После развода. Уроки любви для взрослой девочки.

Аннотация:

— Лю-ба, — повторяет Богдан моё имя по слогам. — Звучит так же вкусно.
— Так же как что? — напрягаюсь я. Мы не одни в вагоне.
— Как ты сама.
— Не слишком ли смелый комплимент для пяти минут знакомства.
— Я говорю то, что вижу, ощущаю. От твоих волос вкусно пахнет, ты вся вкусная.
Спорить с ним вкусная я или нет точно не стоит. Я не Гуччи и не намываю себя языком. Хм, почему бы не поговорить о животных. Вполне себе нейтральная тема.
— Её зовут Гуччи, — киваю на переноску с кошкой между ног.
— Хорошая у тебя киска, лысая такая, — склонив голову набок, Богдан вроде смотрит на Гуччи, а вроде как и выше. Уголки его губ подрагивают. — Я бы её погладил.
— Она не очень любит незнакомцев, — одёргиваю подол и задвигаю переноску подальше под сиденье.
Полгода назад я застала мужа с подругой дочери. Он выставил меня из дома, оставив буквально ни с чем. А ещё посоветовал взять у кого-нибудь уроки любви…

ГЛАВА 1

Люба

— Не женщина, а гружёный верблюд, — ворчу себе под нос, ступая на платформу.

Подруга дочери, с которой я полгода назад застала своего муженька, накануне прислала мне фото с их свадьбы. Она состоялась вчера в особняке, где наша семья прожила двадцать лет. Я теперь к богатствам мужа не имею никакого отношения и не жалею об этом. Дело не в деньгах.

Рыдая вчера на плече подруги, я решила, что следующим днём отправлюсь на родительскую дачу, милостиво нетронутую моим благоверным во время развода.

Эдик, мой бывший муж, позвонил почти сразу, как ко мне прилетели фотографии. Я ответила на автомате.

— Белый тебе не к лицу.

— Здравствуй, Люба. А откуда ты знаешь, что я в белом? Подсматриваешь из-за угла?

Меня аж передёрнуло.

— Твоя мокрощёлка поделилась радостью.

— Мальвина проказница, — муж засмеялся раскатистым басом.

Мне раньше нравился его низкий голос, а сейчас бесит до дрожи. К тому же, Эдик уже явно принял на грудь.

— Я не поняла. Вы оба ждёте поздравлений?

— Мне было бы приятно. Но я просто позвонил. Вспомнил нашу свадьбу.

— С чего вдруг?

— Да я в том же загсе расписывался сегодня.

Желания продолжать разговор не было, но я настолько обалдела от наглости сладкой парочки, что плюхнулась на табурет, прикрытый газетой, словно кто-то мне саданул дубиной под колени. Взглядом уткнулась в стену, наполовину поклеенную обоями. Очередной лист, раскатанный на полу, ожидал щедрой порции клея.

Мы с Эдиком развелись два месяца назад. На полученные при разводе деньги я купила трёшку в спальном районе и затеяла ремонт. Делала всё сама, чтобы хоть как-то отвлечься.

— Всё? — Я включила громкую связь и снова взялась за работу. Дрожащей рукой обмакнула валик в клей и прошлась им по обоям.

— Что всё?

— Ты что-то ещё хотел сказать? — пропыхтела я. Говорить в наклонном положении оказалось совсем неудобно.

— А ты там будто сильно занята. Буровы говорят, что ты так и киснешь одна.

— Так и говорят?

— Так и говорят.

— А тебе-то что за боль?

— Знаешь, Люба! У Мальвины и правда мокрая щёлка. Для меня. Всегда. Тебе бы взять у кого-нибудь несколько уроков. А то так и уйдёшь в закат с кошкой в обнимку. Вон, одышка у тебя уже, да и сорокет не за горами.

Фу! Перед глазами нарисовался однажды увиденный ощипанный передок его любовницы. Мальвина так и осталась тогда лежать на столе с распахнутыми ногами, когда Эдик отскочил от неё, как ошпаренный. Похоже, картина маслом врезалась в память навсегда.

Переживания мужа за мою «унылую» судьбину развеселили меня. Я выпрямилась и потёрла поясницу.

— Да, старость не радость. Тебе бы тоже поберечься. Полтос скоро.

— Мне всего сорок четыре.

— А мне всего тридцать девять. Ты про какие уроки лаешь-то?

— Я не лаю, а говорю! — вспылил Эдик. — Я про секс, если что. Раскрепощённей надо быть. Пробовать что пожёстче. Кино хотя бы посмотри немецкое.

— А, ты про это? Да, других мужиков у меня не было, а из тебя учитель никакой, — нанесла я ответный удар. — Ты так потел и краснел, я боялась, что тебя удар хватит.

— Ну ты и сучка!

— Сучка у тебя сегодня в паспорте отметилась. На сколько ты её старше? На двадцать пять?

— И чего?

— Ничего! Смотри как бы она на кого другого не протекла, пока ты тут со мной лясы точишь. Извини! Мне пора.

Запоров лист обоев, я свернула работу. После очередной порции грязи, пролитой на мою душу, мне требовался глоток свежего воздуха и хорошего вина. Редко, но я позволяла себе расслабиться.

Катя приехала ко мне, утопила меня в своих пышных объятиях, и мы с ней сделали тот самый глоток. В пределах разумного, само собой. Поплакали, я над потерянными с мудаком мужем годы, а она над племянником, который по завершению контракта вернулся совсем другим домой. Потом нашли над чем можно улыбнуться в этой жизни, а на утро я, с моей обожаемой кошкой, отправилась за порцией так необходимого мне свежего воздуха. Благо, удалённая работа дизайнером мне это позволяла.

Ремонт я решила приостановить, вот уж что точно никуда не денется. А за городом одиночество ощущается не так остро. Кисну я! Нормально обо мне бывшие приятели говорят. Буровы приняли сторону мужа. Это и не удивительно. Сам Буров разводился трижды и всякий раз брал себе девочку помоложе. Никогда его не любила. Кобель — пробы негде ставить.

И ничего я не кисну. Просто ушла в добровольный затвор, чтобы разобраться в себе и познать новую версию вмиг повзрослевшей девочки Любы, вытащившей осколки розовых стёкол из глаз.

До вокзала я ехала на такси, беспечно радуясь июньскому солнышку, а вот пока дошла до платформы, по-настоящему вспомнила, что такое жарко. Дача давно стоит заколоченной и рассчитывать на что-то годное там не приходится.

Поэтому через плечо у меня висит сумка с деньгами и документами, на шее сумка с ноутбуком, в одной руке болтаются пакеты с продуктами и одеждой, а в другой — переноска, где с царственным видом возлегает Гуччи, изящная кошечка породы сфинкс.

Словно ветер проносится рядом, и некто выхватывает у меня переноску.

