После развода. Я не твоя война

            – Надеюсь, ты понимаешь, что должна прийти? – провожая взглядом прошедшую мимо нас грудастую девицу – мамочку или няню кого-то из наших учеников, спросил Дима.

        Я сжала пальцами плотный конверт из золотой, бархатистой бумаги с приглашением внутри и судорожно вдохнула воздух, которого мне не хватало.

        Одиннадцать месяцев, уже почти год, как мы были в разводе. И за эти месяцы Дима вытянул из меня всю жизнь, все эмоции. Осталась только одна – тоска по детям, которых он у меня отобрал.

        Дима знал, что я ни за что не откажусь от возможности увидеться с дочерьми. Я приду, даже зная, что никто не заговорит со мной. Что на меня будут смотреть как на неприкасаемую. Кто презрительно, с осуждением, кто с сочувствием и даже с жалостью. Что пальцами на меня тыкать будут. И что я всё стерплю. 

        Я прошла и не через такие унижения. Перед воротами нашего дома рыдала, умоляла увидеться с детьми. На выезжающую из них машину мужа бросалась, и охрана меня на глазах соседей за шиворот оттаскивала. Обивала пороги инстанций, и меня футболили из одного кабинета в другой, от одного равнодушного чиновника к следующему.

        – Оденься поприличнее. – Дима, не глядя на меня, достал из кармана брюк телефон, потыкал в экран и в кармане моего кардигана прожужжал, завибрировал старенький смартфон. – Будет пресса, СМИ, блогеры всякие. Сама понимаешь, золотая свадьба – нечастое явление. 

         Я посмотрела на экран своего телефона, закусила губу и тяжело задышала. 

         – Здесь хватит на платье, туфли, что там ещё вам девочкам надо? Украшения? – с ехидной насмешкой посмотрел на меня бывший муж.

         – Я найду в чём прийти. – с тихим упрямством, глядя в глаза Димы, сказала я. – А драгоценности девке своей дарить будешь. Мне не нужно.

         Уходила я от мужа спешно, с одной сумкой и большая часть вещей в ней была детских. Я не забрала ни свои вечерние платья, ни зимнюю одежду, ни драгоценности, которые лежали в сейфе, привычный код к которому почему-то в тот день не подошёл.

         Интересно, Дима передарил мои украшения своей любовнице, или оставил их нашим дочерям? В любом случае после развода мне ничего не досталось. Ни денег, ни моих личных вещей. А всё наше движимое и недвижимое имущество оказалось купленным в обход меня. Я ни на что не имела права и на детей, как оказалось, тоже.

          – Она не в обиде. Ей всего хватает. И меня, и цацек. – Дима неожиданно шагнул ко мне. Обхватил рукой мой затылок и резко притянул к себе. Тихо зашипел в ухо. – А тебе? Как тебе живётся, Оля? Хватает на жизнь зарплаты училки сольфеджио? Стоило оно того, а? 

         Со стороны мы, наверное, выглядели, как влюблённая парочка, обнимающаяся и шепчущаяся в пустом коридоре музыкальной школы. Вот только это было не так. Я, выронив конверт с пригласительным, до побелевших пальцев вцепилась в рубашку бывшего мужа, пытаясь отпихнуть его, а Дима одной рукой до боли сжимал мои волосы на затылке, а второй притискивал меня к себе так плотно, что между нашими телами не оставалось ни миллиметра свободного пространства.

          Мне словно всю кожу кипятком обварили. Я задыхалась от ужаса в удушающих объятиях, а моё бедное, истрёпанное болью сердце казалось лопнет от натуги, не успевая перекачивать взбесившуюся, несущуюся в истерике по венам кровь.   

        – Дура ты, Оля. Вот чего тебе не жилось спокойно, а? – холодно говорил рядом с ухом Дима. – Восемнадцать лет вместе. Двое детей. Дом – полная чаша. Нахрена ты всё это разрушила? Не могла, как все нормальные бабы перетерпеть? Закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит? Теперь ты довольна, Олюшка? Теперь тебе хорошо живётся? Спокойно?

         Дима резко отшатнулся сам и оттолкнул меня. 

         С трудом удержалась на ногах. Шумело в голове, во рту разлился кислый привкус железа, а в глазах плясали чёрные мушки.

         – Плохо живётся. – моргнула я, разгоняя хоровод мушек и пытаясь сфокусироваться на лице бывшего мужа. – С тех пор как ты отобрал у меня детей, мне плохо живётся.

        – А не надо было со мной воевать, Оля. – чуть наклонившись вперёд, зло выдохнул мне в лицо Дима. – Стоило оно того? Гордость твоя неуёмная стоила того? Принципиальность твоя. Кому ты лучше сделала?

        – Тебе? – я облизала пересохшие губы и опустив глаза, задышала носом, пытаясь восстановить дыхание. – Теперь тебе нет нужды таскать свою любовницу по командировкам, прятаться по отелям. 

        – Ну, ну. – отступил от меня на шаг Дима и смерил холодным взглядом. – Посмотрим, сколько ты ещё выдержишь. У тебя ещё есть шанс, Оля. Последний. 

        Дима носком туфли подпихнул ко мне лежащий на полу конверт с пригласительным на золотую свадьбу его родителей.

        – Приходи. Там сможешь увидеться с девочками. Посмотришь на них. А будешь хорошо себя вести – может, и пообщаешься.

        Я медленно присела и, царапнув ногтями линолеум, подцепила конверт. Сжала его в пальцах, но подняться не смогла. Зажмурилась, так резко потемнело в глазах и поплыло в голове, что я опустилась на колени и упёрлась ладонью в пол.

       – Вот так ты мне больше нравишься. – злорадно усмехнулся Дима, смотря на меня сверху вниз. – У моих ног. А я предупреждал, что в ногах валяться будешь, на коленях просить. Я ещё немного подожду, Оля. Уверен, что этот день настанет. 

             Закусив губу, я качнула головой и медленно поднялась на ноги.

        Не настанет. Ни умолять, ни стоять на коленях я больше не буду. 

