Последнее желание

Касим, предводитель шайки разбойников

Если когда-нибудь историки решат описать город Йезд этого времени, они наверняка напишут что-нибудь высокомерно-возвышенное вроде: «жемчужина Саманидского государства», «цветок пустыни на Великом торговом пути», «драгоценность под управлением благородного эмира Юсифа аль-Галиба».

Хотя… Йезд даже несколько сотен лет назад уже называли Домом тысячи жителей… а стоит он на этой земле дольше… чем большинство династий существуют… Древний, упорный, переживший и многочисленных завоевателей, и… пески. Он раскинулся посреди пустыни, как оазис, созданный упорством человека и милостью Аллаха. Его узкие тенистые улочки переплетались между собой, словно орнамент на персидских коврах.

Над городом высились дворцы многочисленных сановников, и чем выше чин, тем затейливее становилась архитектура: лёгкие арки, резные решётки, мраморные дворы, фонтаны, что освежали воздух даже в самый жаркий день. Здесь жили визири эмира, приближённые халифа, военачальники, богатейшие купцы – те, чьи дома глядели друг на друга, как гордые павлины.

Йезд при этом оставался одним из красивейших городов Саманидского царства – с караванами, прибывающими со всех сторон света, с рынками, где пахло шафраном и свежей выпечкой, с заброшенными башнями молчания на горизонте и минаретами, что сияли в утреннем солнце.

Но ни один уголок Йезда не мог сравниться по роскоши с дворцом правителя Юсифа аль-Галиба.

Эмир был человеком суровым, но не лишённым слабостей. Он имел одну настоящую радость – дочь Ясмин, рождённую не от наложницы, а от законной жены, которую горячо любил. Ради неё он велел разбить огромный сад, достойный рая: со множеством террас, прудами, ароматными персиковыми деревьями и аллеями жасмина, который и дал имя его единственной дочери.

Сад этот был не просто красив – он был легендой. Говорили, что тот, кто попадёт туда хотя бы раз, запомнит аромат цветов на всю жизнь. А тот, кто появится там без приглашения эмира… может и не успеть ничего запомнить… М-да… О чём это я… Историки… Что ж, пусть пишут. Они ведь никогда не сидели в той же забегаловке, что и я.

Сей караван-сарай находился на окраине Йезда, там, где пыль становилась частью человека, а человек – частью пыли. Где пахло жареными финиками, верблюжьим потом и тем, что (хозяин заведения уверял) было «свежей бараниной», хотя «свежим» там, кажется, был только риск подцепить что-нибудь смертельно интересное.

Сюда приходили такие, как я. То есть люди, которые не слишком жалуют закон, а закон не слишком жалует их.

– Каси-и-им, – протянул слишком довольный голос справа. – Старик… может, тебе пора уже на покой? А? Бросить ремесло, купить себе хижину где-нибудь у гор и выращивать коз?

Я приподнял взгляд от пиалы с жидкостью неопределённого происхождения. Передо мной сидел Хасан по прозвищу Три Пальца. Прозвище у него было не бравурным, а буквальным.

– Старик? – уточнил я меланхолично. – Мне ещё нет и тридцати.

– Но ведь скоро исполнится, – усмехнулся другой разбойник. – Правда… больно уж ты скрипишь, когда встаёшь.

– Это полы здесь скрипят, – буркнул я, но компания уже гоготала.

Вообще-то, мысль о «тихой старости» последнее время посещала меня слишком часто. И чем чаще я считал, сколько монет надо, чтобы открыть собственный торговый дом… или чайхану… тем настойчивее вселенная подсовывала мне вот такие разговоры.

– Да что вы понимаете, – вздохнул я задумчиво. – Вот вы, сопляки, думаете, раз у вас усы пробились – всё, жизнь удалась. А я… я о будущем думаю. О комфорте. О том, чтобы однажды спать на мягком ковре, а не на дырявой циновке.

– О да, великий Касим, покоритель чужих кошельков, – поклонился Хасан. – Купи себе хотя бы ковёр. Только сперва заработай.

– Я бы и заработал, – проворчал угрюмо, – если бы вы, оболтусы, не отвлекали от трудных размышлений.

Пока они смеялись, я краем глаза наблюдал за улицей.

Йезд был городом контрастов: узкие улочки, бани с куполами, караванщики с шелками, мечеть с минаретом, что разрезал утренний свет… и стражники, вечно подозревающие всех, кто улыбается слишком уверенно. Город жил и дышал историей – но в последнее время дышал тяжело.

Эмир Юсиф аль-Галиб правил твёрдо, иногда слишком твёрдо. Его сын Надир сидел наместником в Баме и, насколько слухи ходили, не слишком стремился вернуться под руку отца. Говорили, что Юсиф стареет и сердится на всё подряд, кроме одной вещи.

Точнее, одной персоны. Его дочери Ясмин. Её, правда, никто из простолюдинов не видел – разве что тень на балконе или шёлковый край платья во время праздников. Но песни о её красоте ходили такие, что устрицы в Оманском заливе краснели от зависти.

 «Глаза как ночь над пустыней», «волосы как смоль», «кожа как молоко молодой верблюдицы» – Аллах свидетель, народ любит превозносить разных девиц до неприличия.

Я лишь хмыкал. Вор я или нет, но верить в идеальных красавиц – последнее дело.

– Касим! – Хасан пихнул меня в бок. – Ты опять задумался о своей чайхане?

– Думаю, где найти деньги, – сказал я. – А деньги любят тишину.

– Да ты бы уже попросил у эмира… какой-никакой работёнки для себя… к примеру… посидеть в его гареме и посторожить красоток. Всё равно старый стал для вылазок.

– Для вылазок стар, – согласился я. – Но вот для последнего большого дела – самое то.

Тишина за столом стала ощутимо плотнее. Все трое уставились на меня, как на кувшин с вином, которое обещает быть лучше обычного кислого пойла.

– Какого дела? – осторожно спросил Хасан.

Я улыбнулся. Улыбка моя разбойникам не нравилась. Обычно после неё начинались приключения, приводившие нас к богатству… или к необходимости прятаться в арыках.

– Того самого, – сказал я. – Последнего. Самого дорогого. И… совершенно невозможного. Нужно только придумать подходящую идею… а вы мне мешаете…

– Каси-и-им… – протянул Хасан, садясь напротив так, будто собирался продать мне ковёр, который протёрт до дыр. – А осилишь ли?

– Я ещё крепкий, – пробурчал, глядя исподлобья, – вон вчера от стражников сбежал…

– Они не бежали за тобой, – заметил Джавад. – Им просто тоже захотелось на базар. Совпало.

Я сделал вид, что не услышал.