— Давай помогу! — Гора мышц в чёрной кенгурухе и в джинсах, чуть обогнав меня, притормаживает и поворачивает голову в мою сторону. Хочу рявкнуть на наглеца, но взгляд холодных синих глаз и жёсткие черты лица, меня лишают речи. Парень поправляет кепку на голове и кивает в сторону поезда. — Идём. Сейчас двери закроются.

Незнакомцу на вид не больше тридцати. Ведёт же себя как неандерталец. Проглатываю нравоучения по вопросам этикета и молча вхожу в вагон.

— Пойдём в начало поезда, там посвободнее, — не церемонится со мной парень, опаляя взглядом мои ноги, живот, грудь. И я ругаю себя за то, что надела платье, вместо привычных футболки и джинсов. Привычка ездить на машине расслабила меня в плане выбора нарядов. Незваный помощник чуть наклоняется ко мне. — Давай свои сумки.

— Да мне и здесь нормально, — мямлю я.

Парень зависает взглядом в глубоком вырезе моего платья, вгоняя меня в краску. Я не знаю, как прикрыться. От сбившегося дыхания, грудь грозится упругими мячиками выпрыгнуть наружу. Я последние годы стеснялась её, она была слишком большая, а после кормления двойняшек соски совсем уплыли вниз. Не знаю, кто как реагирует на расставание с мужем, но я быстро сдала необходимые анализы и отреставрировала грудь. Наверное, назло Эдику, который называл её не иначе как бидонами. Сегодня впервые надела это чёртово платье без лифчика. Захотелось ощутить свободу движения.

Сзади раздаётся недовольное кряхтение.

— Что раскорячились посреди прохода?

— Иди за мной, — выдыхает парень и забирает у меня сумки.

Люба

Ничего не остаётся делать, кроме как идти следом за ним. Но мне кажется, будь я обвешана десятью пакетами, я бы всё равно двинула следом за этим нахалом. Ловлю себя на мысли, что не свожу взгляд с его задницы. То ли полгода воздержания дают о себе знать, то ли другая причина, но мне безумно интересно, что за квадратные коробочки рельефом проступают в задних карманах штанов парня.

Миновав четыре вагона, он выбирает две свободные лавки друг напротив друга, ставит переноску на пол, а мои пакеты на полку. Задравшаяся кенгуруха оголяет загорелую спину и белую резинку с надписью над кромкой джинс. Теперь я знаю какой марки парень носит трусы. Кхм, зачем я отложила это в память?

Он поворачивается ко мне и кивает на лавку.

— Садись.

Прежде чем сесть сам, парень достаёт из задних карманов две запечатанные упаковки презервативов, перекладывает их в карманы кенгурухи. Мы шлёпаемся на лавки одновременно, причём я от удивления и подступившей тревоги. К моим щекам приливает кровь. Не знаю, куда и зачем едет этот парень, но кроме презервативов у него походу ничего больше с собой нет. Ну, может быть, ещё в кармане кенгурухи болтается телефон.

Так, стоп! Я слишком много думаю о незнакомце, который просто донёс мои сумки.

— Спасибо, что помогли, — наклоняюсь, чтобы поставить переноску с кошкой между ног и, выпрямившись, сталкиваюсь с восхищённым взглядом парня. Мне, конечно, льстит, что в глазах молодого красавчика читается откровенное желание и восторг, но мне очень неловко от таких безмолвных комплиментов.

Некоторое время я пытаюсь смотреть в окно, потом изучать пассажиров, чудом вспоминаю, что у меня есть такая вещь, как телефон. Достаю его из сумки и открываю любовный роман, которых за последнее время перечитала великое множество.

Но сосредоточиться на параллельной реальности не получается, мне тоже хочется получше рассмотреть парня. Внешность у него киношная, но его красота мне кажется обманчивой. Слишком звериные повадки и взгляд у него. И с манерами не очень. Не знает, что незнакомым людям, а тем более тем, кто старше тебя положено говорить «вы». Моим детям по девятнадцать лет. но я не представляю, чтобы они кому-то тыкали старше себя.

Ехать мне долго, успею провести воспитательную работу. Убираю телефон в сумку и поднимаю взгляд на парня.

Он словно только этого и ждёт.

— Ты очень красивая.

— Спасибо, — сглатываю я, и опускаю взгляд на его руки. Задранные до локтей рукава позволяют рассмотреть их. Пальцы длинные, с ухоженными ногтями, но сами руки крепкие, загорелые, с крупными венами. Кенгуруха обтягивает бицепсы, которые мне при желании и не обхватить. Пламенная речь о правилах этикета застревает в горле.

Парень меня снова опережает.

— Богдан.

— Очень приятно.

— И это всё? — словно тщательно нарисованная художником, бровь Богдана приподнимается.

— Люба.

— Лю-ба, — повторяет Богдан моё имя по слогам. — Звучит так же вкусно.

— Так же как что? — напрягаюсь я.

— Как ты сама.

— Не слишком ли смелый комплимент для пяти минут знакомства.

— Я говорю то, что вижу, ощущаю. От твоих волос вкусно пахнет, ты вся вкусная. Выглядишь очешуительно. Врать не в моих правилах. Ни в начале знакомства, ни в конце.

Сижу не зная, как на всё это реагировать. Спорить с ним вкусная я или нет точно не стоит. Я не Гуччи и не намываю себя языком. Хм, почему бы не поговорить о животных. Вполне себе нейтральная тема.

— Её зовут Гуччи, — киваю на переноску между ног.

— Хорошая у тебя киска, лысая такая, — склонив голову набок, Богдан вроде смотрит на Гуччи, а вроде как и выше. Уголки его губ подрагивают. — Я бы её погладил.

— Она не очень любит незнакомцев, — Машинально одёргиваю подол и прикладываю ладони к пылающим щекам. Сменила тему, называется. И как выруливать теперь? Надо вообще как-то намекнуть, что я не девочка, чтобы со мной такие разговоры вести.

— Вы, наверное, к девушке едете? — Блин! Хотела сказать к бабушке, а с губ слетело совсем другое.

— У меня нет ни девушки, ни жены, Люба. Но мне интересно, почему ты так решила?

— Я хотела сказать к бабушке.

— Но сказала к девушке, — Богдан подмигивает мне. — Оговорка по Фрейду? Хотела узнать в отношениях я или нет?

Вот и провела воспитательную беседу. Пожимаю плечами и разве что не фыркаю.

— Мне абсолютно всё равно, есть у вас отношения или нет.

— Мне тоже всё равно замужем ты или нет…

— Вот и поговорили, — это прозвучало как пощёчина.

— Не перебивай! Всё равно, потому что если мне понравится женщина, она станет моей.

