Последний проект человечества

Холод. Первое, что я ощутил. Пронизывающий, стерильный холод, идущий от полированного камня под ногами, от стен, от самого воздуха, пахнущего озоном. Как в склепе. Или в холодильнике для трупов. Я сидел в этой парящей прозрачной коробке – капсуле подсудимого – и чувствовал, как лёд заползает внутрь, замещая кровь, мысли, саму жизнь.

Звуки доносились сквозь толщу ваты, набитой у меня в голове. Голос судьи – чёткий, металлический, лишённый человечности – резал слух, но слова отскакивали, не задерживаясь. Разве что какие-то отдельные обрывки: "...особая жестокость... лишение жизни Елены... совокупность улик... не оставляет сомнений..."

Елена. Имя пробило ледяной панцирь, как раскаленный гвоздь.

"Моя Елена. Мертва".

Картинка вспыхнула перед глазами: её смех, когда она запрокидывала голову, солнечный зайчик, пойманный в карих глазах. А потом – кровавый калейдоскоп нашей спальни. Ужас. Боль. И мой собственный вопль, разорвавший тишину, когда я нашел её. Жестокость? Да. Чудовищная. Но не моя. Никогда.

"...неопровержимые доказательства... ДНК обвиняемого... видеозаписи... показания свидетелей о конфликте в тот день... отсутствие алиби..."

Каждое слово – удар молота, вбивающий меня в гроб. Каждая "улика" – идеально подброшенная ловушка.

Кто бы это ни был, он знал всё. Расписание. Коды безопасности нашего дома. Мои слабости. Он убил её и подставил меня. Я пытался объяснить это следователям и прокурору, в этом самом зале – истерично, отчаянно, бездоказательно. И это сыграло против меня.

"Попытка уйти от ответственности" — Ещё один гвоздь.

"...высшая мера наказания... смертная казнь... методом нейронной дезинтеграции... в Особой Камере Исполнения Наказаний Сектора 7... в течение трёх стандартных суток..."

"Нейронная дезинтеграция". Звучало очень угрожающе. Испарение сознания. Мгновенное. Для них – гуманно. Для меня – конец. Окончательный. Без шанса доказать правду. Без шанса отомстить. Без шанса… просто дышать. После этого тело умирает, и его сжигают в печи тюремного крематория.

Гул в ушах превратился в рёв реактивного двигателя. Зал с присяжными – их слившиеся воедино лица с гримасами осуждения или безразличия – поплыл. Голограммы репортеров за стеклом исказились. Черные стены Колизея Правосудия сомкнулись. Елена… её больше нет. Моя жизнь… украдена. Мое имя… теперь клеймо монстра. И меня убьют за то, чего я не делал. Абсурдность, чудовищность этого сломали что-то внутри меня. Я не понимал.

"Это нереально. Кошмар. Скоро я проснусь… Обниму её…"

Жесткое прикосновение к плечу. Охранник в чёрной, пугающей броне. Забрало скрывало лицо, превращая его в бездушный механизм.

— Встать. Приговор оглашён. — Голос – искажённый динамиками шлема, плоский.

Капсула коснулась пола, стенки растворились. Я встал. Ноги были ватными и предательски подкашивались. Меня подхватили под руки, но я почти не чувствовал холода стальных доспехов, только давление, заставляющее двигаться.

Повели. Холодный, бесконечный коридор с мягким светом. Шаги эхом отдавались в пустоте моего черепа.

Лифт, стремительно падающий вниз. Ещё коридоры. Всё как в густом, тягучем тумане. Я плыл, отстранённый, наблюдая за собой, как бы, со стороны.

Маленькая комната. Без окон. Серые стены, серый потолок, серый пол. Пластиковый стол. Два стула. Запах пыли, озона и безнадеги. Меня усадили. Охранники встали у двери, неподвижные, как статуи. Я уставился на гладкую, безликую поверхность стола, видя в ней лишь размытое отражение своего растерянного лица.

Щелчок замка. Вошёл он. Мартин Соренсен. Мой адвокат, за которого я отдал последние кредиты, последнюю надежду. Его дорогой костюм был помят, лицо – серое, изможденное, с глубокими тенями под глазами.

Сев напротив, Мартин положил тонкий нейропланшет на стол, но не включил его. Его пальцы нервно перебирали край стола.

Молчание. Густое, давящее. Я не мог поднять на него взгляд. Боялся увидеть то же самое, что и у всех остальных: уверенность в моей вине.

— Нил... – его голос был чужим, хриплым, лишённым привычной уверенности. Скрип несмазанных петель. – Все... кончено. Апелляция... её даже не примут. Вердикт окончательный. — Он бессильно махнул рукой. — Закон... он слеп и жесток, когда улики кричат в унисон.