– Так что за «последнее дело»? – спросил он, заранее предполагая, что ничего хорошего не будет. – Вдруг мы можем что посоветовать?

Троица переглянулась, как вороны над свежим трупом. И началось:

– Есть один вариант… – торжественно заявил Хасан. – Простой... надёжный… Почти без крови.

– Уже плохо, – произнёс я со вздохом.

– Мы ограбим дом того торговца коврами, что живёт за белой мечетью. Он нынче занят свадьбой племянницы в Сирджане. Дом пустой. Войдём тихо, возьмём пару ковров, пару шкатулок – и всё.

– Что же это за «последнее дело» из пары ковров? А кроме того… дом не пустой, – возразил я. – Там его жена. А она страшнее всех стражников Йезда, вместе взятых.

– Ладно, – произнёс Джавад, – тогда другой вариант. Очень выгодный, между прочим.

– Что-то боюсь уточнять, – вздохнул я, закатив глаза.

– Мы проникнем в сад эмира!

При этих словах я поперхнулся, Хасан потерял дар речи, а Барак засипел.

– Ты с ума сошёл?! – наконец взвыл я. – В сад эмира даже птицы боятся залетать! Там не протолкнуться от стражников: любого постороннего задержат, изобьют, и снова задержат – на всякий случай!

Но Джавад сиял, как человек, уже чувствовавший себя богатым и чуть-чуть… мёртвым.

– Там, – сказал он, – растут гранаты такие спелые, что один стоит как половина каравана! А ещё – редкие цветы, пряности, всякие «ароматные штучки» для богатых дам… Если вынесем хотя бы корзинку – мы год будем жить как эми… ну… как дальние родственники эмира!

– Мне уже почти тридцать, – пробормотал я, опустил голову в ладони. – И мечтаю я о тихой старости. А вы предлагаете мне… извращённое самоубийство.

– Так что выбираешь? – наклонился ко мне Хасан.

Я глубоко вздохнул, посмотрел на этих троих… и понял, что судьба – это всегда выбор между плохим и очень плохим. И, как обычно, очень плохое выглядело веселее.

В конце концов… чайхана немного подождёт.
_____________

Книга пишется в рамках литмоба 

(16+)

Ясмин бинт-эмир (*дочь эмира) аль-Галиб

Обслуга при спальне, расположенной в самой высокой башне дворца эмира, обычно просыпалась раньше меня. Хотя, если быть честной, она вообще почти никогда не спала.

Полупрозрачные занавеси, вышитые тончайшим серебром, шевелились от лёгкого ветерка, который проникал в окна, принося прохладу предрассветного неба. На полу мерцали мягкие отблески. Солнечных зайчиков ещё не было, но лампы из разноцветного стекла угасали медленно, нехотя отдавая утру последние силы.

Моя кровать – слишком большая даже для дочери эмира – не пустовала. На ней могли бы разместиться три принцессы, две служанки и, вероятно, ещё один небольшой дэв. Но на деле её занимали всего двое: я… и он… Раджа…

Его огромная тёмно-рыжая туша свернулась с другой стороны подушек, тяжело, но удивительно тихо дыша. Усами он иногда задевал моё плечо во сне, что щекотало и будило лучше любой служанки. Но сегодня он спал крепко. Даже хвост лишь изредка ударял по моим ногам, будто он видел сны о погоне.

Я открыла глаза. Небо за окнами уже успело посереть, словно его окропили разведённой тушью. Йезд в такие минуты выглядел призрачным – ещё не городом людей, но уже не городом снов. С крытых террас и выступающих балконов стекала синяя мгла; купола и минареты стояли как стражи, застывшие в ожидании первого огненного мазка рассвета.

«Ещё немного…» – подумала я, разглядывая мир, который принадлежал только мне и тишине.

Но тишина, как обычно, не продлилась долго. Сначала в коридоре кто-то зашуршал. Потом раздались осторожные шаги. И спустя мгновение в комнату просунулась рука, а следом протиснулась полутёмная фигура.

– Госпожа?.. – прошептала Зухра. – Пора…

Я услышала, как у неё дрогнул голос. Обычно это значит одно: она снова пытается пройти мимо Раджи.

– Ах… э-э… Раджа?.. Хороший мальчик... Я только… только разбудить госпожу… мы же должны успеть привести её в порядок до азана… – пробормотала она, охая.

Я повернула голову ровно в тот момент, когда мой тигр сел, широко демонстрируя свои зубы. Всего секунду назад он был тёплым, пушистым, ленивым домашним питомцем. Но сейчас в его золотистых глазах плавало предупреждение.

Зухра застыла как суслик, вытянув руки вверх – так же, как делает преступник перед стражей.

– Госпожа-а-а… скажите ему, что я не еда…

– Раджа, – вздохнула я, – она не еда. Не скалься, пожалуйста.

Тигр зевнул так широко, что я увидела больше зубов, чем хотела в столь ранний час. Но, к счастью, он послушался: медленно поднялся и отступил в сторону, хотя взгляда от Зухры не отвёл. Вообще... ни на миг... даже когда вылизывал лапу.

Зухра выдохнула так громко, будто только что пробежала вокруг городской стены. Она подала мне руку и помогла подняться. Схватив халат, засеменила за мной в купальню, чтобы помочь совершить омовение.

Вскоре за окном, разорвав тишину, прозвучал первый призыв муэдзина. Голос поднялся к небу – высокий, ровный, торжественный, как ветер над минаретом. Он разносился по всему Йезду, будя стражу, купцов, слуг, бедняков и богачей. Город просыпался, заливаясь золотом рассвета.

Закончив намаз в спальне (Увы… Раджа упрямо следовал за мной даже в мечеть, не желая нигде оставлять одну, что не вызвало понимания у достопочтимого имама. Мои уговоры, что даже пророк, да благословит его Аллах и приветствует, отрезал рукав своего халата, потому что на нём спала его любимая кошка Муизза, дабы не потревожить ее… не изменили его решения. Да и сравнивать Раджу с кошкой имам отказывался напрочь. Даже попытки отделить часть женской половины коваными решётками для меня любимой и… тигра… не смягчили проповедника. Оказавшись между двух не идущих на компромиссы индивидуумов, решила молиться в одиночестве.), я села на постели, откидывая волосы назад, и сказала:

– Зухра, не дрожи. Он тебя просто пугает. Это такая игра…

– Он пугает всех! – прошептала служанка трагическим шёпотом, заплетая мне косу. – Даже Махмуд из стражи сказал: «Я бы лучше прошёл ночью через пустыню, полную скорпионов, чем мимо комнаты госпожи».

Я улыбнулась. Раджа тихо фыркнул, словно подтверждая её слова.