        Но я промолчала. Я не знала, как в очередной раз Дима вывернет наш разговор, как отреагирует на мои слова. А если вдруг решит наказать и не разрешит прийти на банкет к его родителям? И я ещё бог знает сколько времени не смогу увидеть своих девочек.

       А наказывал меня Дима тем, что измывался над моим материнским сердцем, вытягивая из меня последние крохи жизни. Он без предупреждения просто брал и уезжал, увозил детей куда-нибудь в день, когда была оговорена наша встреча. Я целовала закрытую дверь, я часами сидела и ждала в кафе, я не могла дозвониться до старшей дочери, потому что в этот день я оказывалась в чёрном списке, откуда Мира доставала мой номер по прошествии времени. 

       Из-за страха я соглашалась на всё, потому что нет для любящей матери ничего ужаснее, чем потерять детей. Чем не видеться с ними неделями. Чем мучиться мыслями, что бывший муж может настроить нашу шестилетнюю Еську-Есению против меня. Она ещё маленькая, она могла поверить в то, что не нужна мне. Что не люблю её.

        Это Мирославе было уже шестнадцать. Она уже взрослая была, понимала всё.

        – Ну и чего ты молчишь? – выжигал взглядом тавро на моём лице Дима. 

        – Если это всё, что ты хотел мне сказать, то я пойду. У меня урок, дети в классе одни остались. – прижав двумя руками конверт к животу и не поднимая глаз, попыталась обойти бывшего мужа. – Увидимся на юбилее родителей, Дим.

       Дима тяжело вздохнул, дёрнулся ко мне и жёстко, до боли схватил за предплечье.

        – Оля, Олюшка. – тяжело ронял слова Дима. – Твоя упёртость, принципиальность твоя никому лучше не сделала. Ты же как трактор на гусеничном ходу всё раздавила, перемолола. Ты же неглупая, Оля. Вот где твоя женская мудрость была? Мы же столько лет вместе, через столько прошли. Ты всегда мягкая, послушная была. Прогибалась под меня. Неужели сейчас не справилась бы?                         

        Я упрямо сжала губы. 

        Мы и правда через многое вместе прошли. Через банкротство и квартиру в залоге. Через аварию, в которую попали по вине упоротого недоумка на папином внедорожнике, и которая оставила шрамы на моей голове и плече. Через Димин перитонит, который случился, потому что мужчины не жалуются на боль, а мы с дочерьми чуть не потеряли его. Через падения и взлёты. Но хорошего в нашей жизни было больше. Любовь была, доверие. Забота была и внимание. В горе и в радости, пока смерть не разлучит нас. 

        Но разлучила нас измена Димы.

        Нет, я не застала мужа на другой, мне не присылали фотографии, не писали сообщения о том, что Дима мне изменяет. Ничего такого. Просто я однажды сама почувствовала это.

        В какой-то момент Дима стал отстранённым, холодным, раздражался, если я ластилась к нему. Однажды на моё предложение заняться сексом натурально взбесился, наорал, что устал как чёрт, а тут я ещё со своей любовью.

        Помню, как что-то треснуло тогда во мне, надломилось. Я тихо плакала под шум воды в душе и впервые чувствовала себя отвергнутой.

        А потом Дима уехал в командировку на открытие нового производства в южном регионе. Этот было значимое для бизнеса мужа и развития региона событие. О нём говорили не только в местных новостях, открытие освещали и на центральных новостных каналах. Вот в местном новостном ролике я и увидела её впервые. Стоящую чуть сбоку за Димой и ослепительно улыбающуюся журналистам. 

        Сложно описать, ощущения, когда ты смотришь на соперницу, которая моложе тебя, стройнее, свежее. А то, что она была моей соперницей, я не сомневалась. Женское сердце не обманешь. 

        И я пошла корпоративный сайт Диминой компании. Ещё в бытность, когда компания мужа только рождалась, начинала свой путь, я сама помогала ему создавать этот сайт. Это потом им начали заниматься наёмные специалисты, а у меня остались все ходы и выходы в информационное пространство компании и внутренние чаты. Я состояла во всех, в том числе и в болталке сотрудников. И вот там я увидела эти фото и видео с банкета по случаю открытия нового производства.

         Димина рука на её талии, даже чуть ниже допустимого. Их танец и под видео подмигивающие смайлики и короткие комментарии, не оставляющие сомнения в происходящем.

        “Звенигородская добилась-таки своего”.

        “Сколько страсти и огня”.

        “Адка зажигает”

        “Ну генеральный тоже не отстаёт. Огонь – мужик!“

        Это был не просто медленный танец. Это был танец взглядов, полных желания и огня. Это были улыбки полные обещания страсти и нетерпения остаться наедине.

        “Пока они там отдыхают и зажигают, мы здесь зашиваемся на работе. Тоже хочу туда”. 

        Плачущий смайлик под последним сообщением, написанным уже поздно вечером. Кто-то страдал на работе в неурочный час.

       А я сидела на пустой, холодной постели и стеклянными глазами смотрела на стену напротив. В голове звенело, сердце грохотало, заставляя дыхание рваться. 

        – Ты мне изменяешь. – не спросила, – тихим голосом констатировала я на следующий день, держа в руках его рубашку со смазанным следом яркой помады на воротнике.

        – Это случайно. – отмахнулся Дима. – Кто-то, поздравляя, слишком неудачно приобнял.

        – Ада Звенигородская? – шагнула я к мужу, комкая в руках злосчастную рубашку и заглядывая ему в лицо.

        – Давай ты не будешь сейчас поднимать эту тему? – зло сверкнул на меня глазами Дима. – Я с дороги. Устал и хочу выспаться.

       Не отрицал, не оправдывался, просто недовольно хлопнул дверью в ванную, оставив меня стоять посреди спальни с истекающим кровью сердцем.

        – А когда будем? – упрямо зашла за мужем в ванную комнату. – У тебя любовница. Просто честно признайся мне.

        Дима резко ударил по крану, закрывая воду. 

