмара. Инфаркт, бал, баран… 

Черт, да я бы в обычной психушке за такие истории надолго угодила. А тут всё это оказалось на удивление реальным. И кандалы, что самое обидное, тоже были жутко реальными и невыносимо тяжелыми, они впивались в запястья и оттягивали руки, как гири.

Снаружи послышались грубые, неторопливые шаги. Дверь с противным скрипом отворилась, и тот самый стражник-валенок, с лицом, выражавшим полную отрешенность от происходящего, сунул внутрь очередную деревянную миску с той же бурдой и поставил на пол кружку с мутной водой.

– Эй, богатырь, – козлянула я его, нарочито громко звеня цепями. – Не надоело за старой бабушкой прислуживать? Снимите уже эти побрякушки, а? Я куда денусь? Да я от вас на пять метров не отойду – меня тут любая порядочная плесень заразит чем-нибудь смертельным. Или вы боитесь, что я вас чихом в овечку превращу? Так вы не того боитесь, милок. От вашей стряпни и не такое привидится.

Стражник помялся на пороге, посмотрел на мои исчерченные красными полосами запястья, на толстенные, в палец шириной, цепи и, видимо, посчитав риски минимальными, с тяжелым, исполненным страдания вздохом достал из-за пояса массивный ключ. С громким, оглушительным лязгом, от которого вздрогнула даже пыль на стенах, он один за другим освободил мои запястья и лодыжки.

– Только никуда не ходи! – буркнул он, подбирая цепи, и поспешно ретировался, снова прикрыв дверь.

О, свобода! Я с наслаждением растерла онемевшие, покрытые синеватыми вмятинами руки и первым делом… легонько отпихнула ногой противную, липкую миску. 

Потом, с трудом разминая затекшие ноги, принялась изучать свое новое жилище с чувством, отдаленно напоминающим хозяйскую осмотрительность. 

Домик, конечно, был аховый. Одно-единственное окно, заляпанное грязью и паутиной, солидная дыра в половицах, а вместо мебели – то самое предательское сено да пара гнилых ящиков. Зато никто не ругается за беспорядок. 

Я уже прикидывала, как бы тут прибраться, чтобы не стыдно было жить, как снаружи поднялся оглушительный, ни с чем не сообразный шум.

Послышался яростный топот копыт, грубые мужские крики, металлический лязг оружия – и один знакомый голос, который резал ухо, как тупая пила по кости.

– Где она?! Немедленно вывести ко мне эту ведьму!

Ну вот, опять. Либо спать не дают, либо есть. Я вздохнула, смирившись с неизбежным, поправила свое помятое, в пыли и следах соломы платье (уж лучше бы синий халат от санстанции) и вышла на порог, щурясь от непривычно яркого утреннего солнца.

Перед домом, окруженный плотным кольцом стражников в сияющих на солнце латах, на вороном, бьющем копытом коне сидел он. Мой «супруг». Одетый с иголочки в бархатный камзол, тщательно выбритый, напомаженный и пышущий злобой, как перегретый паровой двигатель, готовый взорваться. Увидев меня, он задохнулся от ярости, и его лицо исказила маска чистого, неподдельного бешенства.

– А! Выползла, тварь! Думала, отсидишься здесь, в своей конуре? Я передумал! Я не могу допустить, чтобы такое чудовище, как ты, жило в моих владениях! Даже здесь, на этом помойке! – он был театрален, как провинциальный актер из сельской самодеятельности, переигрывавший каждое слово.

– Доброе утро тебе тоже, – проворчала я, потирая больной поясницу. – Спал хорошо? Не блеял во сне случайно?

– Молчать! – взревел он так, что с ближайшего забора слетела стайка воробьев. – Я здесь хозяин! Я решаю, что с тобой будет! И я решил, что…

Он разошелся не на шутку, смакуя каждую деталь, расписывая мои будущие муки с упоением истинного тирана. Солнце между тем поднималось все выше, заливая двор ослепительным золотым светом. И вот его первый, особенно наглый и цепкий луч, пробившись сквозь пыльную листву, упал прямо на его разгоряченное, перекошенное надменной злобой лицо.

И снова этот до боли знакомый хлопок. Только на этот раз – громче, звонче, словно лопнула натянутая струна самой судьбы. Лошадь, почуяв неладное, испуганно вздыбилась, фыркая, а на ее спине вместо гордого вельможи вдруг оказался… тот самый упитанный, белый и кудрявый баран. 

Он с глухим, мягким стуком шлепнулся на пыльную землю, беспомощно и растерянно забарабанив тонкими копытцами по утрамбованной дороге.