– Прекрасно. Значит, охрана у меня идеальная, – сказала я и погладила тигра по тёплой пушистой морде, почесала за ухом. Он довольно прикрыл глаза.

Зухра, наконец решившая, что опасность обошла её стороной, шагнула чуть ближе.

– Госпожа, нужно привести вас в порядок и переодеть. Эмир пожелал видеть вас в саду после намаза.

– Хорошо, – выдохнула я расстроенно. – Снова общий завтрак.

Посмотрела на Раджу и улыбнулась. Он спас меня от одиночества, ещё когда был маленьким, а я спасла его от смерти.

Индийский посланник, везший в подарок халифу Исмаилу трёх тигрят, завернул в Йезд, чтобы купить лечебных трав. Детёныши дорогой заболели. Через несколько дней, бросив, на его взгляд, самого слабого котёнка в зверинце эмира, считая, что малыш не выживет, посланник отправился дальше… его ждал халиф. А я, обливаясь слезами, принялась лечить тигрёнка.

Вот почему он не отходит от меня ни на шаг. И вот почему каждый стражник в дворце предпочёл бы встретить настоящего индийского демона, чем приблизиться ко мне без разрешения.

Я переоделась – не столько для утреннего приёма пищи, сколько из уважения к отцу. Ему всегда казалось важным, чтобы я выглядела «как подобает дочери великого эмира Йезда».

И потому на мне было лёгкое ниспадающее платье из тончайшего голубого муслина – почти невесомое, словно сотканное из утреннего воздуха. Его подол нежно касался мозаичного пола, мерцая серебристыми нитями ажурной вышивки. На плечи легла накидка цвета финиковой косточки – сшитая так, чтобы ветер мог ловить её края, как паруса. Тонкий пояс из мягкой кожи украшали подвески с бирюзой, которые при каждом шаге тихо звенели – не громко, а так, будто шелестят крыльями маленькие серебряные птицы.

На шее – ожерелье из жемчужин, когда-то подаренное матерью. На запястьях – пара золотых браслетов тончайшей работы. На лбу – капелька лазурита в золотой оправе. И поверх головы – полупрозрачное шёлковое полотно.

Не слишком богато, не слишком просто. Как и должно быть у принцессы, которую весь двор считает воплощением благопристойности.

Хотя при этом никто, конечно, не учитывает, что я ежедневно прохожу проверку рыком и обнюхиванием тигра. Раджа шёл рядом, тяжело и степенно, личный телохранитель, созданный природой специально для того, чтобы портить настроение придворным.

Я спустилась по ступеням во двор. Утренний сад – это отдельная сказка. Ночные тени ещё не успели до конца исчезнуть, и потому деревья будто стояли в двух мирах сразу: одной половиной ствола – в свете, другой – ещё в прохладной тьме. В воздухе плавал аромат жасмина, смешанный с запахом влажной земли. Над каналами с водой висела лёгкая дымка, а по дорожкам пробегал золотой отсвет восхода. Песнь птиц наполняла пространство так щедро, что казалось: за стенами сада мир ещё спит, а тут уже наступило утро.

Мой отец ждал меня в своей любимой беседке – небольшой, но удивительно изящной. Полупрозрачные занавеси были распущены, и ветерок слегка играл ими, создавая ощущение, что сам воздух пытается вникнуть в разговор, который у нас неизбежно возникнет.

Перед отцом стоял низкий столик, уставленный утренними яствами: хлеб с кунжутом, сладкие финики, мёд в небольшой чаше, мягкий сыр, омлет с зеленью, козье молоко, множество нарезанных фруктов и чай с кардамоном.

За несколькими столами в отдалении сидели приближённые сановники. Они изображали полную сдержанность, но я видела, как их глаза время от времени косились на Раджу, который вальяжно шёл сбоку, демонстративно маша хвостом. Несколько человек едва заметно подались назад – вероятно, считая, что тигры питаются исключительно чиновниками.

– Мир тебе, отец. – Я подошла, склонив голову.

– Мир тебе и благословение, дочь моя, – произнёс эмир, жестом приглашая меня сесть.

Я заняла место напротив него, приподняв покрывало. Раджа улёгся неподалёку, как тёплый полосатый ковёр, который, правда, если тронуть, может откусить руку.

______________

Представляю вам историю из нашего Литмоба

от Ники Калиновской

Мы завтракали молча: отец любил сначала вкусить пищу, а потом уже заводить разговор. И, когда он отодвинул чашу с чаем, поняла: сейчас начнётся.

– Ясмин, – сказал он мягко, но с той неизменной жёсткостью, которая всегда предвещает долгую беседу. – Я снова хочу поговорить о твоём будущем.

«О замужестве», – мысленно уточнила я и поднесла к губам финик, чтобы скрыть кислое выражение лица.

– Ты – моя единственная дочь. – продолжил отец. – Ты – хранительница, как была твоя мать. Ты носишь её титул, её долг, её благословение. И однажды ты должна будешь передать его дочери.

– Однажды – да, – тихо сказала я. – Но не сейчас.

Он вздохнул – почти неслышно, почти незаметно, но я знала этот вздох лучше всех на свете.

– Ты уже взрослая, Ясмин. Тебе надо подумать о союзе, достойном нашего рода.

– Думаю, – ответила я спокойно. – Просто из всех достойных… нет ни одного достойного.

Отец усмехнулся немного устало.

– Так говорила твоя мать, когда ей было шестнадцать. А потом встретила меня, и, как она говорила, Аллах или судьба решили всё за неё.

– А я, выходит, должна ждать, когда судьба придёт и вломится в моё окно? – спросила я, приподняв бровь и отхлебнув чай.

– Нет, – отец покачал головой. – Но ты должна быть готова её услышать.

Я взглянула на сад. Тихий, спокойный, золотистый. И подумала: если судьба и придёт, то, скорее всего, вломится не в окно… а перемахнёт через стену. Ругаясь и, возможно, попахивая улицей.

Отец наклонился ко мне чуть ближе.

– Ты – хранительница. Этот титул как дар… и как груз. Ты не можешь носить его одна всю жизнь. Когда-нибудь его примет твоя дочь. Но для этого… должен появиться муж.

Я открыла рот, чтобы ответить, но тут Раджа довольно громко на кого-то зарычал.

Несколько сановников одновременно вздрогнули и пролили чай себе на колени. И я подумала: если уж судьба и появится… пусть она сначала спросит разрешения у Раджи.

Отец, переплетя пальцы, откинулся на резную спинку, обложенную подушками, и посмотрел на меня тем самым взглядом, который обычно появляется у него перед тем, как он начинает говорить вещи, от которых мне хочется громко вздыхать или спрятаться в дальнем конце сада.