Дорогие мои читатели! Рада видеть вас на страницах моей новой истории. Надеюсь, мой новый роман придётся вам по душе, и мы вместе будем переживать с вами за умничку Любу. Буду радовать вас частыми продами и красивыми визуалами. Пожалуйста, поставьте звёздочку книге на её странице, чтобы я знала сколько нас неравнодушных. Добавьте роман в библиотеку, чтобы не потерять.

Визуалы.

Знакомимся с Любой, Богданом и Гуччи, а дальше вас уже ждёт ещё одна глава.

Ваше видение героев отличаться, но я вижу их так.

Наши ребятушки переосмысливают прожитые годы. Им предстоит научиться жить заново. Всем троим. Гуччи тоже ждут приятные перемены в судьбе.

Наша вкусная девочка Люба и её подружка Гуччи.

Любе 37, она в разводе. Работает дизайнером интерьера.

Богдан.

Ему 30 лет. Недавно отслужил по контракту и вернулся домой. Кто он по профессии скоро узнаем.

Эдик, бывший муж Любы. Красивый мужчина, но оказался с гнильцой. Променял Любашу на дочь подруги.

Красотка Гуччи. Кто-то может не любит лысых кисок,

но они, на самом деле, очаровательны.

Люба

— В вас ещё говорит юношеский максимализм, — несу я полную дичь. Богдан мне уже не кажется таким уж молодым парнем. Передо мной самый что ни на есть мужчина, со своим мнением, желаниями… Если, конечно, не трындит. Но, глянув в его глаза, я осекаюсь на этой мысли.

Что же не так с его глазами? Он смотрит, как человек, вкусивший жизнь не с самых аппетитных её сторон. Да, там плещется желание, но дальше за ним непроглядная бездна. Если долго смотреть в неё, то она начнёт смотреть на тебя. Так вроде люди говорят. А бездна в глазах Богдана не просто смотрит, она утягивает на самое дно.

Не сразу замечаю, что сминаю подол платья в руках. Слова Богдана затронули некие струны в измочаленном жестокостью мужа и самоедством сердце. Ишь как забилось, будто кто-то завёл часы с добротным маятником в давно пустующей комнате.

— Юношеский максимализм? Во мне? — Богдан дарит меня улыбкой. Так умиляются несмышлёным детям, когда они ляпнут несусветную чушь. — Тебя слушать одно удовольствие.

— Богдан, мы с вами на брудершафт не пили и в караоке не пели.

— Так давай перйдём на "ты" просто так. — Дверь в вагон распахивается, и входит человек-оркестр. Богдан указывает на него. — А вот и музыка подоспела.

Мужик, устанавливает динамик, поправляет ремень на шее, удерживающий синтезатор. Кашлянув, оглядывает притихших пассажиров. На вид музыканту лет пятьдесят, но может и меньше. Весьма потрёпанный жизнью и явной тягой к алкоголю, он поправляет микрофон, присобаченный к той же шее, и затягивает гнусавым голосом.

По диким степям Забайкалья,

Где золото моют в горах,

Бродяга, судьбу проклиная,

Тащился с сумой на плечах.

Тот случай, когда пение похоже больше на шантаж. С нескольких мест раздаётся свист. Богдан хмурит брови и качает головой.

— Ну хоть бы в ноты попадал.

— А ты попадёшь?

— А мы перейдём на «ты»?

Заинтригованная до невозможности, молча киваю. Богдан подрывается с места и подходит к мужику. Они о чём-то тихо договариваются. Моему знакомому летит в спину.

— Спасибо, друг. Ладно бы пел, а то скрипит, как несмазанная телега.

— Такую песню испоганить, — вздыхает дедок на соседней лавке.

— А у вас может, что на продажу есть? — баба в цветастой панаме, ловит мой взгляд. — Средство от комаров забыла купить. Так думало, мало ли в поезде торгаши пойдут.

Горе-артист отцепляет микрофон от себя и вручает Богдану. Тот поворачивается к пассажирам и, подняв, руку призывает к тишине.

— Граждане и гражданочки! Сама песня-то хорошая?

— Да, — кричит дед. — Только погано он поёт! Погано!

— Я поспорил с вон той прекрасной девушкой, что попаду в ноты. А она за это мне кое-что пообещала. Может, конечно, потом слукавить, так что поддержите меня, если она не оценит моего пения.

— Давай, жги! — нахал лет восемнадцати аж привстал, чтобы меня получше рассмотреть. — Зачётная милфа.

— Что ты сказал? — прищуривается Богдан и желваки проступают на его широких скулах.

— Женщина… Красивая, — тушуется малолеток.

Краска заливает моё лицо, кровь проталкивается аж в кончики ушей.

Повертев в руках микрофон и постучав по его головке пальцами, Богдан возвращает его артисту. Широко расставив руки и чуть наклонив подбородок, мой попутчик затягивает эту же песнь. Уже через мгновение в вагоне смолкают праздные разговоры. Народ, вытянув шеи, слушает Богдана. Оперный театр отдыхает.

Я не особо жалую подобный репертуар, а тут прямо заслушалась, и жгучие слёзы навернулись. Богдан удерживает внимание пассажиров до следующей станции. Как раз на подъезде к ней, песня заканчивается.

Аплодисменты зрителей, подкреплённые слезами деда, а, может, и не только мы с ним плакали, убеждают меня в необратимости случившегося. Я теперь на «ты» с парнем, у которого из багажа с собой лишь две пачки презервативов.

Богдан, приложив, руку к груди, чуть склоняется и возвращается на место.

— Попала ты девонька! Уж не знаю, что ты проспорила, но дать парню придётся, — квохчет баба в цветастой панаме, выдавая желаемое за действительное. Хотя по глазам видно, что эта мадам не прочь сейчас занять моё место.

Дедок складывает ладони крест-на-крест и потрясает ими в воздухе.

— Молодец, сынок! От души! — грозит мне пальцем. — Ты, милая, не ломайся. С тем, кто такие песни знает — не пропадёшь.

Юный дрыщ, вставляет в уши наушники и ехидно ухмыляется. К счастью, обошёлся без комментариев. Артист, пройдя по вагону, собирает в шапку немного денег и сигнализирует мне, повернувшись в дверях— тычет в Богдана и показывает мне большой палец, задранный вверх.

— Что скажешь, Люба? — Богдан, собрав отзывы зала, поглядывает на меня.

— Ты красиво поёшь, — выполняю условие пари. — Но зачем было компрометировать меня перед всем вагоном?

— Ты считаешь, что все думают, что я тебя на секс своим пением развёл?

— А ты считаешь иначе?

— Я бы предпочёл, чтобы так думала ты. Вернее, уже мыслила в этом направлении.

— В плане? — вскидываюсь я.

— Если говорить на твоём языке, то мне приятно элементарно пробудить в тебе желание и выключить бабку-брюзгу, в чей образ ты вошла почему-то и никак не выйдешь. Неужели, для тебя так важны правила, которые придумали другие люди?