Наступила мертвая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь фырканьем коня. Слуги и стражники замерли с открытыми ртами, превратившись в изваяния. Воины, которые секунду назад грозно сжимали древки алебард, тупо пялились на барана, беспомощно лежащего в облаке пыли рядом с роскошным, отделанным серебром седлом.

А потом начался настоящий ад. Баран, оглушенный падением, вскочил на ноги и, как ошпаренный, помчался прочь по дороге, истошно и пронзительно блея. Кони, чуя магию, шарахались в стороны, сбивая строй. Стражники, забыв о всякой дисциплине, бросились его ловить, сталкиваясь друг с другом и крича что есть мочи:
– Держи его! Не дай ему сбежать в лес!
Пыль густым, удушливым столбом поднялась к небу, скрыв на мгновение всю эту нелепую суматоху.

Я стояла на пороге, спокойно скрестив руки на груди, и с холодным, почти научным интересом наблюдала за этим грандиозным цирком.

– Ну что, – сказала я в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно. – Казнить отложили? Или будем ждать, пока он снова в человека превратится, чтобы продолжить торжественную часть? А то неудобно как-то – казнить, не казнить… Решайтесь уж, не тяните.

Но меня, разумеется, никто не слушал. Все были заняты очень важным и неотложным делом – ловлей испугавшегося, паникующего барана, который, судя по его визгливому блеянию, наотрез отказывался возвращаться в свое человеческое, столь надменное воплощение.

Барана, в конце концов, изловили. Не без труда. Он успел потоптать пару огородов и напугать местных куриц до икоты. Его притащили ко мне, взъерошенного и злого, держа за все те же закрученные рога. Маги, которые до этого ловили его арканами, теперь стояли передо мной с таким видом, будто я должна была немедленно все исправить.

Самый главный, тот самый морщинистый, с посохом, увенчанным хрустальным набалдашником, ткнул им в мою сторону.
– Немедленно верни его светлость в человеческий облик! Сию же секунду! – просипел он. В его глазах читалась паника. Понятное дело – кто же будет платить жалованье, если начальник на четыре ноги переведен?

Я искренне развела руками.

– Честно-честно. Милейший, я бы рада. Честное слово. У меня у самой от этих качелей голова кружится. Но я не знаю, как это сделать. Я вообще впервые в вашем… э… зоопарке. Это у вас тут само как-то происходит. Солнце встало – он баран. Солнце село – он человек. Или наоборот. Я уже и сама запуталась.

Маг побледнел от злости.
– Не знаешь? – его голос зазвенел, как натянутая струна. – Ты посмела применить древнюю, запретную магию,  и теперь говоришь «не знаю»? Мы заставим тебя вспомнить! Мы вырвем твои секреты силой!

Я глянула на небо. Солнце уже припекало вовсю. Баран уныло блеял. Я подавила зевок. Спать хотелось дико.
– Слушайте, – сказала я устало. – Вы же маги, ученые люди, светила. Вот и разбирайтесь. Проведите опыты. Запишите наблюдения. Может, ему травы особой дать нужно или под определенную звезду поставить. А меня-то зачем мучить? Я тут вообще случайно.

Но они не хотели слушать. Они видели во мне угрозу, источник хаоса, который надо обезвредить. Ко мне подлетел тот, что помоложе, с горящими фанатичным огнем глазами. Он схватил меня за плечо, и его пальцы впились в кожу как когти.

– Ты будешь жить, – прошипел он так, что у меня по спине мурашки побежали. – Ты будешь жить, ведьма, но ты будешь молить о смерти. Каждый твой день будет наполнен болью, пока ты не вспомнишь, как обратить это проклятие вспять! Мы выжжем из тебя эту магию огнем и железом!

Вот это уже было серьезно. Не то чтобы я очень боялась боли – на моей жизни ее хватало. Но сама перспектива была крайне неприятной.

Я попыталась вырваться, но его хватка была железной.
– Да отстаньте вы от меня с вашим бараном! – взвизгнула я уже отчасти искренне. – Найдите ему овечку пошустрее, и дело с концом!

Но меня уже не слушали. Главный маг мрачно кивнул. Стражники набросились на меня снова. На этот раз никаких карет. Меня просто схватили под руки и поволокли прочь от домика, в сторону темного леса, что виднелся на окраине.

Тащили долго. Кусты хлестали по ногам, ветки цеплялись за платье. Наконец, мы остановились перед черным провалом в скале. Вход в пещеру. Оттуда тянуло могильным холодом и запахом влажного камня.