– Ясмин, – начал он с отеческим терпением, будто я была не взрослой, а девочкой, которая прибегала к нему в слезах, потеряв башмачок, – ты отвергла всех, кто приезжал в последнее время.

– Не всех, – уточнила я. – Некоторым я позволила закончить фразу.

– Да, – тяжело произнёс он, – но фраза была: «Принцесса, вы прекрасны», и ты уже в этот момент делала такое лицо, будто они пытались продать тебе старого осла без хвоста.

– Просто некоторые претенденты пахли… – я задумалась, подбирая слово, – безнадёжностью.

– Старостью, – поправил отец откровенно. – Они пахли старостью, Ясмин. И да, я знаю, что они не так молоды и красивы, как тебе хотелось бы, но они – из благородных, достойных семей. Они богаты, влиятельны. Такой союз укрепил бы наш дом.

Я задумчиво покрутила чашку с чаем, наблюдая, как в ней кружатся чаинки.

– Отец, я не спорю. Они… достойные. Просто… – я наклонилась к нему чуть ближе и тихо добавила: – Некоторые из них были настолько стары, что, если бы я сказала «ас-саляму алейкум», они бы, наверное, даже меня не расслышали.

Отец закатил глаза к небу – так, будто молил высшие силы дать ему больше терпения.

Где-то позади едва слышно фыркнул Раджа, что я расценила как поддержку моей реплики.

– И всё же, – сказал отец, возвращаясь к теме с упрямостью осла, – ситуация может измениться…

О, вот оно… неожиданная пауза. Обязательно после неё будет что-то… новенькое.

– Судя по прибывшим новостям, – продолжил эмир, – скоро у нас остановится… весьма примечательная… делегация....

– Кто-то важный будет проездом? – спросила я, делая глоток чая.

– Несколько военачальников, – кивнул отец, – молодых, смелых. Один из них, говорят, и вовсе почти твой ровесник.

– Почти мой ровесник? Один? – Я подняла брови. – А остальные чьи ровесники? Моего деда?

– Ясмин. – Отец строго посмотрел на меня.

– Хорошо, хорошо, – подняла я ладони. – Я шучу. Хотя ты знаешь… мои шутки часто спасают мне жизнь.

– Обычно они спасают тебя только от скуки, – мрачно заметил отец. – Но суть в том, что эти военачальники не старые. У них не только титулы, но и сила, и будущее. И кто знает, – он чуть наклонился ко мне, – может, кто-то из них сможет… заинтересовать тебя.

Я задумчиво посмотрела в сад. Пение птиц. Лёгкий ветер. Раджа, который притворился спящим, но уши держал настороженно: вдруг какая-нибудь мошка посмеет подлететь слишком близко.

Интерес? Как объяснить отцу, что меня не интересуют ни титулы, ни богатство, ни даже молодость? Меня интересуют глаза. Чтобы в них было что-то живое, честное, горячее. Не только долг, не только амбиция. И, разумеется, желательно… чтобы человек не боялся тигров. Это тоже важно.

– Я постараюсь быть… приветливой, – сказала спокойно. – И даже продемонстрирую свою лучшую улыбку.

– Лучшую… – прищурился отец, – или ту, которая говорит: «вам лучше бежать, потому что вы расстроили моего «котёнка», и он может резко отреагировать».

– Посмотрим, – ответила я невинным тоном.

Отец покачал головой, но улыбнулся – той самой светлой улыбкой, которую он прятал от придворных.

– Ты упряма, как твоя мать, – сказал он тихо. – Это и хорошо… и опасно.

– Вот увидишь, отец. – Я чуть склонила голову. – Судьба сама решит, когда ей прийти. Не стоит торопить её.

И снова – едва слышное фырканье Раджи. Он всегда знал, когда поставить правильный акцент.

Я вернулась в свои покои уже после того, как солнце поднялось над садом и расплескало свет по мозаичному полу. Спальня встретила меня мягкими тенями от занавесей, спокойным дыханием Раджи, который вальяжно улёгся на ковре, и привычным ощущением тихого укрытия – моего мира, где никто не смеет меня торопить, учить или выдавать замуж.

Подошла к небольшому столику, сняла с себя украшения и аккуратно разложила их на подушечке, как делала всегда. Но сегодня мне было неспокойно. Слова отца о будущем… о хранительнице… о долге задели что-то внутри: что-то хрупкое, что я держала подальше от мира.

Оглянулась на тигра… Он прикрыл глаза, но я знала: слышит каждое моё движение. Раджа не просто зверь – страж. И всё же к этой тайне он не был допущен.

Я подошла к стене – к той самой, что, казалось, ничем не отличалась от других: искусная резьба, изображающая виноградную лозу, густой орнамент, узоры, как листва, переплетённая с цветами. Провела пальцами по завитку, едва ощущая холод камня… и нажала на едва заметный выступ, спрятанный в узоре. С тихим щелчком внутри стены что-то подалось. Резьба дрогнула, и её часть словно растворилась, отъехав в сторону. Открылась узкая ниша. Запретная, скрытая.

Внутри хранилось то, о чём знаю только я, и чем когда-то владела моя мать. Ну… и подозревает отец. Но эмир старательно отгораживается от этой тайны.

В нише стоял тёмный ларец. Снаружи он выглядел очень простым, можно даже сказать, неприглядным. Старая древесина, обтянутая местами потёртой кожей, металлические уголки. Но его вес… поднять его может только несколько дюжих мужчин разом.

Я подошла поближе и медленно подняла крышку. Внутри, как всегда, меня встретил тихий, едва слышный шелест. Чёрный песок. Странный, тягучий, слегка мерцающий… тот медленно двигался в ларце, словно насыпанный вместе с ветром он когда-то был песочными часами, в которых заперли время.

А в центре, погребённая в этом песке, – старая медная лампа. Не украшенная драгоценностями, не сияющая золотом, не похожая на предмет роскоши. Она была простой… и очень потёртой. Словно её держало множество рук, и она переходила из одних в другие.

Я провела пальцами по толстому стеклу, которое закрывало ларец сверху. Его края были намертво запаяны металлической полоской, чтобы песок не выбрался… и чтобы я – или кто угодно другой – не могли коснуться лампы. Если попытаться снять стекло, оно треснет, и песок рассыплется. А затем… мир может поглотить тьма…

______________

Представляю вам историю из нашего Литмоба

от Надежды Паршуткиной 

Так рассказывала мама, когда показывала мне ларец. Я помню слова, от которых тогда стало страшно: «Ясмин… хранительница не должна касаться лампы. Только оберегать и защищать её. Обязательно передай её своей дочери в точно таком же виде... и накажи блюсти эту заповедь всегда. Обещай!»

И я пообещала. А я всегда стараюсь держать свои обещания.