— Не знаю, просто ты взял меня таким нахрапом…

— Ещё не взял, — Богдан наклоняется ко мне и понижает голос. — Но, уверен, меня ждёт нескучное лето.

— Не вижу связи между твоими каникулами и нашей случайной встречей.

— Не бывает случайных встреч, Люба. И я тебе это докажу на практике.

Люба

Подобного рода разговоры смущают меня и щекочут нервы. Я не знаю, кто этот парень, с какой целью он решил взять меня на мушку. Может, он вообще брачный аферист. Но такому бы красавчику тогда впору окучивать богатых кумушек. При мне даже ценного ничего нет, кроме Гуччи.

Где он меня вообще высмотрел? Неужели просто так нагнал, выхватил переноску и остолбенел от моей неземной красоты. Нет, я, конечно, хороша собой. После развода каждый день повторяю себе перед зеркалом, что я самая обаятельная и привлекательная. Но всё-таки не настолько, чтобы молодые красавцы бросались на меня аж со спины.

А, может, Богдан маньяк и нюх у него как у парфюмера, из известного романа Патрика Зюскинда. Нервно сглатываю, увидев себя бездыханной на лесной опушке в неглиже. Богдан склоняется надо мной и по-собачьи обнюхивает. Мама дорогая, и так же по-собачьи… Фу! От разыгравшегося воображения меня бросает в жар.

— Лю-ба! — окликает меня Богдан. — Женщинам вредно много думать. Морщинки появятся.

Мамочки, он смотрит на меня, как на добычу. Но до чего же хорошо! В голове Фрэнк Синатра убаюкивающе напевает «Убей меня нежно».

— Тебя отталкивают морщины? — Вспоминаю свои дефекты. Если да, то может рассказать ему про небольшие растяжки на животе? Божечки, что за бред в голову лезет?

— Отталкивают, обычно сами люди. Морщины тут ни при чём, зачастую внешность тоже.

— Тогда почему ты решил склеить меня? Чем плоха, например, та милая дама в цветастой панаме? Она не сводит с тебя взгляда. Или дело всё-таки в запахе?

— Во-первых, — усмехается Богдан, проигнорировав вопрос про даму, — уж правильнее было бы сказать не склеить, а увлажнить. И не говори, что ты не завелась от наших разговоров. Во-вторых, не в запахе, а аромате. Запах — это нечто иное. Он может быть совершенно разным. Зловонным, например, а про аромат ты так не скажешь.

— Богдан, а ты кто? — спрашиваю в лоб.

— Человек, мужчина…

— Я не в этом смысле.

— А в каком?

— Ну не знаю… Певец, писатель, утрамбовщик пассажиров, подниматель пингвинов?

— То, как я тебя утрамбовал, так и не даёт тебе покоя, — смеётся Богдан, и я не могу не улыбнуться, такой у него тёплый и искренний смех. — Предположим, что ты угадала всё, кроме поднимателя пингвинов. Не доводилось.

— И что? Можно где-то купить и почитать твои книги?

— Она пока в голове.

— Хорошо. Но петь ты так не в школьном хоре научился?

— Нет. Но я не считаю себя хорошим певцом. Хотя меня весьма профессионально обучали пению. Концертов я не даю.

— Но обращался к пассажирам ты очень уверенно.

— Может, это потому, что я просто уверен в себе?

— Нет. Это что-то другое, — пытаюсь найти зацепку в киселе, в который превратился мой мозг после встречи с этим парнем.

— Мне нравится, как ты рассуждаешь. Кем ещё я мог бы быть? Ведь ты не просто так время от времени впадаешь в задумчивость.

— Может, я думаю о муже?

— Мимо.

— О детях?

— Если они и есть, то сейчас твои мысли не о них. Сама того не замечая, ты слишком внимательно меня разглядываешь. Что тебя удивляет, что привлекает, а что отталкивает во мне?

— Сначала, я поставила тебе клеймо – неандерталец.

— Мужчина может быть чуть красивее обезьяны.

— Дело не во внешности. Тут нареканий нет. Красивый, ухоженный до кончиков ногтей. Хотя тут всё противоречиво. Двойка тебе за поведение.

— Да? То есть мне не нужно было тебе помогать с сумками?

— Мне не нравятся, когда посторонние мне тычут.

— Но ведь мы сейчас говорим друг другу «ты», и мир не перевернулся, а наоборот заиграл яркими красками. Тебе интересно со мной, ты тоже очень забавная…

— Обезьянка?

— С языка не сняла, но если тебе нравится, то могу тебя так называть. Вообще, забавная не всегда смешная. Это скорее симпатичная, интересная. Разве нет?

Ощущаю себя и правда мартышкой, с который беседует очень терпеливый зоолог.

— В тебе слишком много противоречий. Они немного напрягают.

— Что, например?

Руки Богдана не дают мне покоя.

— Те же ухоженные ногти никак у меня не вяжутся со сбитыми костяшки на правой руке. Кожа вроде как обветренная, но видно, что ты ухаживаешь за ней. Внешность актёра, а взгляд…

— С ногтями могу объяснить. Пунктик, привитый родителями с детства. Не вижу ничего плохого в чистых ногтях. Руки, как ты правильно подметила, у меня обветренные. Это потому, что последние два года я много проводил на… Воздухе. Независимо от погоды. Теперь лечу их. Представь себе, даже мажу кремом.

— Может, ты всё-таки как-то связан с пингвинами? Там, где они живут — холодно и воздуха с избытком.

— Лучше бы я эти два года поднимал пингвинов, — по лицу Богдана пробегает тень. — Ну а со взглядом что не так?

— Он у тебя жадный, голодный… И в то же время ты умеешь глянуть так холодно. Тот невоспитанный пацан, аж присел, когда ты на него зыркнул.

— И какие выводы?

— Ты едешь налегке, словно бежишь от кого-то или чего-то. От закона, например, — понижаю голос до шёпота. — Может, ты… Бандит-интеллигент?

Наши герои разговорились и Любе легко и интересно общаться с Богданом.

Согласитесь, он интересный собеседник.

Но что-то её настораживает в нём.

Люба не готова к столь стремительно развивающимся отношениям?

Её пугают противоречия во внешности Богдана?

Что думаете вы? Поделитесь в комментариях

Немного визуалов для вас.

Певец, писатель, подниматель пингвинов или бандит-интеллигент Богдан.

Не так страшен, как рисует Любе воображение,

а скорее даже мил.