Я молчал. Слова застряли в горле комом ледяной грязи.

"Я невиновен" — Я выкрикивал это, рычал, умолял. Сотни раз. Для всех них это был лишь шум.

— Я... я дрался за тебя. До последнего. — Он провёл рукой по лицу, словно бы, пытаясь стереть усталость. — Оспаривал каждую улику. Опрашивал каждого свидетеля по несколько раз. Но...

Тяжелый вздох. Его взгляд скользнул по нейропланшету, не видя его.

— Эти улики... Они были как броня, которую невозможно пробить. Видео – твоё лицо в дверном сканере в ТОТ самый момент. Твоё ДНК... под её ногтями. Её кровь на твоей куртке в мусоре. Даже твой нейроимплант показал адреналиновый шторм тогда... В конце концов Система видит паттерн. А паттерн кричал: "Убийца" громче всех моих доводов.

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сомнения. Ни искры веры в мои слова. Только усталое признание поражения и. Густая, липкая, профессиональная жалость к обреченному зверю. Это было хуже презрения. Это было окончательное приговорение меня к роли монстра. Его взгляд сказал: "Да, ты это сделал".

— Тебе нужно было признаться. — Его голос стал резким, практичным, как у хирурга, констатирующего смерть. — Ещё тогда, на первом допросе. Сделка была возможна. Пожизненное на Плутоне. Или колония на Титане. Шанс... призрачный, но шанс.

Он покачал головой, и в этом жесте была горечь разочарования... во мне.

— Но ты упёрся, как баран. Требовал невозможного. Тянул эту нить с тем, что тебя подставили неизвестные, хотя ты обычный рабочий, и у тебя просто не может быть врагов с ТАКИМИ возможностями... И вот результат.

Тишина снова упала между нами, тяжёлая и неловкая. Соренсен откинулся на стул, уставившись в серый потолок. Потом его взгляд медленно опустился на меня, и в нём появилось что-то новое – ледяной отблеск прагматичного кошмара, к которому он давно привык.

— Хотя знаешь, может, всё и к лучшему... Всё-таки "особая жестокость". Тебя вполне могли отправить на рудники Пояса Скорпиона, или астероиды с кристаллами Зета-Кси. Там, где радиационный фон рвет атомы на части. Роботы там не работают – плавятся за смену. — В его глазах мелькнул настоящий ужас. — Туда отправляют таких, как ты. Дают коктейли-блокаторы. Но это... как зонтик против плазменного шторма. Через один-два месяца... от силы три... костный мозг сгорает. Кишечник гниет заживо. Кожа... слазит пластами. Нервы горят изнутри каждый миг. Каждый вдох – это крик. Каждый день – медленное растворение в агонии.

Он откинулся резко, как будто сам испугался сказанного. Его лицо стало пепельным. Он смотрел не на меня, а сквозь меня, в какую-то ужасную перспективу.

— Так что... нейронная дезинтеграция в Особой Камере... — Он сделал паузу, его губы сжались в тонкую белую ниточку. — Это... чисто, мгновенно, без мучений. — Он выдохнул, и в его голосе прозвучала странная смесь апатии и чего-то, что он, видимо, считал утешением. — По меркам всей этой системы... считай это милостью. Последней милостью.

"Милость". Слово повисло в холодном воздухе комнаты. Меня собирались убить. Хладнокровно. По решению людей и машины, что поверили лжи. И человек, которому я платил за защиту, называл это "милостью"? Потому что альтернатива – превратиться в гниющий, кричащий от боли кусок мяса в радиационном аду?

Ледяная волна ярости захлестнула меня изнутри. Я хотел вскочить, заорать ему в лицо, что он идиот, разбить этот чёртов стол. Но тело не слушалось. Оно было тяжелым, чужим, парализованным не только страхом, но и абсолютной, сокрушительной опустошенностью. Всё внутри было разбито. Растоптано. Умерло вместе с Еленой.

Соренсен встал. Подхватил нейропланшет, который так и остался холодным и мёртвым в его руке. Его движения были медленными, лишёнными энергии. Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Мне правда жаль... Несмотря ни на что. — В этих словах звучала его абсолютная, непоколебимая уверенность в моей виновности. — Прощай.

Он резко развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним. Щёлк. Тихо. Окончательно. Наконец-то.

Я остался один. В серой коробке. С двумя немыми стражами у двери. С "последней милостью", ожидавшей меня. И с двумя картинами, невыносимо яркими в моём сознании: Елена, смеющаяся на солнце... и стерильный, холодный интерьер комнаты, где мое "я" должно было исчезнуть, как мираж.