– Здесь ты будешь ждать, пока к тебе не вернется память, – проронил главный маг и сделал рукой знак.

Меня грубо толкнули в спину. Я споткнулась о камень и полетела вниз, в темноту, едва успев вскрикнуть. Упала на груду чего-то холодного и сырого. Сверху с грохотом захлопнулась решетка, запирая вход.

Свет едва пробивался сквозь прутья. Я сидела на холодном камне, в полной тишине, если не считать мерзкое капанье воды где-то в глубине.

– Ну что ж, – подумала я, потирая ушибленный бок. – С бараном хоть поговорить можно было. А тут только крысы, наверное. Хотя что им тут делать? Я всмотрелась в темноту и увидела силуэт человеческого черепа.

– Милый Йорик, как же ты тут оказался? – пробормотала я, разглядывая поблескивающий в полумраке череп. – Неужели тоже на кого-то неудачно чихнул?

Перспектива составить ему компанию и медленно превратиться в такой же экспонат меня категорически не устраивала. Особенно сейчас, когда у меня, похоже, появилось тело, которое не хрустит при каждом шаге и не ноет от сквозняков. 

Молодое, сильное… Ну, или, по крайней мере, не такое дряхлое, как мое прежнее. Гнить в этой яме – не в моих планах.

Муж-баран, если верить расписанию, должен был превратиться обратно только на закате. Значит, у меня есть время, чтобы убраться подальше от этого сумасшедшего дома, пока он снова не начал орать про колесование и четвертование.

Я подошла к решетке, вцепилась пальцами в холодные прутья и изо всех сил потянула на себя. Мускулы напряглись, выступил пот на лбу, но решетка даже не скрипнула. Прочная работа. Видимо, маги своих узников берегут.

«Ладно, сила не сработала, нужна хитрость», – подумала я, спускаясь обратно вниз. – «Обычно в таких случаях что-нибудь полезное валяется рядом с… э… предыдущими постояльцами».

Я подползла к бедняге Йорику, стараясь не смотреть ему в пустые глазницы.
– Прости, дружище, не со зла, – пробормотала я, запуская руки в груду костей и тряпья, в которой он лежал.

И о чудо! Мои пальцы наткнулись на что-то холодное и длинное. Я вытащила обломок заточенной кости. Или очень толстой иглы. Неважно. Главное – он был крепкий и острый на конце.

Снова взобравшись к решетке, я сунула свое новое приобретение в замочную скважину. Сорок лет жизни на заводе научили меня справляться с капризной техникой, и этот древний замок не был исключением. Я водила костью внутри, прислушиваясь к едва слышным щелчкам. Руки дрожали от напряжения.

Вдруг раздался счастливый, громкий щелчок. Сердце екнуло. Я изо всех сил толкнула решетку, и та с противным скрипом отъехала в сторону.

Свежий ночной воздух ударил мне в лицо. Я выбралась наружу, как крот из своей норы, и жадно вдохнула полной грудью. Свобода!

Но радоваться было рано. Сразу же из леса донеслись приглушенные голоса и треск сучьев.
– …должны быть здесь. Главный сказал, чтобы к утру у нее язык развязался…
– А может, сдохла уже? 

Вот черт! Охрана. Или те самые маги, пришедшие продолжать «допрос».

Решетка была открыта, меня тут же обнаружат. Бежать надо было сейчас же. Я бросила последний взгляд в темную пещеру.
– Спасибо, Йорик! – шепнула я и, подхватив подол своего некогда роскошного, а теперь грязного и порванного платья, рванула в противоположную от голосов сторону, в глубь темного, незнакомого леса.

Ноги сами несли меня, спотыкаясь о корни и хватая за одежду колючие ветки. Я бежала, не разбирая дороги, только бы подальше от этой пещеры, от барана, от магов и их дурацких правил.
Дорогие читатели, не пропустите СКИДКУ
на мою книгу
Сейчас самая низкая цена! 

Ноги сами несли меня сквозь колючую чащу, не разбирая дороги. Острые ветки хлестали по лицу, оставляя на коже горячие полосы, цеплялись за и без того рваное платье, словно пытаясь удержать. За спиной, то приближаясь, то отдаляясь, слышались хриплые крики погони и оглушительный треск сучьев под тяжелыми сапогами.

Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным барабанным боем, готовое выпрыгнуть из груди. Воздуха не хватало, он обжигал легкие. Ещё никогда, за все свои шестьдесят пять лет, я не испытывала такого дикого, всепоглощающего всплеска адреналина — смеси животного страха и яростного желания выжить.