Только вот… Когда я смотрела сейчас на лампу, полузасыпанную чёрным песком, в груди что-то сжалось – меня обуяло странное, пугающее чувство, будто бы сама судьба стояла рядом, дыша в затылок.

– Интересно… – шепнула я, едва касаясь стекла кончиками пальцев. – Зачем тебя запечатали?

Но лампа молчала. Впрочем, как всегда. А вот чёрный песок будто чуть дрогнул – совсем незаметно.

Я опустила крышку ларца и вернула стену на место. Раджа поднял голову, выжидающе посмотрев на меня.

– Всё хорошо, – сказала я ему, хотя уверена в этом не была. Потому что где-то глубоко внутри меня появилось странное ощущение: совсем скоро кто-то узнает, что я хранительница. И этот кто-то придёт за моим секретом.

Приём был назначен на тот час, когда жара наконец спадает, а солнечный диск клонится к цепи дальних дюн, разбрызгивая вокруг золото, похожее на расплавленный мёд.

Наш сад – роскошный, шумный от фонтанов днём – к этому времени преображался. Ветви персиковых деревьев отбрасывали длинные тени, подсвеченные закатными бликами. Вода в каналах текла тише, будто устав. Воздух наполнялся ароматом жасмина, горьковатым запахом мирта и тонким дымком ароматных масел, которые воскуривали от гнуса.

Именно в этой части сада, созданной исключительно для приёмов, слуги расставили тяжёлые резные диванчики, персидские подушки и узорчатые столики с фруктами.

Декоративные лампы уже были зажжены. Мягкие, будто пойманные в стекло светлячки.

И именно сюда под строгим взглядом отца спустилась и я. Изысканно одетая, старательно пытающаяся не упасть под тяжестью великолепных украшений. Лицо, конечно же, было укрыто тончайшим покрывалом.

Служанки сразу окружили меня полукругом, как всегда. Раджа же, тихо шедший до этого рядом, как живая тень, в конце разлёгся у моих ног, наплевав на опасения несчастных девушек.

Я присела на низкое кресло, и только после этого отец позволил пригласить делегацию из Мисира и Магриба (*Египта и Алжира). Люди пустынь, моря и древних городов.

Мужчины один за другим входили в сад, и каждый кланялся отцу. Следом они обращали внимание на меня. Потом взгляд их останавливался на тигре… и глаза расширялись от удивления.

Они были весьма… достойными людьми… никаких сомнений. Богатые, влиятельные, знатные, уверенные в себе. От них явственно доносился запах дорогих масел. Видимо, успели смыть с себя усталость от горячего солнца и раскалённого песка.

Трое были весьма… солидного по сравнению со мной возраста: кто-то с почти седой бородой, кто-то просто зрелый, но взгляд у всех деловой, внимательный, настороженный. Они смотрели на меня с почтением, но без восторга. Им нужна была не столько жена, сколько союз.

Но был и четвёртый. Он подошёл последним, и, казалось, сам воздух чуть сдвинулся в сторону, освобождая ему место. Довольно молодой, ему не было и тридцати. Чёрные волосы выбивались немного из-под тюрбана, загорелая кожа, тонкий шрам на скуле.

Плечи – как у воина, не дипломата. Смотрел он прямо, уверенно, но ни капли не позволял себе лишнего. Правда, исподволь пытался разглядеть моё лицо под покрывалом – и от этого взгляд его становился ещё ощутимее.

Красивый? Скорее да. Мужественный? Безусловно. И всё же...

Когда его глаза на мгновение встретились с моими – я уверена, он точно увидел это сквозь ткань, как будто она была прозрачней стекла, – у меня внутри что-то сжалось от холода.

До мурашек… до дрожи в пальцах… до чувства… опасности.

Не той, что исходит от преступников. И не той, что ощущается от похотливых взглядов «женихов». Нет. Это было больше похоже на то, как тигр реагирует на хищника.

Тишина в саду вдруг стала звенящей. Раджа приподнял голову, уши стоят, хвост нахлёстывает мраморный пол. Я почувствовала, как волосы на моём затылке встают дыбом – словно и я, и тигр уловили одно и то же.

В этом мужчине было что-то… нечеловеческое… или жестокое настолько, что хотелось отступить, рыча и скалясь.

Он поклонился – глубоко, уважительно. Но я видела, как тень от его фигуры легла на землю – и показалась больше, чем должна быть при заходящем солнце. И в это мгновение мне стало ясно: если кто-то и способен разрушить мою жизнь или изменить её навсегда, то это он.

Я опустила руку вниз и погладила Раджу между ушей. Тот притих, хотя его хвост всё ещё подрагивал, выдавая настороженность.

Ответив на велеречивые приветствия, отец развернул свитки с верительными грамотами делегации и углубился в чтение.

– Уважаемые, – начал он с улыбкой и посмотрел вокруг, – я счастлив приветствовать вас в Йезде, жемчужине Саманидского государства, управлению которым я отдаю все свои силы. Рад, что столь высокопоставленные военные мужи и мудрец из Магриба… – он слегка подчеркнул этот момент, словно приглашая присутствующих восхититься, – посетили нас на своём пути к великому халифу Абу Ибрахим Исмаилу ибн Ахмад Самани.

Все взгляды, естественно, обратились к самому старшему из четверых – с бородою соль с перцем, великолепным тюрбаном с перьями и роскошной накидкой. Тот выдержал внимание благодушно и чуть кивнул – видимо, готовясь принять почёт.

Отец перевёл взгляд на самый конец свитка… и произнёс:

– Уважаемый… Фарах ибн… – он прищурился, словно надеясь, что прочтёт правильно, – ибн Сафиддин… я надеюсь потом поговорить с вами о мудрости, что вы успели накопить за вашу жизнь.

Мужчина, на которого все смотрели, вытянулся, будто кто-то выдернул из-под него ковёр. А молодой воин – тот самый, из-за которого Раджа вёл себя так, будто вот-вот бросится на гостей, – поднялся, сделал шаг вперёд и легко поклонился.

Сад замер. Стражники переглянулись. Служанки тихо ахнули за спиной.

– Я буду рад нашей беседе, высокоуважаемый эмир Юсиф аль-Галиб, – сказал он спокойно, без высокомерия, но и без тени смущения.

И именно это спокойствие было… пугающим.

Отец моргнул:

– Простите… вы и есть… мудрец?

– Да, эмир. Мне двадцать семь лет, и я обучался в Доме Наук при Умм ад-Дунья (*Каир), а также год провёл в библиотеке Джазаир Бани Мазхана (*город Алжир). – Он говорил ровно, уверенно, с большим превосходством, чем ожидалось бы от такого возраста. – Грамота написана верно.