       – А зачем? – резко развернулся в мою сторону Дима, рванул полотенце с крючка, и я отшатнулась к двери. – Ты же у нас “умная Маня”. Сама всё вынюхала, сама собственными глазами видела. Зачем тебе моё признание?

       – Я сама подам на развод. – прошептала, пятясь от наступающего на меня взбешённого как никогда мужа.

       – Забудь об этом. – зло бросил Дима, обходя меня и отшвыривая в сторону корзины для белья полотенце. – Даже не думай в этом направлении, Оля. Пошли спать. У меня была беспокойная ночь и трудный день.

       Любовница всю ночь покоя не давала? А потом, наверное, ещё и утром? Дима очень любил утренний секс. За восемнадцать лет я по пальцам могла пересчитать дни, когда муж не будил меня мягкими поглаживаниями и характерным сопением в ухо.

       Я глотала слёзы, стоя в темноте, потому что Дима походя выключил свет в спальне и молча рухнул на кровать.

      Закрыв ладонью рот, я беззвучно давилась слезами. 

       – Хватит там стоять, Оля. – с усталым раздражением произнёс муж. – Заканчивай истерику. Не мотай нервы ни себе, ни мне. Ложись на своё место.

       В ту ночь я не спала ни минуты.

       – Сегодня вернусь поздно. Деловой ужин с партнёром. – как ни в чём не бывало, объявил утром Дима. – Не ждите. Ложись спать без меня, жена.  

      Мы не ждали. Я быстро собрала самые необходимые на первое время вещи, забрала из садика Есеньку, встретила из гимназии Миру и увезла их в пустующую мамину квартиру. После смерти отца, мама несколько месяцев в году жила в дедовом доме у моря. Там ей легче дышалось, и астма почти не беспокоила. У нас с дочерьми было куда уйти.

       Мирослава недовольно фырчала.

       – Ты что творишь, мам? Папа не отпустит. Что ты придумала? Какая муха тебя укусила, мам? Всё же хорошо у вас было.   

       Я кусала губы и твердила одно:

       – Развод, развод.

       Есенька прижималась ко мне и гладила мягкими ладошками мои мокрые от слёз щёки и дрожащий подбородок.

       – Ты чего удумала? – рычал на меня Дима, едва не вынеся ночью дверь и ворвавшись в квартиру. – Ты на ровном месте дичь творишь! Собрала быстро детей, и домой!

       – Я с тобой развожусь. – разведя руки в стороны и заслонив собой дверь в спальню, где уже проснулись от шума дочери и слышался тоненький испуганный голосок Еси, сорвано говорила я. – Я не буду жить с предателем.

       – Не живи. – рявкнул Дима, отпихивая меня в руки вошедшего вслед за ним нашего охранника Миши. – Но дети останутся со мной. Мирослава! Быстро одевайся и собери Еську! Миша, придержи эту бесноватую.

       – Не смей! Не смей! – безрезультатно рвалась я из огромных лап охранника, рискуя оставить в его ладонях не только клочья ночной пижамы, но и собственную кожу. – Не смей забирать их!

       – Дети будут жить со мной. – держа на руках закутанную в одеяло испуганную и плачущую Есю, обернулся в дверях Дима. – Решишь попросить прощения и вернуться, мы ждём тебя.

       – Мам, всё хорошо будет, всё хорошо. – одними губами шептала мне Мира, увлекаемая рукой отца к лифту. – Я присмотрю за Еськой, мам. 

       – Простите, Ольга Александровна. – пробухтел наш здоровяк-охранник Миша, выходя и закрывая перед моим носом дверь квартиры.

        – Прекращай, прекращай всё это. Возвращайся, и всё будет, как прежде. Ещё ни одна баба не переломилась оттого, что у мужа любовница. – перед разводом рычал в трубку Дима, а уже после суда говорил холодно и безразлично: – Ты сама себе могилу вырыла, Оля. Я предупреждал. Не скули мне здесь, не скули и не проси увидеть дочерей. Они ждут, когда ты вернёшься домой. Не будь упёртой, дурной козой, Оля. Никаких свиданий, никаких встреч, никаких разговоров. Либо ты жена и мать, либо никто, и детей ты никогда не увидишь.

        Вопреки официальной статистике разводов и определения места жительства детей, Есению суд постановил оставить с отцом. А Мирослава сама выбрала. Не меня.

       – Я буду с Еськой, мам. – опустив глаза в пол быстро сказала Мира, проходя мимо меня в коридоре суда. – Я ей сейчас нужнее.      

       Меня в зале суда выставили маргинальной особой. Адвокат не помог. Это уже в последний момент, когда судья зачитывал постановление, а Дима ехидно усмехался, глядя на меня, я поняла, что чёртова баба, слила моё дело, спустила на тормозах. И в подтверждении этого я поймала многозначительные взгляды, которым обменялись Дима и мой адвокат после оглашения судебного решения.

        И начался мой персональный ад. 

        Если до суда я ещё жила с надеждой, что мне отдадут Есению, а Мира сама примет решение с кем ей жить и выберет меня, то после я могла полагаться только на милосердие бывшего мужа.

        А бывший муж был жесток. И когда запретил пускать меня на территорию нашего дома, и когда под насмешливыми, иногда откровенно издевательскими предлогами отказывал мне даже в тех несчастных двух встречах в месяц с детьми. И сейчас, когда с барского плеча кинул мне денег на вечернее платье и украшения. Унизительно, но я знала, что если не выполню его волю, на встречу с дочками можно не рассчитывать. 

       – Куда делась твоя покорность? – ещё сильнее сжал моё предплечье Дима, выдёргивая меня из воспоминаний.

       Я поморщилась. Завтра на руке останутся синяки. 

       – Девку твою стерпеть должна была? – медленно и мягко выкрутила руку из захвата, отступила и горько усмехнулась.

       – Ну и стерпела бы, не переломилась. – со злой насмешкой посмотрел на меня Дима. – Зато сейчас наших детей воспитывала бы ты сама, а не моя девка.

            – Ну вот видишь, видишь, как хорошо бывает, когда ты послушная. Когда гордость свою засовываешь подальше. – наклонившись к моему уху, тихо так чтобы только я слышала, шепнул Дима. 