Я метнулась в сторону, к подножию огромного, древнего дерева, чьи корни вздымались из земли, как окаменевшие ребра какого-то доисторического чудовища. Пытаясь втиснуться в узкую, темную щель под ними, я поскользнулась на влажном, скользком мху, почва под ногами неожиданно провалилась с тихим всхлипом, и я, не успев вскрикнуть, кубарем полетела вниз, в сырую, непроглядную темноту.

Приземлилась я мягко, но неловко — на груду прелых, влажных листьев и чего-то холодного и склизкого. В нос ударил густой, насыщенный запах сырой земли, разлагающейся древесины, грибов и вековой пыли. Сверху, сквозь клочок видимого неба, доносились возбужденные, обрывочные голоса:
– Куда она делась? Прямо здесь исчезла!
– Ищи! Прочешите кусты! Мы должны её поймать!
– Она не должна уйти! Лорд Каэлван нас самих в темницу бросит или того хуже, если мы её не найдем!

Я затаила дыхание, прижавшись спиной к холодной, шершавой земле, стараясь слиться с мраком, вжаться в него. Сердце стучало так громко, что, казалось, его отзвуки разносятся по всему подземелью. Но скоро голоса, поругавшись, стали стихать, удаляясь. Видимо, решили, что я, как заяц, удрала дальше в чащу.

С трудом переводя дух, я осмотрелась. Я сидела в каком-то древнем подземном ходе. Высокие сводчатые стены, сложенные из потемневшего от влаги грубого камня, уходили в непроглядную темноту в обе стороны. Воздух был неподвижен и тяжел. Похоже, я провалилась в какую-то забытую канализацию или потайной ход, о котором все давно позабыли.

Делать нечего, пришлось идти. Я выбрала направление наугад, туда, где чудился едва уловимый поток чуть менее спертого воздуха, и побрела по мокрому, скользкому от ила полу, шаркая ногами и протягивая руки вперед, чтобы не наткнуться на стену. В полной, почти осязаемой темноте, где единственным ориентиром было осязание.

Веселенькое приключение для пенсионерки с больным сердцем и отходящими от артрита суставами. В голове сами собой, как кадры из чужого кино, всплывали картины прошлой жизни: монотонный гул конвейера, жирные пятна на столах в заводской столовой, подруги, с которыми мы часами могли жаловаться на болячки, плохую погоду и дороговизну…

Казалось, это было сто лет назад и происходило с другой, давно забытой женщиной. А теперь вот я – леди Элсира, ведьма-чихальщица, беглянка, сбежавшая из-под стражи и спрятавшаяся в канализационной трубе. Надо же, как забавно и нелепо поворачивается жизнь, словно злая шутка.

Я шла, казалось, целую вечность. Ноги ныли и гудели от непривычной нагрузки, промокшее насквозь платье тяжело и неприятно висело на мне, цепляясь за неровности стен. 

Я уже начала подумывать, что этот бесконечный туннель ведет прямиком в преисподнюю, как впереди, вдалеке, забрезжил слабый, размытый свет, словно призрачное обещание.

Я ускорила шаг, спотыкаясь в темноте. Свет усиливался, из туманного пятна превращаясь в ясный отсвет огня на каменной стене. И вот я увидела его – тяжелую, ржавую решетку, за которой мерцали отблески факелов и вырисовывались зловеще знакомые очертания остроконечных башен.

Сердце екнуло, замерло на мгновение. Да быть не может! Туннель вывел меня по какому-то нелепому стечению обстоятельств прямиком к замку! Я стояла в потайном выходе, скрытом в основании массивной крепостной стены, и смотрела на то самое место, где для меня все это началось – на парадный двор, залитый светом.

Я сидела на корточках в сырой, пронизывающей темноте потайного хода, глядя на ярко освещенные окна ненавистного замка. 

Оттуда, приглушенно, доносились звуки музыки, смеха, звон бокалов – наглый, беспечный гул пира, будто нарочно дразнящий меня. Здесь, в подземелье, воздух был густым и тяжелым, пахнущим плесенью, тлением и затхлостью, а оттуда, из тех распахнутых окон, долетали соблазнительные ароматы жареного мяса с травами, дорогого, терпкого вина и беспечной, сытой жизни.

И знаете, что? Меня это не просто задевало. Это бесило. По-настоящему, до дрожи в пальцах, разжигало внутри холодный, методичный гнев.

Раньше, на конвейере, я терпела. Терпела дурака-начальника, его унизительные окрики, низкую зарплату, вечную боль в спине, смиряясь с участью винтика. Потому что надо было жить, поднимать детей, потом помогать внукам. А потом просто потому, что уже привыкла, смирилась, и сил бороться не осталось.