Отец, оживился:

– Прекрасно! Прекрасно! – Он уже видел в этом выгоду. – В Йезде, увы, нет Дома Мудрости, как в Бухаре… но у нас есть медресе (*школа). Наши юноши жаждут знаний. Если вы найдёте время…

– Конечно, высокоуважаемый эмир... – снова поклонился мужчина.

Отец был восхищён. Служанки вздыхали. Раджа еле слышно рычал. И рычание было направлено именно на «мудреца».

Остальные приехавшие казались не столь радостными. Им не уделили внимания… не пригласили к беседе… Полное умаление их… возраста… и, несомненно, каких-то воинских заслуг, так как, судя по мозолям на руках, меч в них они держали часто.

А я… я смотрела на этого молодого «мудреца» и понимала, что имя ему дали неправильное. Какой он Фарах (*веселье, радость)? Где там веселье? Если что и отражало его сущность – так это имя Убар (*хищник, зверь, убийца).

Почему-то именно этот страшный хищник из предания о гибели древних великанов Адитов пришёл мне на ум… Говорят, что Убар не просто охотится – он тщательно выбирает… а потом неотвратимо настигает свою жертву, как Рих сарсар. И по какой-то причине мне казалось, что его взгляд сейчас оценивает именно… меня.

Ясмин

Касим

Фарах

Лампа

Закат в Йезде – это не просто часть суток… Это время, посвящённое молитве.

Когда я завершила намаз, город за окном моей спальни уже начал растворяться в золотисто-пурпурной дымке. Башни медресе, минареты и даже далёкие купола домов казались вырезанными из янтаря. Солнце уходило так медленно, будто оглядывалось на нас в последний раз.

Моя спальня в такие часы превращалась в красивую шкатулку. Тканые занавеси ловили последние лучи света, становясь прозрачными, как туман. Мозаика на стенах теплела, словно в ней просыпался скрытый огонь. В воздухе висел аромат жасмина, и даже Раджа, положивший голову на подушки, становился почти сказочным: тени ложились на его полосы так мягко, что он походил на магического зверя из древних легенд.

Я сидела у окна, слушала, как ветер приносит далёкие голоса, смех с заднего двора, звон керамических чаш, шелест пальм… Город готовился ко сну, но внутри дворца жизнь продолжалась: вечерняя трапеза – одно из главных событий для приближённых эмира.

Именно тогда в дверь робко постучали.

– Принцесса Ясмин? Можно? – Голос служанки был тихим, немного дрожащим, как всегда, когда ей приходилось пересекать границу территории, что охранял Раджа.

– Входи, Зухра, – произнесла я задумчиво.

Она вошла боком, осторожно, выбирая путь по ковру так, словно это была не спальня, а зачарованное препятствие. За ней шёл слуга с подносом, он тоже держался в стороне от тигра.

– Я принесла вам ужин, госпожа, – объявила Зухра, ставя блюда на низкий столик.

Она сняла крышки, и до меня донёсся запах душистого риса с шафраном и корицей. Рядом стоял суп из чечевицы с каплей лимонного масла. Круглые и тонкие лепёшки из тяндира горкой высились с краю. Завершали композицию печёные персики, политые финиковым сиропом.

Ароматы сразу наполнили комнату, смешавшись с запахом жасмина, принесённым тёплым ветерком.

Раджа потянул носом, но остался лежать: он ел только сырое мясо, и то под настроение. Правда, частенько из вредности требовал, чтобы я давала ему понюхать каждое поданное мне блюдо.

– Спасибо, Зухра, – сказала я, но служанка не уходила.

Она переминалась с ноги на ногу, явно что-то обдумывая.

– Ты что-то хочешь сказать? – мягко спросила я.

Она кивнула и понизила голос так, будто стены могли подслушать:

– Госпожа… вы слышали? Про… него?

– Про кого? – я сделала вид, будто не понимаю, хотя сердце уже тревожно стучало.

Она подошла ближе, посмотрела на дверь, затем на Раджу, который лениво приоткрыл один глаз, и зашептала:

– Про «мудреца». Про Фараха ибн Сафиддина. Его… его сегодня усадили рядом с эмиром на вечерней трапезе.

Я замерла. Ложка в моей руке чуть дрогнула.

– Только его? – уточнила я.

– Да. Остальные гости были почтены местами за столами… чуть дальше, но только ему эмир позволил говорить с собой о великой мудрости, о военном искусстве и книгах из Дома Наук при Умм ад-Дунья. – Зухра вздохнула. – Эмир был… очень доволен.

Я отвернулась к окну, чтобы служанка не видела, как меня кольнуло странное чувство. Не ревность, не возмущение. Опасение! Что-то в этом человеке – в его глазах, в его спокойствии, в его странной тени – не давало мне покоя.

– Госпожа… – неуверенно продолжила Зухра, – говорят, он пробудет у нас несколько дней. Может, и больше… если эмир попросит мудреца остаться дольше.

Я закрыла глаза. Закат окончательно угас. Небо темнело. В городе начали зажигаться огни. А мне почему-то казалось, что тьма спускается не только на город… но и на мою судьбу.

– Спасибо, Зухра, – сказала я так спокойно, как смогла. – Можешь идти… – и улыбнулась.

Когда она закрыла за собой дверь, Раджа поднялся, подошёл и положил тяжёлую голову мне на колени – как будто почувствовал, что нужно охранять не только тело… но и мысли.

Я погладила его по пушистой щеке.

– Да, Раджа… – прошептала еле слышно. – Я тоже это чувствую.

Мне снились стены. Тёплые, гладкие, выложенные камнем, но такие высокие, что казались частью неба. Во сне я бежала… босая, в лёгком платье… по коридору, который постепенно сужался. Звон браслетов на моих руках превращался в эхо, а эхо – в хищный рык.

– Раджа?! – звала я… но тигра нигде не было.

Коридор стал ещё уже, теснее… пока наконец не сомкнулся в клетку прямо вокруг меня. Прутья – железные, горячие, почти раскалённые – поднимались из земли, переплетаясь над моей головой.

Словно меня… отрезали от мира… и чьи-то невидимые руки закрыли замок.

А потом появился он… Силуэт в свете факелов. Полупрозрачный... но тёмный, словно поглощающий любой свет. Голос тихий, как шелест деревьев. И тень… у него почему-то была очень длинная тень…

– Ты ведь хранительница, – прошептал он. Не вопрос… приговор.

Я потянулась к тени рукой… чтобы развеять её… и проснулась.

Предрассветный час. В комнате было темно, только свет луны полосками лежал на полу. Раджа сидел рядом с постелью, напряжённый, словно и он видел то же видение.