Пустота поглотила всё. Ни ярости, ни страха, ни даже боли. Только ледяное, абсолютное непонимание.

"Этого не может быть. Это не со мной. Не может..."

Я смотрел на серую стену, видя в ней лишь бесконечную, мёртвую пустоту, где дрейфовали обломки всего, что когда-то было моей жизнью. Обломки, оставшиеся после того, как мир рухнул задолго до сегодняшнего приговора…

Серые стены камеры сжимались. Время, растянутое до невыносимости приговором, текло как густой смоляной сироп. Я сидел на жёсткой платформе-кровати, спиной к холодной стене, и смотрел в пустоту. Мысли кружились вязкой воронкой вокруг одного имени: Елена. Её отсутствие было физической болью, дырой в реальности, которую ничем нельзя было заполнить.

Щелчок замка. Дверь скользнула в сторону. Охранник вошёл, держа в руках поднос.

Запах — слабый, едва уловимый сквозь стерильный воздух тюрьмы, но знакомый до мурашек. Жареная курица с паприкой. Картофельное пюре с укропом. И апельсиновый сок. Простое, но любимое. То, что она готовила по воскресеньям, когда у нас были тихие, счастливые вечера.

— Последний ужин, – буркнул охранник, ставя поднос на маленький выдвижной столик. – По вашему выбору.

Он быстро ретировался, словно боялся запачкаться об меня.

Я подошёл. Блюда выглядели прилично. Не тюремная баланда. Настоящая еда. Курица аппетитно подрумянена, пюре воздушное. Я взял пластиковую вилку. Пальцы дрожали. Отломил кусочек курицы. Положил в рот.

"На вкус как пепел", — пронеслось в моей голове.

Я жевал механически, пытаясь вызвать в памяти тот самый вкус – нежный, с дымком, приготовленный с любовью. Но вкусовые рецепторы онемели, как и всё внутри. Я чувствовал лишь текстуру, тепло еды. Ни радости, ни утешения.

Я съел немного. И то, просто потому, что надо было что-то делать. Сделал глоток сока. Сладость резала горло, и я отставил стакан.

"Больше не могу".

Ночью перед казнью я почти не спал. Страх сменялся апатией, апатия – диким, немым ужасом. Когда я всё же провалился в беспокойный сон, она пришла.

Елена стояла в гостиной нашего старого солнечного дома, но свет вокруг неё был призрачный. На её лице грустная, бесконечно нежная улыбка. Та, что бывала, когда я приходил домой измотанным. Она подошла. Её рука – невесомая, прохладная – легла мне на голову и несколько раз провела по волосам.

— Тише, милый, – её голос звучал как эхо из глубокого колодца, но я слышал каждое слово. — Не бойся. Всё будет хорошо. Я обещаю.

Я хотел закричать, что ничего хорошего уже не будет, что её нет, что меня убьют за то, чего я не делал. Но во сне я не мог пошевелиться, лишь смотрел в её печальные, бесконечно любящие глаза.

Она наклонилась, её губы коснулись моего лба – холодная точка, как капля тающего снега.

— Всё будет хорошо… – повторила Елена на прощание, и её образ начал таять, растворяясь в сером свете наступающего утра.

Я проснулся с кашлем, застрявшим в горле. На щеке – следы от слёз. Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Нужно собраться. Постараться вести себя достойно.

За мной пришли рано. Без слов. Двое охранников в усиленных бронекостюмах. В руках у одного – устройство, похожее на ошейник из матового чёрного металла. Холодный, тяжелый. Они защёлкнули его у меня на шее, и я тут же услышал лёгкое жужжание, почувствовал вибрацию на коже. Импульсный контроллер. Попробуй дёрнуться – и он вгонит тебя в полный паралич или вызовет такую боль, что забудешь, как дышать. Орудие абсолютного подчинения.

— Идём, – скомандовал один из охранников, толкая меня в спину.

Мы шли по бесконечным, безликим коридорам. Свет панелей на потолке казался слишком ярким, режущим глаза. Шаги гулко отдавались в тишине. Во мне бушевала смесь чувств. Ледяной ужас сжимал горло, но в то же самое время я чувствовал некое облегчение. Всё вот-вот, наконец, закончится...

Двери открывались перед нами автоматически, секция за секцией. Я ожидал увидеть ту самую «Особую Камеру» – стерильную, технологичную комнату смерти. Но охранники свернули не туда. Мы вошли в помещение, которое выглядело… обыденно. Небольшая комната. Стол из светлого пластика. Несколько стульев. Никаких приборов, сканеров, инъекторов. Просто комната для свиданий или допросов низкого уровня.