       От его горячего дыхания, по шее и спине побежали колкие, испуганные мурашки.  

       Я не заметила, как он подошёл сзади. И когда на мои плечи легли горячие ладони, и стиснули до боли, дёрнулась всем телом от неожиданности.

       Самый дальний столик, за которым сидели только какие-то соседи с прошлого места жительства свёкров и я. Сверкающий позолотой и хрусталём, нарядно украшенный к торжеству цветами всех оттенков жёлтого и золотого, зал ресторана. Не меньше сотни гостей, жаждущих внимания моего статусного, влиятельного, всего такого распрекрасного, бывшего мужа. А он вместо них “осчастливил” своим вниманием меня.

         Я ловила на себе взгляды бывших родственников и знакомых. Неприязненные, любопытные, удивлённые. Мяла в опущенных на колени руках белоснежную с золотой каймой, льняную салфетку.

        – И родителей моих уважила, и детей увидела. – с издёвкой говорил Дима, придавливая меня руками к стулу. – Только зря отказалась от украшений, стоило всё же купить себе хотя бы цепочку с подвеской или серьги. Тебе очень идут турмалины Параиба, Олюшка. Помнишь серьги с ними, которые я купил тебе в Бразилии? Совершенно твой цвет. 

        Я повела плечами, пытаясь сбросить с себя прожигающие даже сквозь ткань платья, ладони бывшего мужа. Мне впору было носить серьги с чёрным Шерлом, камнем для траурных украшений.

         – Улыбайся, Оля, не сиди с кислым лицом. Расслабься. – как пыточными клещами, пальцами сжимал мои плечи Дима. – Улыбайся, а то дочери решат, что ты не рада встречи с ними.

          Ради встречи с дочерьми я босиком бы по раскалённым углям пришла, по битому стеклу, по снегу и льду.

         – Я хотела бы поговорить с девочками. – повернув голову и подняв лицо к стоящему за спиной Диме, попросила я. 

        Мирослава смирно сидела за столом с ближайшими родственниками и время от времени бросала на меня осторожные взгляды, словно боялась, что её интерес ко мне вызовет недовольство отца и последующее наказание. 

         Всё это напоминало сцену из фильма про Штирлица, когда им с женой устроили свидание, на котором они могли только украдкой смотреть друг на друга, и стараться не выдать что знакомы. Не просто знакомы, а любят друг друга.

         Зато Есения видела меня и рвалась соскочить со своего места и бросится ко мне через весь зал. Мира удерживала её и что-то горячо шептала на ухо, косясь на меня. 

        Есенька не понимала, почему ей нельзя ко мне. Её губы беззвучно шептали "мама", а личико кривилось, словно дочка готова была вот-вот громко и горько расплакаться.

        У меня сердце кровью обливалось. Я в такие моменты, когда понимала, что не могу защитить своих детей, не могу им хоть как-то помочь, получала ещё одну очередную трещину на сердце.

        – Прекрати, прекрати делать это... – я в отчаянии вцепилась в пальцы, сжимающие моё плечо. – Прекрати мучить меня и детей. Ты же не зверь, Дима. Ты не только меня заставляешь страдать, но и девочек тоже. Посмотри на них. Еська уже готова плакать.

         – Не я, ты заставляешь их страдать. Ты ушла из дома и бросила детей. – усмехнулся Дима.

         – Я не бросала, это ты отобрал их у меня. – дёрнулась я. – Только попробуй не дать нам пообщаться сегодня!

        Мы с Димой могли спорить на эту тему до бесконечности, до кровавых мозолей на языке, до хрипоты, и даже до драки. 

        – Успокойся и не ори. – Дима перевёл недовольный взгляд с меня на дочерей и убрал руки с моих плеч. – Видишь вон ту дверь справа от сцены? За ней приватный кабинет. Топай туда и жди. Я приведу девочек, раз пообещал. У вас будет полчаса, потом начнутся поздравления.

       – Я имею право на два. Две встречи в месяц по два часа. – попыталась возразить я. 

       – Не борзей. Остальные полтора посидишь, посмотришь на них. – хмыкнул Дима и, не оборачиваясь, уверенной походкой хозяина жизни, пошёл через зал к столу, за которым рядом с моими детьми сидела его девка.

       Я медленно расправила скомканную в руках салфетку, сложила её вчетверо и положила на стол. Проглотив колючий ком в горле, расправила плечи и, не глядя вокруг, пошла к двери, на которую мне указал бывший муж. 

       У меня было только полчаса. Или целых полчаса, чтобы обнять своих девочек. Чтобы рассказать им, как я их люблю. Узнать, как у них дела. Расцеловать их, вдохнуть родной, неповторимый запах моих детей, чтобы потом снова и снова пытаться жить и надеяться на новую встречу.

       Приватный кабинет оказался довольно просторным. Этаким маленьким банкетным залом для компании из десятка человек. Помимо стола и стульев, здесь стоял маленький диванчик у окна и много живых цветов в напольных горшках, хаотично расставленных вдоль стен. Вероятно, их на время перетащили сюда из главного зала, чтобы не портили цветовую гамму и концепцию банкета.

       Я нервно протирала друг о друга влажные ладони, и в нетерпеливом ожидании смотрела на дверь. И она открылась. Вот только это были не дочери. Это был человек, которого сейчас я меньше всего хотела бы видеть.

               Ада переступила порог и бесшумно закрыла за собой дверь.

        Я недоумённо уставилась на неё. Этой-то, что от здесь понадобилось? Моё свидание с дочерьми будет проходить в её присутствии?

       Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Ада с плохо скрываемым раздражением. Я с откровенным отвращением. Ничего другого к девице, запрыгнувшей в койку к женатому мужчине, к моему мужу, между прочим, я испытывать не могла. Только отвращение, злость и желание влепить этой шалашовке хорошую оплеуху. 

       Выдерживать паузу я научилась ещё в детстве, на уроках в музыкальной школе.

       Первой не выдержала любовница мужа.

       – Ты плохо воспитывала своих дочерей. – смерив меня с головы до ног недовольным взглядом, выдала девица.