Но здесь… здесь все было по-другому. У этого молодого, сильного тела не болела спина, не щемило сердце от усталости. В нем была скрытая энергия, пружинящая сила. И главное – в нем жила магия. Дикая, непонятная, неукротимая, вырывающаяся наружу с каждым чихом, как пар из перегретого котла, но это была моя сила.

Он вышвырнул меня, как старую, ненужную тряпку. Посадил в кандалы, словно опасную зверюшку. Приговорил к казни, отмахнувшись, как от назойливой мухи. А теперь пирует и веселится, пока я, его законная жена, сижу в сырой, холодной норе, как последняя преступница.

– Нет, дорогой мой лорд Каэлван, – прошептала я, и во рту пересохло от внезапной, кристально чистой решимости, а в груди зажглась сталь. – Так не пойдет. Ты за все ответишь. Сполна.

План «насолить и сбежать», который теплился в глубине сознания, мгновенно перегорел, сменившись куда более дерзким, опасным и… правильным. Мне нужно было пробраться внутрь. Не для того, чтобы чихнуть от духоты в бальном зале и исчезнуть в суматохе. А для того, чтобы остаться. Чтобы заявить о себе.

В этом замке, в его библиотеках, в его старых бумагах, в его сплетнях, должны были быть ответы. Кто я такая на самом деле? Почему это со мной происходит? Что это за древняя сила, что живет в моем теле и вырывается наружу, стоишь мне лишь чихнуть от стресса или резкого запаха? Кто эта Элсира, чье место я заняла? И чем она так провинилась перед своим усатым, самовлюбленным бараном?

А еще… еще я хотела устроить здесь настоящий, основательный беспорядок. Не детский сад с внезапным блеянием на балу, а нечто большее. 

Чтобы он понял, что нельзя вот так вот – взять и выбросить человека, переступить через него, не глядя. Даже если ты благородный лорд, а она – неудобная жена. Чтобы он ответил за свои поступки. Не по-детски, обменявшись колкостями, а по-взрослому. Чтобы он запомнил этот урок на всю свою долгую, надменную жизнь.

Решетка поддалась с тихим, словно извиняющимся, скрипом. Я выбралась наружу, прижавшись спиной к шершавому, холодному камню фундамента. От замка веяло теплом, светом и запахом жареного мяса – прямое оскорбление после моей сырой норы.

– Ну что ж, дорогуша, – сказала я, смахивая с платья паутину сомнительной свежести. – Говорят, лучший способ спрятаться – это затеряться у врага под самым носом. Проверим народную мудрость.

Я крадучись двинулась вдоль стены, и тут со мной стало твориться нечто странное. В памяти сами собой всплывали образы, будто кто-то листал старый, зачитанный до дыр альбом. 

Вот тут – дверь на кухню для слуг. Вот здесь – узкая, винтовая лестница, ведущая в кладовые. Это было жутковато – будто в моей голове жил призрак настоящей Элсиры и подсказывал дорогу.

Так я и оказалась в подсобке, заваленной корзинами с бельем. Пахло щелоком и влажным полотном. Быстро перерыла груду, нашла самое простое платье из грубого полотна и темный передник. 

Переоделась, запихнув свое роскошное, но грязное рванье под самую глубь. Волосы скрутила в тугой узел и нахлобучила сверху бесформенный чепец.

«Ну, теперь-то я – сама серость и незаметность, – с удовлетворением подумала я, разглядывая свое отражение в потускневшем медном тазу. – Главное – не чихать от этой пыли».

Как только я вышла из подсобки, ко мне тут же прилипла тучная женщина с красным от жара лицом и властным взглядом.

– А, вот ты где, новенькая! Я тебя полдня ищу! – она вцепилась мне в плечо и, не церемонясь, развернула в сторону кухни. – Хватит в углах отсиживаться! Бери тот поднос и неси в столовую. Да смотри, не урони, а то наш господин и так не в духе, еще и на нас зло вымести может!

Мне сунули в руки тяжеленный деревянный поднос, уставленный тарелками с каким-то желе, и буквально вытолкали в коридор. Состояние было странное: с одной стороны, паника – я ведь понятия не имела, где эта столовая. С другой – призрак Элсиры шептал: «Налево, потом направо, мимо портрета усатого деда в парике…».

Я поплелась, куда ноги несут, стараясь выглядеть как можно более незаметной. По пути встречались другие слуги – все куда-то спешили, смотрели себе под ноги, никто и бровью не повел. А потом я увидела их – стражников в синих с золотом мундирах. 