– Тише, – прошептала я, гладя его по голове. – Это был всего лишь сон…

Но слова не убедили даже меня. После предрассветной молитвы служанка принесла мне записку от отца – запечатанную знаком нашего дома. Я сломала печать и пробежала глазами строчки.

 «Дочь моя Ясмин, прошу тебя явиться на завтрак особенно красивой. Сегодня к нам присоединится мудрец Фарах ибн Сафиддин. Он молод... то, чего тебе так недоставало в других претендентах. Возможно, судьба наконец постучалась в твои двери».

Я перечитала это место несколько раз. Молод? Судьба? Стук?

Мне больше казалось, что если сейчас судьба и стучит, то кулаком – по рёбрам. Но перечить отцу – значит вызвать новый виток упрёков. Поэтому я подчинилась.

Спустилась в сад, где утренний ветерок уже трепал занавеси беседки. Я выбрала лёгкое платье цвета бледного золота, прикрыла голову тонким покрывалом, как положено, и попыталась держаться спокойно. Но стоило подняться по ступеням и… я почувствовала его… не взгляд, нет… присутствие.

Фарах сидел неподалёку от отца, прямой, как меч, в тёмной одежде, подчёркивающей его силу. Он поднял голову, и наши глаза встретились. Все звуки вокруг – пение птиц, журчание воды, шорох деревьев – исчезли. Словно кто-то накрыл меня плотной тканью. Горячая волна прошла по телу – тяжёлая, обволакивающая, как дыхание пустыни в полдень.

Я села… взяла чашку с чаем… и не смогла её поднять. Рука дрожала. Пальцы стали холодными, хотя внутри мне было жарко, словно в тяндире.

Фарах говорил с отцом спокойно, уверенно, вежливо, но иногда его взгляд соскальзывал на меня. Не как у мужчины, который оценивает женщину. А как у того, кто… разгадывает загадку. Тайную… древнюю… Мне казалось, он видит всё: моё лицо за покрывалом, мой страх, моё беспокойство… мою тайну.

И ещё… его присутствие давило на меня. Не физически – хуже. Эмоционально.

Мне было так тяжело дышать, словно он забирал воздух из лёгких, оставляя только горячий шёлковый туман.

Я попыталась отвести взгляд – не получилось. Только когда Раджа тихо зарычал у моих ног, я смогла выдохнуть – как будто тигр оборвал ту нить, что тянулась от Фараха ко мне.

Отец что-то говорил… служанки наливали мужчинам чай… солнце поднималось всё выше… а я сидела, ощущая, как по коже медленно крадутся мурашки.

И всерьёз задумалась: а что, если… судьба не постучалась в мои двери… а вошла без приглашения?

Я почти научилась сдерживать дрожь в пальцах, когда отец, улыбаясь так безмятежно, будто за столом не сидел человек, от чьего взгляда у меня леденеет позвоночник, вдруг повернулся ко мне:

– Ясмин, дочь моя, – сказал он ласково, – покажи нашему гостю свой зверинец.

Я так резко вздрогнула, что ложка тихо звякнула о тарелку. Сердце пропустило удар.

– Мой… зверинец? – переспросила, едва не выронив столовый прибор.

Даже Раджа поднял голову – уши насторожились, хвост лёг на лапы. Он почувствовал мой страх быстрее меня самой.

Отец же совершенно спокойно, будто не предложил мне ничего странного, добавил:

– Да, дочь моя. Уверен, мудрецу будет любопытно взглянуть на животных, выращенных под твоим присмотром. Это большая честь – показать столь учёному человеку свои успехи, Ясмин.

Большая честь? Скорее большая ловушка. Я почувствовала, как жар от лица спускается к шее.

Показать зверинец… ему? Человеку, которого я ещё не могу назвать врагом, но просто знаю, что он не должен знать обо мне ничего лишнего?

– Отец… – я замялась, – возможно, гость ещё устал после долгой дороги…

Но эмир уже махнул рукой служанкам:

– Сопроводите госпожу. – И кивнул мне: – Иди, дочь. Я уверен, всем будет приятно.

Слава Всевышнему, что он позвал служанок. Если бы отец предложил мне идти одной… я не уверена, что смогла бы скрыть страх. Почему страх? Я не знала. Но каждая песчинка моего тела умоляла держаться от Фараха как можно дальше.

Я медленно поднялась, отчётливо ощущая, как в груди сердце бьётся слишком быстро. Колени были слабее, чем хотелось бы. Раджа тоже поднялся – плавно, основательно, будто гора встала на лапы. Он находился прямо между мной и гостем, слегка наклонив голову.

Фарах посмотрел на него – и я заметила странное. Не страх, не уважение, а будто бы… признание. Как хищник смотрит на другого хищника.

– Принцесса, – сказал тот спокойно, вновь склоняя голову. – Для меня честь сопровождать вас.

Чуть не задохнулась от его хриплого голоса… но кивнула. В этот момент служанки окружили меня, и я сделала шаг назад – не к Фараху, а от него. И тогда вновь ощутила горячие волны, но те теперь не обволакивали, а толкали вперёд, к движению, будто само пространство пыталось меня направить.

– Хотя… – задумчиво произнёс эмир, когда «мудрец» встал из-за стола, – и другие гости не должны быть обделены вниманием, так что смогут насладиться видами вместе с вами.

Я с облегчением выдохнула, глядя в сторону. Не на Фараха, а на дорожку сада.

– Пойдёмте, – сказала я служанкам. И только когда мы отошли на несколько шагов, почувствовала, как напряжение в груди немного отпускает. Но всё равно оглянулась и увидела, что Фарах смотрит мне вслед. Не с интересом мужчины, а скорее с любопытством учёного.

Зверинец располагался в дальней части сада – там, где стены были ниже, а «дыхание» жасмина уступало место ароматам трав и влажной земли. Утренний ветерок приносил запахи животных, смешиваясь с пением птиц и журчанием тонких каналов.

Всегда любила это место. Здесь я чувствовала себя не принцессой, не хранительницей, не будущей невестой, а просто Ясмин. Девушкой, которая больше росла среди цветов и зверей, чем среди придворных.

Мы шли по мощёной дорожке… рядом Фарах, служанки за нами, остальные гости чуть позади. А Раджа… так, чтобы его корпус находился между мной и «мудрецом», как тяжёлая полосатая стена, живая, рычащая, готовая к прыжку. Но мужчина… будто совсем не замечал тигра весом более четырёх кантар (*двести килограмм). Это уже само по себе было ненормально.

Сначала мы подошли к вольеру с белыми павлинами. Их перья сияли в лучах утреннего солнца, словно серебряные веера, а глаза на хвостах переливались холодным синим цветом.

– Красота Индии перенесена в пустыню… – сказал один из старших гостей, глядя на птиц.