        Я иронично приподняла бровь.

        Ты посмотри-ка, сразу с претензий начала нахалка. Ни здравствуй тебе, не прощай. Ещё и дочерей моих затронула, мерзавка. Что, не ожидала, что чужие детки могут быть далеко не конфетки? На что она рассчитывала, когда вешалась на мужчину, у которого была семья: жена и дочери? Что Дима избавится вместе со мной и от детей?

       – Таких привередливых и непослушных детей я ещё не встречала. – презрительно скривила губы Ада.

       – И много ты вообще детей встречала? – сухо поинтересовалась я. – Или ты специализируешься по женатым мужчинам с детьми? Дима у тебя не первый такой?

        Ада зло сверкнула на меня глазами, а я сложила руки на груди и усмехнулась ей в лицо.

        – Есения изрезала ножницами моё праздничное платье. – зло поджала губы любовница мужа. – А оно дорогое, между прочим!

        – Я тоже в детстве вырезала однажды на мамином платье кусок. Цветок там красивый был на рисунке. – пожала я плечами, насмешливо глядя на Аду.

        Ай да Есенька! Надеюсь, ремонту это платье уже не подлежит.

        – Не переживай, Дима купит тебе новое.

        Ада упёрла руку в бок и цыкнула.

        – Дима-то купит. – зло процедила. – Жаль только, что он не разрешает мне наказывать девчонок. Им явно не хватает воспитания.

        Всему есть предел. Страху, терпению, выдержке. Это был край. Я одним прыжком оказалась возле девицы. Так близко, что едва ли не нос к носу. Скрючила пальца перед её лицом, готовая выцарапать бесстыжие глаза.

        – Если тронешь моих детей хоть пальцем, если хоть словом или делом тронешь, я тебе горло разорву, я тебе, дрянь такая, руки переломаю, ноги повыдёргиваю. – зашипела я в наглое лицо. – Не смей даже приближаться к моим дочерям, поняла? 

         От неожиданности Ада отшатнулась, испуганно выпучила глаза. Ударилась спиной об дверь. В этот момент дверь как раз резко открыли снаружи, и девица полетела спиной вперёд. Прямо в руки Димы. 

      Чуть позади бывшего мужа стояли Мира с Есенией.

       – Что происходит? – Дима окинул взглядом меня, свою любовницу и быстро оценил обстановку. – Вы чего здесь устроили? Место и время больше не нашли?

        У меня на лице всё было написано, я скрюченные пальцы никак распрямить не могла, так напряжена была каждая мышца в теле. Мне сейчас плевать было на его недовольный и предупреждающий взгляд. Пускай только попробует сейчас не пустить сюда моих детей, пускай только попробует поставить интересы своей курицы крашеной выше нашего с дочерьми права увидеться. 

        – Мама! – Еся вырвала свою ладошку у Мирославы, и проскочив под рукой отца, кинулась ко мне. Налетела, обхватила руками бёдра и уткнулась лицом в мой живот. – Мамочка!

         Я присела на корточки и обняла дочь.

         – Я хотела познакомиться с Ольгой. – мявкнула обиженной кошкой Ада. Вцепилась в рукав диминой рубашки и виновато улыбнулась. – Мы же почти одна семья, Дим. Ольга мама девочек, я надеялась, что она даст мне пару советов по их воспитанию. Она же опытнее меня в этом вопросе. Я подружиться с ней хотела, Дим. А она…

        – Она просила совета, как правильно пороть наших с тобой дочерей. – не моргнув глазом, выдала я. 

        Пускай теперь сами разбираются. Мужем Дима хоть и оказался плохим, но дочерей своих любил и в обиду никому не давал. Раньше – так точно.

        Есенька после моих слов вздрогнула всем телом, и меня затопила животная ярость. Убью! Если узнаю, что эта тварь Ада, руки распускала, убью!  

        За Мирославу я не боялась. Она боевая девочка у меня. Мира курсы самообороны проходила и три года занималась самбо. Она в свои шестнадцать ростом была метр семьдесят восемь. Ничуть не ниже отцовской девицы. 

         А вот Есенька моя была нежным ангелочком. Открытым, беззащитным. Обижать её – это как ангелу белоснежные перья из крыльев выдирать.

         – Воспитание моих детей не твоя задача. – Дима схватил девицу за предплечье, развернул лицом к банкетному залу и подтолкнул в том направлении. – У тебя другая функция. 

         – Это какая? – ослицей упёрлась каблуками в пол Ада и захлопала глазами.

         – Пффф... Даже я понимаю какая. – презрительно фыркнула Мирослава, проходя мимо Димы и его любовницы. 

         – У вас есть время до начала официального поздравления. – бесцеремонно таща возмущённую девицу в зал, бросил мне через плечо Дима. – На церемонии дети должны быть вместе с семьёй. 

       Да-да, я помнила. Общие фотографии, видеосъёмка, репортаж на местном телевидении о золотой свадьбе четы Ковтун. Мне на них не место. Теперь рядом с моим мужем и детьми на фотографиях будет стоять его девка. 

       – Мам. – тихо позвала меня Мира.

       Я моргнула, смахивая воображаемую картинку, где Дима обнимает одной рукой за талию Аду, вторую положил на плечико Есеньки, стоящей перед ним, а с его другого бока стоит хмурая, без тени улыбки, Мирослава. Вот такой семейный портрет.

       Одной рукой прижимая к себе Есению, медленно поднялась с корточек и протянула вторую руку Мирославе. Дочь нырнула в объятия.

        Мои девочки. 

        Я судорожно вздохнула, прижимая к себе дочерей.

        – Мамочка. – хваталась пальчиками за ткань моего платья, мяла её, вцепившаяся в меня клещом Есенька. – Я люблю тебя, я так скучала, мамочка. 

         Я улыбалась, а душа моя плакала. Сердце в груди рвалось на части.

         – Я тоже люблю вас. Девочки мои. Родные. Любимые.

         Мира тяжело и громко дышала, а потом не выдержала и сорвалась.