Люба-Любушка

Богдан

Люба-Любушка, если я тебе хоть что-нибудь расскажу о себе, ты сразу поймёшь кто я. Вы, девчонки, народ болтливый. И как тогда ты посмотришь на меня, вспомнив мальчишку на своей свадьбе. Кате тогда меня «подкинули» родители. То, что она шла на свадьбу их не остановило, они нарядили меня по всей форме, и уже через три часа, я, краснея как маков цвет, вручал тебе в загсе букет цветов с загадочным названием ронолюнкусы. Но поцеловала ты тогда не меня, а Катю. Тебе было восемнадцать, а мне одиннадцать.

Я смотрел на тебя, как на богиню, спустившуюся с небес. Как же ты была хороша в белом, ажурном платье, подчёркивающим твои самые аппетитные места. Твой муж мне вообще не понравился, так как сразу превратился в моего соперника. В ресторане он целовал тебя под крики «горько», а я сидел за столом, стиснув кулаки.

Если я тебе сейчас скажу, что мой отец известный оперный певец, ты сразу смекнёшь, что я тот самый мальчишка, что пел на твоей свадьбе «Санта Лючия». Я здорово изменился за эти годы. Война же меня изменила окончательно. А тогда на свадьбе я краснел, слыша за спиной разговоры:

— Хорошенький, как картинка.

— Да, такой прям куклёныш.

— Мальчик растёт обалдеть.

Моя тётушка, вручив тебе подарок, сказала, что у неё для тебя есть ещё один сюрприз — мальчик с голосом Робертино Лоретти. Я тогда упёрся и заявил, что спою, если только невеста поцелует меня. Ты, Люба-Любушка, согласилась. Думала, отделаться поцелуем в щёку. Это было моё лучшее исполнение, потому что я в тот день старался ради возлюбленной. Хотел достучаться до твоего сердечка.

Я считал, что выгляжу получше твоего жениха. Отец нарядил меня в смокинг, рубашку и брюки, купленные им в Америке для концертных выступлений и конкурсов, в которые меня охотно брали, прочив серьёзную карьеру.

Я пел, не сводя с тебя глаз, а ты ни на секунду не отводила взгляда от меня. Все, наверное, пялились на такого голосистого мальчика-пряника в этот момент, но я видел только тебя. Моя душа, доселе не знавшая подобного смятения, парила вместе с песней над залом.

Аплодисментов мне было не нужно, но гости встали и одарили ими меня сполна. Я же в этот момент видел лишь то, как ты шла ко мне через весь зал, лёгкая как облако и прекрасная как сама любовь. Ты поднялась на сцену и поцеловала меня в щёку, а я обхватил тебя за шею и неумело прижался к твоим губам.

Ты покраснела и мягко убрала мои руки.

— Когда ты вырастешь, тебе будут рукоплескать все залы мира, — улыбкой, ты попыталась скрыть смущение.

— Когда я вырасту — женюсь на тебе.

Тогда ты тоже меня поправила.

— Ай-яй-яй, тебя не учили говорить взрослым «вы»?

— Но ты сама так же обращаешься ко мне.

— Я старше. Согласно правилам этикета, которым меня учили…

А я тогда расправил плечи и перебил тебя, выдав любимую папину фразу.

— В университетах, где тебя этому учили, я преподавал.

Ты залилась смехом и уточнила.

— В прошлой жизни?

— Насчёт прошлой не знаю, меня больше интересует будущее.

— Почему?

— Там я буду большой и сильный.

— А я?

Твой муж окликнул тебя.

— Люба, о чём вы там шепчетесь? Я уже ревную, — насмешка в его голосе резанула по моему самолюбию.

А мы говорили с тобой, как и сейчас, и не могли наговориться. Уверен, в тот момент я уже не был для тебя безымянным мальчиком на свадьбе. Ты даже поинтересовалась тем, как меня зовут, хотя Катя тебе представляла меня в загсе.

— Напомни, пожалуйста, как зовут тебя? Прости, в суматохе не запомнила имя.

— Богдан Кришневский.

— Ты споёшь нам ещё, Богдан Кришневский?

— Если ты подаришь мне танец.

Видимо, мы и правда сильно заболтались. Катя взбежала на сцену и увела меня за стол. Так мы с тобой и не договорились. Мрачнее тучи, я ковырял вилкой салат, то и дело поглядывая на тебя. Но ты больше не обращала на меня внимание. Потом были танцы, но ты так и не вспомнила о моём приглашении.

Слёзы обиды душили меня. Катя танцевала то с одним кавалером, то с другим, а я, не выдержав всей этой вакханалии, где, увы, был только зрителем, сбежал в комнату, заставленную вешалками с одеждой и уставленной коробками с подарками.

Спрятавшись за вешалкой, где висели шубы и пальто, я уселся на пол, поджав колени, и прислонился затылком к холодной стене. Закрыв глаза, я впервые грезил о том, о чём в нашем доме не принято было говорить при детях, то есть при мне. Но я уже знал, чем мои родители занимаются в спальне.

Хлопнула дверь, и я вжался в стену, услышав твой голос.

— Эдик, ну что ты делаешь? Вдруг кто-нибудь войдёт.

Ты не позволила мужу совсем уж бесстыдного, но я хватал воздух ртом, пока он жадно лапал тебя, сминая в руке твою грудь и пытаясь задрать подол. От одной мысли, что в эту ночь он будет лежать на тебе мне хотелось всё разнести в этой комнате. Самый лучший день в моей жизни в один миг превратился в худший.

Мне хотелось верить, что ты не любишь этого Эдика. И, чтобы тебя у него отнять, когда вырасту, я на следующий день записался в секцию кикбоксинга. Мать чуть не упала в обморок, когда узнала, а отец чуть не подавился сырыми перепелиными яйцами, которые заглатывал перед распевкой.

С тех пор моя жизнь словно разделилась на две части. Как ты правильно подметила, во мне много противоречий. Это всё из детства. Оно прошло, а противоречий стало только больше.

Мой контракт закончился, и я вернулся домой. Мои родители переехали в Италию, поэтому Катя предложила мне остановиться первое время у неё. Я согласился, потому что после двух лет на передовой, мне казалось странным долго находится в тишине. Вообще, всё в этой жизни теперь казалось странным, ненастоящим.

У меня были другие женщины, но сейчас они казались мне пустышками. Вчера Катя вернулась домой сильно подшофе и вывалила про тебя ворох новостей. Главной для меня стала, что полгода назад ты развелась. Я вполуха слушал, какой твой муж козёл, и что, в принципе, все мужики козлы. Тут Катя погладила меня по плечу и сказала.

— Все козлы. Кроме тебя, конечно. Вот такого бы мужа Любане. С таким как ты, Богдаш, любая баба будет как за каменной стеной.

Я выведал у тётки планы и с утра примчался на вокзал, зная лишь примерное время твоего отбытия и точку назначения. Приехал налегке. Сейчас с деньгами можно что угодно. Прикидывал, что сниму дом или комнату в твоей деревне, а всё необходимое решил купить по дороге. Самым необходимым показались презервативы. Я накупил их в вокзальной аптеке и сам себя устыдился.