Сердце ушло в пятки и застучало там, как сумасшедшее. Я опустила голову, уставилась в свои стоптанные башмаки и пошла дальше, ожидая окрика.

Но ничего не произошло. Они пропустили меня, даже не взглянув. Видимо, униформа работала безотказно.

Столовую я все-таки нашла – помогли громкие голоса и запах дорогого вина. Комната с бледно-голубыми стенами, украшенными гирляндами выцветших шелковых цветов. Я сделала шаг внутрь, и у меня тут же выхватили поднос.

– Чего встала, как столб? Беги за следующим! Все не успеваем! – зашипела на меня пожилая служанка с лицом, на котором была написана вся тяжесть ее трудовой жизни.

И понеслось. Я таскала подносы, кувшины с напитками, хлеб. Ноги гудели, спина ныла – ощущения, до боли знакомые по конвейеру, только обстановка была побогаче. Зато на меня никто не обращал внимания. Я была частью интерьера, безликой тенью в чепце. Идеальная маскировка.

За несколько часов я успела сделать два вывода. Первый: все слуги ненавидят лорда Каэлена лютой ненавистью и боятся его до дрожи. Второй: его превращение в барана всех несказанно веселит, но только шепотом, в темных углах.

– Говорят, родовая магия его охраняет, – шептались у плиты поварята. – Не просто так его тетка в сапоге лягушкой три года квакала, пока не лопнула.

– А эта новая, Илвина, с ума сходит, – подхватывала другая сплетница. – Представляешь, проснуться рядом с бараном? Да еще и таким самовлюбленным!

Я уже начала думать, что мне тут и заночевать можно, как ко мне снова подкатила та самая тучная заведующая кухней.

– На, держи, – она сунула мне в руки изящный серебряный поднос с единственной хрустальной рюмкой с золотистой жидкостью. – Отнеси леди Илвине. В ее покои. И смотри, не расплескай! Это ей «для успокоения нервов». Как будто у нас тут у одной нее нервы!

Вот это поворот. Доставка прямо в логово змеи. Дело принимало интересный оборот.

– Леди Илвине, – пробормотала я, уткнувшись взглядом в собственные стоптанные башмаки, покрытые тонким слоем замковой пыли. Кажется, от волнения я начала с фанатичным вниманием изучать каждую трещинку на потертой коже, каждый стежок, готовый вот-вот разойтись. Лишь бы не поднимать глаз.

Из-за моей спины, из полумрака коридора, донесся едкий, шипящий шепот, словно отравленная стрела:
– Какая же она леди? Настоящая выскочка. Она еще и фамилию-то толком сменить не успела, а уже корону на себя примеряет. А вот леди Элсира… – голос понизился до почти неслышного, заговорщицкого, – та хоть знала, где кладовые с зимними запасами находятся, а не только флаконы с духами переставляла.

Я замерла, вжавшись в плечи, боясь пошевелиться. Каждая мышца напряглась. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Вот-вот кто-нибудь, любой из этой вереницы слуг, всмотрится в мое лицо, вцепится в знакомые черты, и всё… Меня выведут на чистую воду быстрее, чем неудачный, подгоревший пирог из печи.

– Шевелись же! – кто-то грубо, костяшками пальцев, толкнул меня в спину, заставив сделать неуверенный шаг вперед. – А то она нам тут такие нервы устроит одним своим видом, что мы все в лягушек превратимся!

Странное, оглушительное открытие. Они хорошо, почти с теплотой отзываются о прежней хозяйке, но при этом в лицо ее не знают. Я была для них тенью, призраком, именем без образа.

Я двинулась по бесконечному, слабо освещенному коридору, снова безмолвно благодарная призрачным, чужим воспоминаниям Элсиры, которые, как тихий голос в голове или карта в навигаторе, подсказывали дорогу. «Направо, мимо большого горшка с унылым, пыльным деревом, затем по узкой, крутой лестнице для слуг наверх, где ступени скрипят под левой ногой…»

Жаль, эта даровая память ограничивалась лишь сухой планировкой замка, а не, скажем, сокровенным рецептом зелья для усмирения бывшего мужа или хотя бы паролем от его сейфа.

Вот и ее покои. Резная дубовая дверь, пахнущая полировкой и чужим парфюмом. Я уже протянула руку к холодной металлической ручке, как дверь сама распахнулась изнутри, и на меня, словно шквальный ветер, чуть не налетела сама виновница моего сегодняшнего торжества.
Илвина.