         – Достал уже! – взбрыкнула под моей рукой. – Достал уже командовать. С запретами своими совсем головой поехал. Мам, сделай уже что-нибудь.

         Я подняла к потолку лицо и закусила губу. Меня убивало это чувство беспомощности. Я месяцами металась по инстанциям. Я писала жалобы, писала заявления, но все они бесследно исчезли. Не помогала ни регистрации моих бумажных заявлений и писем, ни заявления в электронном виде. Дима умудрялся делать так, что уже на завтра они просто исчезали.

         – Я нашла хорошего адвоката, Мира, но его услуги стоят дорого. Я накоплю. – тихо, почти шёпотом поделилась я планами. – Ваш отец мне подкинул на наряд этот и украшения. Я сэкономила. Я найду ещё деньги, Мира. 

          Я экономила буквально на всём. В музыкальной школе у меня была маленькая зарплата. Даже несмотря на дополнительную ставку, которую я взяла, чтобы как-то сводить концы с концами. Я набрала учеников, чтобы в частном порядке давать уроки на дому. Мой день был расписан поминутно, а выходные забиты частными уроками. Кто-то приходил на занятия ко мне домой, к кому-то я ездила через весь город. Ела урывками, чаще перекусывала на ходу чем придётся. Я похудела и осунулась. Но не сдавалась. У меня была цель. И средство для её достижения.

        Музыка – это было единственное, что я умела профессионально. В моём анамнезе были музыкальная школа и училище. Я мечтала стать музыкантом, но встретила Диму и вышла замуж. Мирослава родилась. А потом мечты как-то отошли на второй план. Стали далёкими и казались уже несерьёзными. А сейчас я и вовсе промышляла уроками сольфеджио детям, которые не особо-то и жаждали учиться музыке.

        – Отсудишь Еську, я сразу же уйду от него. – насупилась старшая дочь. – Ни дня с ним не останусь. Мам, он совсем с катушек съехал после того, как вы развелись. Сплошные запреты и контроль. Везде только с охранником. Дома эта новая домомучительница шпионит для него за нами. Каждый шаг докладывает. Мне кажется, она даже наши с тобой разговоры подслушивает и потом ему рассказывает.

          Новая домработница в доме мужа появилась полгода назад. После того как Дима безжалостно выгнал Татьяну, которая проработала у нас десять лет. Бывший муж сменил весь персонал, всю охрану, остался только верный своему хозяину Миша. Теперь в моём бывшем доме у меня не было своих глаз и ушей.

         – Совсем противная? – сочувственно приобняла я старшую дочь.

         – Она вредная. И невкусно готовит. – подала голос Еся и громко шмыгнула носом. – Хочу, чтобы Таня вернулась.

         С Татьяной получилось очень некрасиво, подло получилось со стороны Димы. Она десять лет с нашей семьёй была. Добрая, старательная, очень ответственная. Неунывающая хохотушка и добрейшей души человек. Мы с ней душа в душу жили. Дима выгнал её за то, что не выдержала Татьяна, пожалела меня и детей. Полгода назад, когда Дима был в очередной командировке, тайком привезла ко мне Есению и Мирой. Всего на полдня. Дима узнал и в этот же день дал ей полный расчёт и указал на дверь.

       – Таня не вернётся. Её папа уволил за то, что она нас с тобой к маме возила. – строго сказала Мира, и Есенька удручённо вздохнула. 

       – Не настраивай её против отца. – я укоризненно посмотрела на старшую дочь. 

       – Пусть знает, кто её любимых блинчиков лишил и вечерних сказок. – упрямо поджала губы Мирослава. – И за что. А то папочка, папочка.

       – Я папу тоже люблю. – виновато опустила глаза Есенька. 

       – Люби. Конечно, люби. – я положила ладонь на голову младшей дочери и поцеловала в макушку. 

       Мы сидели рядом на диване, справа Мирослава, слева Есения, а я в середине, чтобы обнимать сразу обеих дочерей, а им прижиматься ко мне с двух сторон.

       – После того как я самовольно съездила с тобой к маме, твой любимый папочка пригрозил отправить меня в закрытую школу в Англии, если я ещё раз так сделаю. – сурово отчитала младшую сестру Мира. – Вот отошлёт меня в другую страну и останешься ты одна с папой и нагиней его.

       Есенька испуганно посмотрела сначала на Мирославу, потом на меня. Мне нечем было утешить дочь, только нежно гладить по голове.

      – От неё невкусно пахнет. Бее…Гадкие духи. Не хочу с ней оставаться. – дёрнула плечами Еся. – Мам, а папа правда Миру отправит в Англию?

      – Мира пошутила, Есь. Не бойся, никуда папа её не отправит. – я поцеловала в макушку младшую дочь и покрепче прижала к себе.

       – Умгу... – Проворчала Мирослава и уткнулась лбом в моё плечо. – Было бы смешно, если бы не было так грустно.

       – Вы сегодня такие красивые у меня. И платья у вас вроде не одинаковые, но так здорово сочетаются по цветам. И причёски похожи. – я кашлянула, пряча ревность и горечь в голосе. – Кто вам помогал выбрать? 

        Мне белугой реветь хотелось от мысли, что моих дочерей наряжала и причёсывала эта стерва Ада.

        – Мы сами выбирали, хотели, чтобы были чем-то похожи, белые с золотым, но разные. – пробурчала мне в плечо Мирослава. – А причёски нам всем Адкина парикмахерша утром сделала. Эта гадюка пригласила её на дом.

        – Красивые платья. – похвалила я, тоскуя, что всё проходит мимо меня. – Вы обе похожи на принцесс.

        – Ты красивая, мамочка. Как королева. А мы твои дочки-принцессы. – подняла на меня лицо Есенька. – Ты самая красивая, мам. Так папа говорил.

        Я грустно улыбнулась дочери. Когда-то Дима и мне это говорил. Самая красивая, самая нежная, любимая. Но это не удержало его от измены. Наверное, этого было мало. Ему не хватило, раз в его жизни появилась Звенигородская.