Изначальный мой план был не подходить к тебе, а наблюдать издалека. Тогда как бы я и не вызвал никаких подозрений, нарисовавшись в твоей деревне. Но увидел тебя, и тормоза отказали. Вот теперь думаю, как подвести тебя к такой случайности, что мне нужно выйти на той же станции, что и тебе. Ты на меня и так уже как на маньяка смотришь.

Люба

Жду с нетерпением ответ Богдана, но он, тяжело вздохнув, переводит взгляд на мелькающий за окном пейзаж. О чём он задумался? О том, с какой ненормальной бабой он зацепился языками? Ну спросила я его не бандит ли он, что в этом такого? Просто неудачно подобрала синоним к слову «маньяк».

Что он там говорил? Два года провёл на воздухе. На зека он точно не похож. Может геолог? Или эколог? Человек боролся за выживание дальневосточных черепах и так проникся идеей продолжения рода, что накупил презервативов и набросился на первую встречную женщину с кошкой?

С каких пор вообще кошка стала символом женского одиночества? И я тогда должна была бы тащить с собой как минимум трёх хвостатых. Богдан вообще не мог видеть, кто у меня в переноске. Да… Самое главное! Наличие презервативов не способствует продолжению рода. Очередное противоречие в моих измышлениях на счёт этого парня.

— Я не бандит, Люба, — Богдан снова переключает внимание на меня, и по моему телу бежит мелкая дрожь. Ловлю себя на том, что причина такого волнения его взгляд и голос. Богдан улавливает все эти мои вибрации на непонятном мне уровне. Улыбается. — Там, где надо было поставить плюс, ты поставила минус.

— В смысле?.. Постой, ты только с войны вернулся, что ли?

— Угадала.

— Слава Богу! — Мне даже легче стало дышать. Тогда понятно, зачем ему столько презервативов. Облизываю пересохшие губы, тут же сообразив, с кем он собирается их потратить. Но тут снова есть некоторая странность. Он стоял и выбирал из толпы? А, может, его девушка не пришла на вокзал… Но он сказал, что у него нет девушки. Надо выяснить, куда он всё-таки едет.

— Рад развеять твои сомнения. Надеюсь, я ответил на все твои вопросы.

— Ты так и не сказал, куда ты едешь.

— В Пупышево, а ты?

Ответ застревает у меня в горле, сиплю как при ангине.

— Я тоже.

— Тогда, считай тебе повезло. Помогу дотащить тебе сумки.

Нет, сейчас, конечно, не ночь, но мне всё равно страшновато идти с ним через лес. Место там по типу «кричи-не-кричи». Ну почему я не завела собаку. Если бы сейчас у меня между ног сидела бойцовая собака, я бы лишь улыбнулась.

— Не получится. Меня будут встречать.

— Военно-полевой оркестр? — усмехается Богдан, и снова в моей голове тревожный звоночек. Он так говорит, словно уверен в том, что встречать меня не будут.

Думай, Любушка, думай! А вдруг он не первый день следит за мной? Узнал откуда-то кто я, куда еду… Но это какой-то уж совсем хитрый план.

— Люб, а что мы всё обо мне, да обо мне, — переводит стрелки Богдан. — Я был с тобой откровенен. Расскажи и ты, хоть немного, о себе.

— Откровением твой рассказ можно назвать с натяжкой. Ты меня изрядно помучил. Давай теперь ты всё угадывай про меня.

— Ты красивая, независимая, свободная.

— То, что у меня нет кольца на пальце, ничего не значит, — тут же ловлю себя на мысли, что повторяю слова героини фильма «Москва слезам не верит». А Гоша-то там, ого-го-го какой мужчина оказался.

Богдан игнорирует отпущенный мной комментарий.

— Ты долгое время была замужем, но тебя незаслуженно предали.

Затихаю, от услышанной правды, сказанной будто мимоходом случайным попутчиком. А может всё-таки не случайным? Пытаюсь вспомнить, не видела ли я его раньше. Хотя сейчас многое можно найти в интернете. Я, конечно, после развода не писала тупых статусов, но из моего профиля исчезли фотографии счастливой семейной жизни.

— Что тебе ещё известно обо мне? — холодно спрашиваю я. — Ты говорил, что не в твоих привычках врать, — пытаюсь вспомнить, как он доподлинно сказал. — Когда находишься в отношениях.

— А у нас с тобой отношения? — Богдан смотрит на меня из-под ресниц, чуть выгоревших на солнце. — Я рад, что ты не против.

— Не против чего? Подожди! Нет, я не то хотела сказать, — любое моё наступление Богдан обращает в бегство с поля боя. Ну, что за человек такой?

— Ты сегодня всё время оговариваешься. Твоё волнение понятно. Не переживай.

— Слушай, я, наверное, выйду на сто двенадцатом километре, Мне оттуда ближе до дачи, — пытаюсь пуститься в реальное бегство.

— А как же оркестр?

— Какой оркестр? Ах, да. Я позвоню, скажу, чтобы меня встретили там, — для достоверности достаю телефон и рассеянно смотрю на него. Ну и кому мне звонить? Кате?

Богдан наклоняется ко мне и шепчет.

— Маленькая врушка!

Богдан

Люба прищуривается, и коварная улыбка расцветает на её милом лице.

— То есть я врунишка, а ты, значит, только правду говоришь?

— Да.

— А на какой ты линии живёшь в садоводстве, и как оно называется?

— Я разве сказал, что там живу?

Люба хмурит брови.

— Разве нет?

— Я сказал, что еду до Пупышево.

— А… И куда ты там пойдёшь?

— Для начала помогу понравившейся мне женщине добраться до дома и не надорвать пупок.

— А потом?

— Зависит от тебя.

Уф, вроде отбился. Наш разговор напоминает мне игру в подкидного дурака. Сейчас Люба хотела меня засыпать козырями, но я снова выкрутился.

Понятия не имею, куда пойду, если она не позволит мне остаться. Может, сниму жильё неподалёку от неё, а, может, смотаюсь в Волхов, куплю палатку, спальник и удочку. Наловлю рыбы и напрошусь к Любе в гости на уху. У-ху-ху… А есть ли там вообще озеро?

Катя обронила в разговоре, что это какое-то необъятное садоводство, где яблоку негде упасть.

Люба переваривает мой ответ, уставившись в окно. Какая же она роскошная женщина! Даже лучше, чем была. Всё при ней. И, главное, к очаровательной внешности прилагается отменное чувство юмора, и мне так с Любой легко, словно мы знакомы сто лет.

Скрипучий голос в динамике объявляет следующую станцию — 112 километр.

— Там выйдем или доедем до Пупышева?

— Доедем… До Пупышева, — сдаётся Люба, кусая нижнюю губу.