– Наконец-то! – выпалила она, даже не удостоив меня взглядом, и метнулась обратно в комнату, словно ужаленная, ее шелковое платье зашипело по полу. – Я уже просто высохла от ожидания! Почему вы так невыносимо долго?

Я вошла, стараясь дышать тише мыши, превратившись в беззвучную тень. Расставила звенящий хрусталь на изящном инкрустированном столике, пока она металась по комнате широкими, нервными шагами, словно разъяренный шмель, запертый в стеклянной банке.

– Никто ничего делать не хочет! Все тянут, все ленятся! – выкрикивала она в пространство, обращаясь к стенам. – Дождусь, когда стану полноправной хозяйкой, тогда я вас всех заставят плясать под мою дудку!.. Нашли уже эту… эту Элсиру?!

Я наклонила голову так, чтобы широкий чепец надежно скрывал мое лицо, и просипела, слегка хриплым от сдерживаемого напряжения голосом, стараясь скопировать грубоватый говор служанок:
– Не могу знать, леди. Мне такого не докладывали.

– Конечно, не докладывали! – фыркнула она, с раздражением швырнув на кушетку шелковый платок. – Кто ты такая, чтобы тебе докладывали? Кончай вертеться под ногами! Уходи!

Я схватила пустой поднос и была такова, притворив за собой тяжелую дверь, но не закрыв ее до конца, оставив узкую, жаждущую взгляда щель. Оглянулась – в коридоре ни души, лишь пыльные портреты предков смотрели на меня пустыми глазами. Прислушалась, затаив дыхание.

Из-за двери доносилось нервное, раздражительное цоканье каблуков по паркету, а затем… тот самый, леденящий душу треск, от которого у меня похолодела спина и по коже побежали мурашки. Тот самый, что предшествовал превращению Каэлвана в парнокопытное.

Осторожно, боясь выдать себя малейшим шорохом, я заглянула в щель и замерла, вперившись в происходящее. Илвина стояла посреди комнаты, теребя скрещенные на груди руки, а перед ней в воздухе висело, переливаясь, сверкающее марево – иллюзия, в которой постепенно проступали черты. 

Черты лица очень пожилой женщины, испещренного глубокими морщинами, как печеное яблоко. Редкие седые волосы были убраны в строгий пучок, а длинные, крючковатые пальцы сжимали набалдашник призрачного посоха.

– Ее до сих пор не нашли! – визгливо, с ноткой истерики, произнесла Илвина, обращаясь к видению.

– Она где-то рядом с замком, – прозвучал в ответ хриплый, скрипучий, как скрип старого сухого дерева, голос, от которого по телу пробежала дрожь. – Это я чувствую каждым своим древним суставом. Твои стражники – слепые, бесполезные кроты!

– Проклятье! Да где же она? – Илвина в отчаянии всплеснула руками. – Как она вообще сюда пробралась? Я же сразу сказала Каэлвану – ее нужно было прикончить, а не ссылать!

– Дура! – просипела старуха, и ее голос стал шипящим и ядовитым. – Ее нельзя убивать просто так! Мы до сих пор не понимаем природу ее магии! Это все равно что взрывать дом, не зная, где заложена бомба!

– У нее не должно быть магии! – почти взвыла Илвина, ее лицо исказила гримаса бессильной ярости. – Ты же сама сказала – ее дар запечатан! Намертво!

– Значит, ты где-то ошиблась с дозой зелья, моя непутевая доченька! – голос старухи стал угрожающе тихим и холодным, как сталь.

– Я не ошиблась! Это все она, эта стерва! Или ты… ты что-то напутала в составе, – в голосе Илвины прозвучала внезапная, опасная дерзость.

– Не смей! – вдруг взревела старуха в иллюзии, и ее виртуальный гнев был настолько мощен, что Илвина физически вздрогнула и отшатнулась, словно от реальной пощечины. – Еще одно подобное слово – и ты очень, очень сильно пожалеешь, что вообще родилась на этот свет. Готова ли ты проверить мои слова?

Илвина сразу сдулась, как проколотый воздушный шар. Ее плечи поникли, спесивый взгляд потух и опустился в пол, изучая узоры на ковре.

– Ты права. Прости, мама, я не должна была… я просто не могу себя контролировать, – прошептала она подобострастно, виновато.

– А научись, – холодно, без капли снисхождения, отрезала старуха. – Я не этому тебя учила. И больше не беспокой меня без самой крайней нужды.

Илвина лишь покорно кивнула, как послушная и запуганная школьница, и марево дрогнуло, распалось на тысячи сверкающих частиц и исчезло, оставив ее одну в роскошной, но вдруг ставшей огромной и пугающей комнате, полной дорогих безделушек, бесполезного блеска и леденящего душу страха.