        – Так! – дверь резко распахнулась, и вошёл Дима. Окинул нас изучающим взглядом и на его лице дёрнулся нерв, словно судорогой щёку свело. – Телевидение приехало. Выходим в зал.

        Так быстро прошло отведённое нам с девочками время! Я тяжело вздохнула и с трудом разжала объятия, отпуская дочерей. 

        Несколько секунд мы смотрели с Димой друг другу в глаза. Не знаю, что он увидел в моих, но нахмурился и дёрнул кадыком.

        – Мы хотим ещё с мамой побыть. Я не хочу фотографироваться с твоей Адой! – со злой обидой закричала Есенька, вцепившись в меня. – Я не буду с ней фотографироваться!

        Мирослава угрюмо засопела и уставилась на отца, всем видом выражая свой протест. На лице Димы заходили желваки.

         – Ольга, ты идёшь с нами. Есения, успокойся. Мама будет рядом. – бывший муж мрачно посмотрел на меня и рявкнул: – Быстро все пошли на фотосессию! И чтобы без истерик. Не портите бабушке с дедом праздник, иначе...

        Дима бросил на нас многозначительный взгляд и распахнув дверь, отступил в сторону, приглашая всю компанию на выход.

        Первой, задрав подбородок, прошла мимо отца Мирослава. Есенька вцепилась мне в руку, словно боялась, что я исчезну, и упрямо выдвинув свой маленький подбородок, прошествовала мимо Димы с самым суровым и решительным видом. Я растерянно посмотрела на бывшего мужа, не понимая, как это всё должно будет выглядеть. Я постою в стороне? Мы вместе с Адой, Димой и дочерьми будем стоять на семейной фотографии? 

        – Шевелись, Оля. – положив ладонь на мою поясницу, легонько подгонял меня Дима. – Придётся тебе постоять рядом со мной и девочками, чтобы не было никаких эксцессов на съёмке.

        – Эксцессов? – переспросила я, сжимая пальцами маленькую ладошку дочери.

        – Именно. После каждой встречи с тобой девочки устраивают громкий бунт. Ты что, настраиваешь их против меня?– холодно прошипел одними губами Дима. – Мне не нужно, чтобы Есения сейчас начала рыдать и психовать. Постоишь рядом, ради такого случая. Родители не будут против. Они сами пригласили тебя на торжество.

        – А твоя Звенигородская? – я попыталась увернуться от прожигающей мою поясницу руки.

        – Она не твоя забота. Просто всей нашей семьёй поздравим на камеру родителей и можешь быть свободна. Смелее, Оля. – подталкивал меня муж. – Никто тебя не покусает.

       Сейчас, здесь, прилюдно, может, и не покусают, но я навсегда запомнила слова бывшей свекрови в момент нашего развода с Димой.

        – Ты кем себя возомнила, Ольга? Ты никто без моего сына. Пустое место. – бросала мне в лицо обидные слова свекровь. – Ты ничего не можешь дать своим дочерям. Правильно сын лишил тебя родительских прав. Мало тебе, мало. Приживалка. Непутёвая. Сдохнешь в нищете, одинокая. 

       Свёкор сурово хмурился и молчал. Не ругал меня, но и не защищал. Только неодобрительно качал головой.

        Я не представляла, как сейчас я должна стоять рядом с ними и улыбаться. Я столько неприятного и обидного услышала от этой семьи, что если бы не возможность увидеться с дочерьми, я бы десятым километром обошла это ресторан и это мероприятие.

        Дальнейшее происходило словно не со мной. Мне и в страшном сне не могло привидеться, что придётся терпеть насквозь лживые приветливые улыбки родителей Димы и его самого. Вымучено улыбаться в ответ и ёжится от прикосновений Димы. Терпеть полные ненависти взгляды, стоящей в стороне любовницы мужа. Слава богу, её на фотосессию никто не позвал, и попытки любовницы приблизится Дима пресекал суровым взглядом.

          – Ну вот и всё. – фотосессия с семьёй закончилась и Дима, наконец, убрал тяжёлую руку с моей талии. – Можешь вернуться на своё место. Или уйти, если хочешь.

         – Я хочу попрощаться с девочками. – упрямо настояла я.

         – Прощайся, но только быстро и, чтобы без детских слёз. – предупреждающе посмотрел на меня Дима. – Надеюсь на твоё благоразумие и благодарность, Оля.

        Благодарность. Я с упрёком посмотрела на бывшего мужа, но его мои взгляды не интересовали, он уже отвернулся и заговорил с кем-то из гостей, стоявших в очереди желающих сфотографироваться с виновниками торжества.

        Ада прошла мимо меня с высоко поднятой головой и надменным взглядом. Вцепилась сзади в рукав Диминого пиджака и потянула его на себя.

       – Димочка.

        Дима обернулся, но смотрел не на свою девку, а на меня, стоящую рядом и ожидающую, когда свекровь отпустит моих дочерей. Она что-то тихо говорила им, время от времени бросая на меня колючие взгляды.

        – Димочка. – вроде и тихо, но достаточно громко, чтобы услышала я, сладким голосом пропела Ада. – Раз собрались все родственники и друзья вашей семьи, может быть, сейчас объявим о нашей с тобой помолвке? 

       Дима слушал её и смотрел мне в глаза с холодной неприязнью

              Небольшая лаунж-зона в холле ресторана, была отделена от входа в банкетный зал живыми растениями в высоких напольных горшках, и нам с дочерьми никто не мешал.

       Есения устроилась у меня на коленях, а Мира рядом в кресле.

       – Ты точно не можешь вернуться, мам? Может, попробуешь простить папу? – исподлобья посмотрела на меня Мирослава и прикусила губу.

     – А ты смогла бы? – горько усмехнулась я, поглаживая спину жмущейся ко мне Есеньки. – Ты согласилась бы, чтобы твой мальчик встречался не только с тобой, но и ещё с одной девочкой? 

         Мирослава мотнула головой и опустила глаза.

        – Получается, он воровал бы у меня время, которое мы могли бы провести с ним вместе. И у той, второй девчонки воровал бы время, ради меня. 