Так некстати звонит Катя, и я быстро сбрасываю звонок. Пишу ей, что уехал на несколько дней к приятелю. Волнуется за меня, как за сына. Она постарше Любы лет на пять, своих детей не получилось, да и с мужем не задалось.

Последние две остановки до Пупышева, мы с Любой доезжаем каждый в своих мыслях. Бедняжка, наверное, вся испереживалась. Интересно, далеко там до дачи пилить? Сейчас я в глазах Любы по-прежнему не вызываю доверия. Сидит вся такая задумчивая, напряжённая. Неужели полагает, что я изнасилую её в ближайших кустах, а потом, прихватив колбасу и кошку, сгину в небытии.

— Люба, наша остановка! — достаю пакеты с полок и киваю на выход.

Люба, понурив голову, идёт к дверям, словно на казнь. В будний день народу не так много едет на дачу. И Люба, выйдя на платформу испуганно озирается. Несколько человек из нашей электрички не спеша направляются к правому спуску.

— Нам туда? — Киваю им вслед.

— Нет, — обречённо вздыхает Люба. — Нам в другую сторону.

Когда мы оставляем за спиной железнодорожное полотно, мне становятся понятны Любины страхи. Дорога в садоводство ведёт через лес. Люба идёт впереди меня с переноской словно по канату.

А я вдыхаю полной грудью чистый воздух, кайфую от звонкого щебета птиц. На войне я прислушивался совсем к другим звукам. До сих пор в ушах звучат взрывы, стоит дать волю воспоминаниям.

— У тебя есть красная шляпка, Любаша?

— Нет! — Она замирает как вкопанная и втягивает голову в плечи.

Тропинка стала шире, и теперь мы можем с Любой идти рядом. Поравнявшись с моей перепуганной красавицей, вздыхаю.

— Жаль, поиграли бы в Красную шапочку и Серого волка.

— Богдан, не пугай меня, пожалуйста, — в её глазах слёзы.

— Люба, ну ты чего? Ну-ка вытри слёзы! Правда, до сих пор считаешь меня грабителем с большой дороги?

— Я сама даже не представляла, что такая трусиха, — признаётся она.

— Я тебя съем, только если ты захочешь. И то, в хорошем смысле этого слова.

На Любиных щеках проступает румянец.

— Это что-то неприличное?

— Это что-то приятное.

— Пошляк! — Тем не менее Люба выдыхает с облегчением.

Дальше мы снова заводим необременительный разговор.

— Тут грибов, наверное, немеренно, — поглядываю по сторонам.

— Нет. Родители обычно на машине ездили за грибами. В сторону Волхова есть грибные места. Но мне в этом году будет не до грибов. Дача несколько лет пустовала. Надо мне будет там для начала всё в порядок привести.

— Мужские руки, так понимаю, лишними не будут.

— Я подумаю, — проглатывает Люба улыбку.

Вскоре мы сворачиваем на одну из линий садоводства. Любин дом самый первый. Добротный сруб стоит посреди заросшего травой двора.

— Вот я и пришла, — Люба ставит переноску с Гуччи на землю и достаёт из сумки ключи. Пряча взгляд, открывает калитку. — Спасибо, что помог.

— Барышня, а вам косарь нужен? — выдыхаю я.

Люба

Выбравшись из леса живой и невредимой, я, конечно же, приободрилась. Была бы на мне красная шапочка, непременно сдвинула бы её залихватски на затылок. Из взгляда Богдана окончательно исчез холод, и в его глазах сейчас светятся озорные огоньки. Косарь, тоже мне, нашёлся.

— А чем оплату планируешь брать? — решаю договориться «на берегу». Сразу и обо всём.

— Согласен работать за еду! — тоже приободряется Богдан, едва сдерживая улыбку.

— Если мне не изменяет память, Серый волк в сказке питался бабушками. Не знаю, есть ли по соседству дамы совсем преклонного возраста.

— Я тебе уже рассказывал, что для меня вкусно, Люба.

Божечки мои! Чёртов Парфюмер. Он даже не скрывает намерений. Какие избалованные маньяки пошли. Стало быть, в лесу ему было нападать некомфортно, решил разложить меня со всеми удобствами. На белых простынях.

— Слушай, косарь-надомник, а ты как, на денёк решил работу найти или подольше задержаться? У меня там, — киваю в сторону участка. — Поле непаханое. Одной косьбой не отделаешься. Мне и дров нужно наколоть, и баню починить, и по дому уйма дел найдётся. Удобства у меня во дворе. Вроде как биотуалет есть, но он стоит запакованный в сарае. Хотела вот вызвать умельцев, чтобы водопровод мне и канализацию соорудили. Если тебя такая тоска в городе взяла, что ты готов первой встречной бабе в добровольное рабство сдаться, добро пожаловать. Но, учти, работать ты, действительно, будешь за еду. Под ней я подразумеваю: кашу, яйца, супы, котлеты. На секс не рассчитывай. Сунешься без спросу, огребёшь сковородой по башке и пойдёшь рога в другом месте мочить, — выдав тираду, замираю в ожидании.

— Люба, рядом с тобой трудно сдерживаться, но клянусь, я буду безвреднее ужа.

— Ну тогда вползай, — поковырявшись ключом в слегка заржавевшем замке, распахиваю калитку. Иду по тропинке из разномастных булыжников к дому. Опять сама себя в капкан загнала и Серому Волку карт-бланш дала.

А на что я рассчитывала? Что Богдан отступится? Ладно, ночевать буду на чердаке. А на крышку люка поставлю папино любимое кресло. Отец любил мастерить мебель, поэтому в доме она у нас эксклюзивная, добротная и очень тяжёлая.

— Да, работы тут и правда много. У тебя есть газонокосилка?

— Нет, Богдан. Я вручу тебе самое что ни на есть первобытное орудие, — Надо его так нагрузить, чтобы он вечером даже мяукать не мог. — Ты, вообще, когда-нибудь косил?

— Косой не доводилось. Но, уверен, я справлюсь с поставленной задачей. Красивый дом. Люблю спокойные цвета. Серый или коричневый, а натуральный сруб, как у тебя — вообще самое то.

А я уже не слушаю Богдана. Я словно вернулась домой к родителям после долгой отлучки. Сейчас бы мама вышла на крыльцо, вытерла руки о цветастый фартук, она сама их шила, и окликнула бы отца. Я обняла бы их обоих, и сразу стало бы легче. Они всегда умели поддержать меня.

Поднимаюсь на ступени крыльца и ставлю переноску с Гуччи на лавку, а потом и сама обессиленно опускаюсь на неё. Прислоняюсь затылком, к нагретому солнцем бревну сруба. Богдан садится возле меня на корточки и заглядывает мне в глаза снизу вверх.

— Устала, Любаш?