Я отнесла поднос на кухню так быстро, будто за мной гнался рой разъяренных ос. Сердце колотилось, в ушах стоял тот самый хриплый голос. 

Мама Илвины. Вот откуда ветер дует! 

Значит, вся эта история с изгнанием и бараном – не спонтанная прихоть Каэлена, а чей-то продуманный план. Моя запечатанная магия… Мои пальцы сами собой сжались в кулаки.

Остаток дня я провела в лихорадочной работе, стараясь не привлекать к себе внимания. Месила тесто, чистила горы овощей, мыла посуду – делала все, чтобы меня считали просто еще одной безликой служанкой. 

Мысли же лихорадочно крутились вокруг услышанного. «Запечатана»… Значит, магия у этой Элсиры была. Но куда она делась? И куда делась сама хозяйка этого тела?

Когда за окном окончательно стемнело и на небе зажглись первые звезды, на кухне началось новое оживление. Шепотом передавали новость: 

– Господин вернулся! В человеческом облике!. 

По замку прокатился вздох облегчения, смешанный со страхом. Цирк с бараном закончился до следующего утра.

Мне снова вручили поднос – на этот раз с графином вина и двумя бокалами.
– Отнеси в покои леди Илвины. Господин уже там, – бросила повариха, и в ее глазах читалось мрачное любопытство.

Дорога наверх уже не казалась такой пугающей. Теперь у меня была цель. Я тихо подошла к двери, из-за которой доносились приглушенные, но взволнованные голоса. 

Дверь, как и в прошлый раз, была приоткрыта. Видимо, Илвина была слишком взвинчена, чтобы думать о таких мелочах.

Я замерла у стены, слившись с тенями, и заглянула в щель.

Каэлен стоял у камина, бледный, с трясущимися руками. Он был одет в роскошный халат, но выглядел жалко и растерянно. Илвина металась перед ним на высоких каблуках, ее лицо искажала истерика.

– Я больше не могу этого выносить, Каэлен! Каждое утро просыпаться рядом с… с животным! – ее голос срывался на визг. – Она должна исчезнуть! Навсегда!

– И как ты предлагаешь это сделать? – угрюмо спросил лорд, не глядя на нее. – Приказать страже прочесать окрестности? Они уже сбились с ног! Или ты забыла, что с восходом солнца я снова превращусь в того… того… – он с отвращением сморщился, не в силах выговорить слово.

– Нет! Нет, я не забыла! – Илвина вцепилась ему в рукав. – Но есть другой способ! Магия ведьм коварна, но часто привязана к жизни заклинателя. Что, если… что, если ее смерть разрушит чары? Она умрет – и ты навсегда останешься собой!

Она произнесла это с таким жаром, что у меня по спине пробежал холодок. Каэлен наконец повернулся к ней, и в его глазах читался не просто страх, а настоящий ужас.

– Ты с ума сошла?! – он отшатнулся от нее, будто от гадюки. – Убить жену, пусть и нелюбимую? Это же… это же прямое нарушение закона! Даже для меня! Маги советa никогда этого не простят!

– А кто сказал, что это будет убийство? – Илвина понизила голос до ядовитого шепота. – Она может просто… исчезнуть. Сбежать и заблудиться в лесу. Или утонуть. Или… или ее может растерзать дикий зверь. Случаи бывают.

Она смотрела на него с хищной надеждой, а он молчал, бледнея все больше. В комнате повисла тягостная пауза, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

В этот момент я нечаянно кашлянула. От волнения, от пыли в коридоре – неважно. Звук был тихий, но в гробовой тишине он прозвучал как выстрел.

– Кто там?! – резко обернулся Каэлен, его лицо исказилось паникой.

Мне не оставалось ничего другого. Я толкнула дверь, вошла внутрь с подносом в руках и опустила голову.
– Вино, ваша светлость, – пробормотала я, сипящим от волнения голосом.

– Вовремя! – прошипела Илвина, хватая графин с такой силой, что хрусталь зазвенел. – А теперь убирайся!

Я развернулась и вышла, чувствуя на спине их колкие взгляды. Дверь закрылась, но я успела услышать испуганный шепот Каэлена:
– Ты уверена, что это была просто служанка? Мне показалось…

Я почти бегом бросилась вниз по лестнице, в безопасность кухни, но в голове у меня звенело только одно: теперь они действительно решают, как меня убить. И мне нужно было срочно придумать, как убить их планы первыми. Или, на худой конец, как снова чихнуть в самый неподходящий для них момент.