         – А ещё бы целовал и тебя, и её. – попыталась я с учётом её возраста, донести до дочери мерзость предательства. – И все вокруг знали бы, что ты не единственная у него, что ваши отношения не эксклюзивные.

         – Гадость... – скривилась Мирослава.

         – Вот и я считаю, что это гадость, через которую переступить – это потерять самоуважение.

         – Мааам... – протянула Еся, и шмыгнула носом. – А когда мы снова увидимся?

         – Скоро. – неожиданно раздался за нашими спинами голос Димы. 

         У меня по затылку и шее побежали колючие мурашки, словно спину кто-то взглядом обжёг. С усилием заставила себя сидеть на месте и не оборачиваться.

          Мирослава тоже не стала оборачиваться, только задрала подбородок и презрительно прищурилась. Напряглась, вытянулась вся, как дозорный суслик на степном холмике.

         – Пап, обещаешь? – с надеждой встрепенулась Есенька, поворачивая голову вслед за обходящим растения, Димой, как подсолнух за солнцем.

          – Увидитесь, если все будете хорошо себя вести. – строго и многозначительно посмотрел на нас Дима и мотнул головой дочерям на выход. – А сейчас, девочки, возвращайтесь в зал. Нам с вашей мамой нужно поговорить.

         Дочери послушно встали, но не преминули выразить свой протест доступным им способом.

         – Люблю тебя, мам. – громко сказала Мира, глядя в лицо Димы.

         – Я буду по тебе скучать. – обняла меня за шею Есенька и, проходя мимо Димы, поджала губки и увернулась от руки, которую бывший муж попытался положить на её голову.

          – Зачем ты это делаешь? – проводив, оборачивающихся на ходу девочек взглядом до дверей банкетного зала, тихо спросила я. – Ты же не только меня мучаешь, Дим. Ты дочерям психику ломаешь. Они же замуж никогда не выйдут, видя такой расклад, что у них детей вот так просто могут отнять только потому, что мужик ресурснее, богаче, что купить может всё и всех. Они никогда не будут чувствовать себя в безопасности, потому что сейчас рядом с тобой они её не чувствуют. Они видят твоё отношение ко мне, их матери. Думаешь, они когда вырастут, рискнут заводить серьёзные отношения с мужчинами? Захотят с кем-то строить семью?

          Диме явно не понравились мои слова.

          – И кто в этом виноват? Разве кто-то выгонял тебя? – помрачнел Дима.

          – Ты виноват? Ты восемнадцать лет нашего брака пустил под откос, заведя любовницу. Неужели ты на самом деле думал, что я смогу стерпеть это? – я попыталась пройти мимо мужа, но Дима перехватил меня за руку и дёрнул на себя.

         – А ты даже не попыталась бороться за наш брак. – тяжело смотрел на меня Дима. – Ты понеслась, как взбесившаяся лошадь, всё круша на своём пути. 

          Я невесело улыбнулась, глядя в потемневшие от гнева глаза бывшего мужа. За что бороться? За кого? За человека, легко предавшего меня? Забывшего свои обещания всегда быть рядом, любить и быть верным? 

         Мне непонятна была его правда. Его упрямое нежелание попробовать увидеть ситуацию моими глазами.

          Бороться я готова была только за дочерей.

          – Отпусти девочек, не ломай ещё и их. – предприняла я очередную одну попытку достучаться до прежнего Димы. 

          До того, за которого я когда-то выходила замуж. Упрямого, но адекватно мыслящего. Жёсткого, только с врагами, но не со мной и не с дочерьми. До отца, обожающего своих девочек, балующих их. Когда-то.

         – Куда я должен их с тобой отпустить? В квартиру твоей матери? – медленно и весомо ронял слова Дима. – Как ты собралась их содержать на свою нищенскую зарплату?

         – Так тебе бы никто не запрещал помогать. Я бы не стала отказываться от твоей помощи. Не мне – дочерям. Мне от тебя ничего не нужно.

         – Гордая? – обжигая холодом посмотрел на меня Дима. – Отдать тебе дочерей и остаться одному? Они и мои дети, почему я должен довольствоваться встречами в выходные дни? Чтобы ты настраивала их против меня? Они и так после каждой встречи с тобой смотрят на меня маленькими волчицами.

         – Я никогда этого не делала, не настраивала девочек против тебя. – возмутилась я на несправедливые обвинения Димы. – А ты даже положенные мне по закону свидания саботируешь! Сводишь на нет моё с дочерьми общение!

         – Дети будут жить со мной. В этом вопросе я ни на шаг не отступлю. Если ты так скучаешь по ним – приходи и живи в доме. Но только в роли их няни. – с едкой насмешкой в голосе предложил Дима. – Будешь видеть их каждый день. Я даже зарплату тебе платить буду. Больше, чем ты получаешь в своей музыкалке. Собственно, об этом я и хотел с тобой поговорить. Предложить, так сказать, выход для тебя. 

         – Жить в одном доме с твоей любовницей? – выдавила я, чувствуя солёный вкус во рту. Словно у меня осколок стекла был в горле. Резал и заливал язык солёной кровью.

         – А как Ада может мешать твоей работе няней? – выплёскивая волну сарказма, ухмыльнулся Дима. – Ты же утверждаешь, что любишь дочерей, что ради них на всё готова.

         Я отшатнулась и с усилием проглотила тугой ком кисло-солёной слюны. 

         – Готова. – сипло подтвердила я. – И я не перестану за них бороться.

         – Так понравилось бодаться с моими адвокатами? – обидно хохотнул Дима, отступая от меня на шаг и окидывая ироничным взглядом.

         – Не понравилось. – скрипнув зубами, честно призналась я. – Но я не отступлю. И на ваше семейство пресмыкающихся однажды найдётся настоящий дракон.

         – Пресмыкающиеся? – насмешливо вздёрнул бровь Дима.

         – Адвокаты твои – аллигаторы, а ты варан. – глядя прямо в глаза веселящегося мужа, проговорила я. – Укусил и ходишь следом, наблюдаешь, ждёшь, когда я от яда твоего упаду замертво.

         Я вышла из ресторана под громкий хохот мужа.