Фарах даже не повернул головы, но я расслышала: «Всего лишь белые курицы».

Следующим был загон с газелями. Изящные, быстрые, словно сотканные из ветра. Они уже не боялись людей, но сегодня стали беспокоиться, когда рядом оказался он. Лёгкие мордочки поднялись, тонкие ноги дрогнули, уши навострились. Газели чувствовали хищника, и этим хищником был не Раджа, к которому они уже давно привыкли.

Я замедлила шаг, стараясь держать между нами с «мудрецом» дистанцию. Служанки шли тихо, но я видела, что и им становилось не по себе. Одна из них – Хадиджа – взволнованно шепнула:

– Он совсем не боится тигра…

И действительно. Фарах шёл так уверенно, так ровно, будто Раджа был просто большим котом. Даже когда тигр повернул к нему морду, низко, предупреждающе зарычав, мужчина не замедлил шага. Он только слегка… улыбнулся. И эта улыбка была такой… хищной. Не злой, но слишком… естественной. Словно он всю жизнь ходил среди зверей сильнее и опаснее моего телохранителя.

Я остановилась у вольера с чёрными антилопами – моими любимицами. Их рога были длинными, изогнутыми, словно волны пустыни, глаза – мягкими и тёмными, как ночное небо. Я протянула руку через широкие деревянные прутья, и одна из них подошла. Тёплая мордочка коснулась моей ладони.

– Они вас любят, принцесса, – сказала Зухра, и в её голосе слышалось восхищение.

Я улыбнулась… и в ту же секунду почувствовала, что на меня смотрят. Я знала кто.

Повернулась и встретила взгляд Фараха. Он стоял чуть позади, в двух шагах от Раджи – и всё равно ближе, чем мне хотелось бы. Его глаза были чёрными, глубокими, будто там скрывалась тьма, не тронутая светом.

Горячая волна снова прошла по телу – от шеи к пальцам. Я едва удержалась, чтобы не прижаться к забору. Раджа встал между нами, грудь его вздымалась, рык становился ниже, глуше – тот звук, который он издаёт, только когда чувствует реальную угрозу. И всё же Фарах не отступил. Не испугался. Не занервничал. Он даже не смотрел на тигра. Он смотрел… только на меня.

– Принцесса Ясмин, – сказал он мягко, почти ласково, – ваш зверинец прекрасен. Чудо природы и вашей заботы.

Слова как слова. Но в голосе была... заинтересованность. И тепло… завораживающее голову, дурманящее мысли. Я сжала кулаки.

– Благодарю, – ответила, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Это моё любимое место.

– Да, – улыбнулся он. – Это видно. – И эта улыбка была хуже любых угроз.

– Пойдёмте, – приказала я служанкам, и они тут же повиновались. – Я покажу вам сад лекарственных трав.

– С удовольствием, – ответил он, делая шаг вперёд. И только благодаря Радже не подошёл слишком близко. Когда мы обогнули вольеры, я впервые смогла сделать глубокий вдох.

Лекарственный сад был любимым местом матери. И моим тоже. Здесь росли скорее не цветы, а знания: каждая трава – лекарство, каждая веточка – зелье, каждый куст – дар Аллаха.

Гости, попав сюда впервые, неизменно теряли дар речи.

– Это что? – удивлялся один из мисирцев, указывая на куст с мелкими сиреневыми цветочками.

– Заатар, – ответила я. – От болезней горла.

– А это? – спрашивал другой, склоняясь к фиолетовым с прожилками цветкам.

– Машта. Настой из него пьют при потере крови.

Они охали, ахали, переглядывались с восторгом, словно попали в райский уголок, о котором раньше только слышали.

Но в какой-то момент… мои гости перестали быть самым интересным зрелищем… Потому что за рядом апельсиновых деревьев, чуть в стороне от дорожки, я заметила четверых молодых мужчин.

Не стражников, не слуг, не садовников. Они прятались, прижимая к себе корзины. И – что хуже всего – напряжённо смотрели по сторонам. Я нахмурилась.

– Зухра, – тихо позвала я служанку, – сад нанимал новых работников?

Та вскинулась так, будто я её ужалила.

– Нет, госпожа! Ни одного! – Она прищурилась, увидев тех же мужчин. – Ах вы, псы рынков, в наш сад залезли?! – И, надувшись от праведного гнева, заверещала: – СТРАЖА! В САДУ ВОРЫ!

Всё произошло мгновенно. Гости вздрогнули, их руки потянулись к мечам. Один из магрибцев столь быстро выхватил кривой клинок, что я даже моргнуть не успела.

Раджа разрывался между желанием оберегать территорию… и тягой защитить меня от неприятного ему мужчины. Я выиграла.

А воры, поняв, что их заметили, бросились бежать к стене. Трое успели сделать несколько шагов. Четвёртый упал, уронив корзину, и содержимое разлетелось: листья, корешки, цветы.

Моё сердце сжалось – не от жалости, а от ярости. Они посмели трогать мои растения!

Я открыла рот, чтобы позвать стражу громче… но не успела. Потому что вперёд шагнул Фарах.

Шаг – всего один. Но земля под ногами будто дрогнула.

– Отойдите, принцесса, – сказал он тихо и сделал рукой всего лишь плавный, почти ленивый жест, как будто приглаживал воздух. И тогда случилось невозможное.

Порыв ветра – не естественный, не обычный, а плотный, горячий, как дыхание пустыни, взметнулся от земли. Он поймал четверых воров, как сухие листья, поднял их на высоту человеческого роста… и швырнул за стену сада. С криком… с проклятьями… с глухим звуком падения.

Гости отшатнулись. Служанки упали на колени. Даже антилопы с плачущим блеянием бросились вглубь вольера. А я… я стояла, будто меня ударила молния.

Воздух вокруг Фараха искажался от жара, его плащ чуть колыхнулся, волосы выбились из-под чалмы и прилипли к вискам. Но он стоял спокойно, будто просто очистил сад от пыли.

Я повернулась к нему. Сердце стучало где-то в горле, и из меня против воли вырвалось...

– Так вы… сахир?! (*колдун)

Тяжёлое обвинение... в одних землях таким людям поклоняются… а в других – казнят.

Мои служанки ахнули. Гости замерли как статуи. Раджа зарычал так низко, что земля задрожала. Но Фарах… он лишь слегка склонил голову.

– Я – мудрец, принцесса, – тихо ответил он. – А мудрость бывает… разной.

Его взгляд впился в меня – тёмный, глубокий, обжигающий. И я поняла, что клетка из моего сна… стремительно надо мной смыкалась.

______________

Представляю вам историю из нашего Литмоба

от Максимилианы Лэони