— Есть немного, — рука сама тянется погладить его по волосам. И что-то в этом самом моменте что-то щёлкает у меня в голове. То ли воспоминание, то ли ассоциация, но я не успеваю поймать мысль за хвост. — Богдан, а мы с тобой раньше не встречались?

Мой Серый Волк пружинисто поднимается.

— Если только в прошлой жизни.

Опять странный импульс пуляет в мозг, но я слишком устала, чтобы сейчас вести расследование в своей голове. Мои тараканы приехали на отдых и уже, надев панамки, засели рисовать этюды на сельские темы.

Дорогие мои, ну что, облегчим парню задачу?

Разживёмся газонокосилкой или пусть натрёт себе трудовые мозоли?)))

Выйдет сейчас такой красавчик во двор, и Любаша как спалит котлеты, заглядевшись на такое чудо.

Как думаете? Долго Люба оборону будет держать?

Мне кажется, она в этом плане кремень, ведь даже паршивец Эдик, с которым она прожила почти 20 лет, ей посоветовал стать раскрепощённей и взять несколько уроков любви.

А наш Богдан к ней тем временем и так и сяк. Ужиком готов ползти за своей красавицей.

Как в старом фильме говорилось?

"Вы привлекательны, я чертовски привлекателен. Не будем терять время"

Очень ждём с героями ваших комментариев!

Богдан

Моя ж ты, девочка. Смотри как осмелела, почувствовав себя дома. Никакого секса? Прикалываешься? Да у меня только от одной твоей невинной ласки так ниже пояса ударило, что мама не горюй. Но последовавший за этим вопрос напомнил мне об осторожности. Когда на сцене ты пророчила мне великое будущее, то так же коснулась моих волос.

Не нужно тебе, Любаша, пока ничего вспоминать. Давай жить настоящим.

То ли солнце припекает так сильно, то ли раззадоривает твоя близость, но мне немыслимо жарко. Не отводя взгляда от твоих приоткрытых губ, стягиваю с взмокшего тела кенгуруху. У тебя округляются глаза, и я понимаю, как отвлечь тебя от ненужных воспоминаний — с самым невинным видом снимаю следом футболку.

— С чего начнём?

— В смысле? — ты тяжело сглатываешь, уставившись на мой обнажённый торс.

Поигрываю, мышцами груди, напрягаю бицепсы,

— В смысле работы. Или ты что другое удумала? Я за любой кипишь, кроме голодовки.

— Ох, ты же голодный, наверное. Я сейчас что-нибудь соображу… — Твои хорошенькие грудки так и вздымаются над вырезом платья. Лифчик ты не удосужилась надеть и под тонкой тканью проступают затвердевшие соски.

Как мне рядом с тобой сдерживаться прикажешь?

От моего взгляда ты совсем смутилась, разрумянилась, соскочила с лавки, но оступилась. Ловлю тебя в свои объятия.

— Осторожно, Любаш. Я и, правда, голодный, — мысленно добавляю «до тебя».

Твой нежный аромат дурманит разум. Твоя близость вот-вот сорвёт меня с тормозов. Сердце пускается в галоп, а в ушах шумит так, словно я лежу на рельсах под уезжающей электричкой.

Тяжело дыша, смотрю на твои пухлые губы, чуть тронутые блеском. Они так близко, что если мне немного наклониться, то я не сдержусь — проглочу их, и ты уже не отобьёшься. Твоё тёплое дыхание касается моего подбородка, но, в следующее мгновение, острые кулачки упираются в мою грудь.

А тут ещё Гуччи напоминает о себе пронзительным «ма-а-у». Звучит демонически.

Прижимаюсь к тебе бёдрами, давая почувствовать своё желание и отпускаю. Не знаю насчёт косьбы, но моим стояком сейчас можно орехи колоть и рыбу глушить.

Ты роняешь ключи. Наклоняемся за ними вместе, чуть не стукнувшись лбами. Твои руки так трясутся, когда ты пытаешься открыть замок, что мне приходится тебе помочь. Ты хватаешь переноску, замираешь на пороге, словно вспомнив что-то важное, наклоняешься, и открываешь дверцу.

— Гуччи, входи ты первая. Ну, давай. Что же ты?

Ох, девочка! Так мило нагнувшись, ты играешь с огнём. Решила меня окончательно довести. Сейчас я вместо Гуччи войду, только не в дом. Кошка лениво вылезает из переноски, обнюхивается, и ты следом за ней впархиваешь в дом.

— Богдан, занесёшь сумки? Сейчас я чайник поставлю и бутерброды сделаю.

Стараясь не смотреть на тебя, выполняю просьбу.

— Люб, ты тут это… Делай… Бутерброды. А я пойду посмотрю, что в сарае есть.

— Хорошо, — ты поворачиваешься ко мне, тоже пряча взгляд. — Ты сам смотри с чего начать. Я — городской житель. Во всём этом не бум-бум.

— Положись на меня. Я всё решу.

Выскочив на крыльцо, прикрываю за собой дверь и перевожу дыхание. Еле сдержался. А может зря? Я хочу эту женщину, я всё уже решил для себя. Но так нельзя. Девочки — существа нежные. Им нужна романтика и ромашки, чтобы ими восхищались, заботились о них. Я раньше не особо этим заморачивался, но сейчас ошибиться нельзя. Окидываю взглядом Любины владения и чешу в затылке.

Я сам до мозга костей городской житель. Надо посмотреть в интернете хоть как косу в руках держать. Конечно, можно кого-нибудь нанять, но это не добавит мне очков в глазах Любы.

За спиной скрипит дверь.

— Богдан, принеси воды, пожалуйста, — Люба вручает мне ведро. Она уже взяла себя в руки. Вот что значит взрослая девочка. — Колодец возле бани.

Обеспечив кухонный блок водой, распределяю задачи по приоритетам. Надо разобраться с санузлом. Примечаю «скворечник», который служил бывшим хозяевам для подобных нужд. К счастью, там не бездонная дыра, а обычное эмалированное ведро, накрытое сидушкой. Тоже не вариант.

Отпираю сарай и мысленно жму руку отцу Любы. Вдоль стен тянутся стеллажи с коробками. У каждой вещи здесь есть своё место. Поэтому новую коробку с биотуалетом и средства к нему нахожу без проблем. Прочитав инструкцию, заправляю его и ставлю первую зарубку в списке дел на день.

Снимаю со стены косу и смотрю на неё в недоумении. Да, лучше заглянуть для начала в интернет. Присев на высокий пенёк возле сарая, включаю мастер-класс по косьбе. От увлекательного занятия меня отрывает оклик Любы.

— Богдан, всё готово! — она переоделась. Теперь её аппетитную попу обтягивают джинсы, а вот грудь Любаша решила спрятать от меня подальше, нацепив какую-то цветастую размахайку. Не спасёт она тебя, моя хорошая! Не спасёт!