За столом сидел человек. Не Соренсен.

Молодой мужчина. Безупречно одетый в костюм глубокого индиго, ткань которого, казалось, поглощала свет, а по воротнику белой рубашки без галстука пробегали едва заметные голубые узоры – наноматериалы или вплетённые микродисплеи.

Его лицо было правильным, почти красивым, но лишённым тепла. Глаза – холодные, аналитические, цвета старого льда. Волосы – тёмные, коротко стриженные. Он излучал спокойную, безмятежную власть. Человек из другого мира, мира за стенами этой тюрьмы и, возможно, за пределами обычного понимания.

— Оставьте нас, – сказал он охранникам. Голос был ровным, вежливым, но в нём звучала неоспоримая команда. Охранники, обычно непробиваемые, молча развернулись и вышли, закрыв за собой дверь.

Незнакомец жестом пригласил меня сесть напротив. Я опустился на стул, ошейник жужжал на шее тихим предупреждением. Мужчина изучал меня несколько секунд, его взгляд скользил по моему лицу, впитывая страх, опустошение, следы бессонной ночи.

— Нил Вейл, – начал он. Его тон был вежливым. Он был, как врач, сообщающий тяжёлый диагноз. Без особой жалости, но и без жестокости. – Меня зовут Ардан Келл. Я представляю здесь... определённые интересы.

Он сделал паузу, давая мне возможность осознать его слова.

— Вы приговорены к смерти. Через... – он бегло взглянул на невидимый для меня хронопроектор на своём запястье, – семь минут вас должны ввести в Особую Камеру Сектора 7. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Но я здесь, чтобы предложить вам выбор.

Слово "выбор" прозвучало сюрреалистично. Какой может быть выбор у человека, которому жить осталось всего семь минут?

— Вариант первый, – продолжил Келл, сложив пальцы домиком. – Вы идёте туда, куда вас должны были отвести. Через несколько минут всё закончится. Быстро. Безболезненно. Как вам уже, я полагаю, объясняли.

Я молчал, сердце бешено колотилось где-то в области горла.

— Вариант второй, – его ледяные глаза зажглись едва различимым светом. – Вы соглашаетесь на участие в одном закрытом проекте. Эксперименте высокой степени риска и секретности.

Моя рука непроизвольно сжалась в кулак.

— Эксперимент?

— Суть проекта я раскрыть не могу. По крайней мере, до вашего согласия, – пояснил Келл. – Могу сказать лишь следующее: это связано с экстремальными условиями и новыми технологиями. Шансы на выживание... низкие. Очень низкие. — Он произнёс это с отстранённой точностью, как будто говорил о статистике чего-то совершенно безобидного. – Но они всё же есть. В отличие от первого варианта, где они равны нулю.

Он сделал паузу, давая мне переварить информацию.

— Если вы переживёте основные фазы эксперимента – а это, по нашим оценкам, потребует до шести стандартных месяцев, не считая времени на транспортировку – для вас проект будет завершён. Вы получите полную свободу. Новую, незапятнанную личность, подлинные документы, и... даже новое лицо.

Свобода? Новая жизнь? Это звучало как насмешка.

— Почему я? – вырвалось у меня хрипло. Голос был чужим.

Келл слегка наклонил голову.

— Ваш психологический профиль. Ваша... уникальная ситуация. Физические параметры. Вы нам идеально подходите. И ваше исчезновение не вызовет вопросов. Для мира вы уже мертвец, идущий на казнь.

В его словах была жуткая логика. Я был идеальным кандидатом: обреченный, никому не нужный, с сильной мотивацией выжить любой ценой.

Мотивацией... "Месть". Мысль ударила, как ток. Если я выживу... Если я стану другим человеком... Я смогу найти убийцу своей жены. Смогу отомстить за Елену. Это был не просто шанс выжить. Это был единственный шанс на правосудие.

Страх перед неизвестным экспериментом, перед вероятной мучительной смертью где-то в секретной лаборатории, схлестнулся с этим новым, яростным импульсом. С шансом.

— Что... что там будет? – спросил я, пытаясь прочесть что-то в его ледяных глазах.

— Как я и сказал, детали – после подписания, – ответил Келл. – Знание может повлиять на вашу психику уже на старте, что недопустимо. Выбор за вами, мистер Вейл. Камера смерти... или шанс. Маленький, но шанс.

Он достал из внутреннего кармана пиджака тонкий, гибкий, почти невесомый планшет. Касанием пальца активировал его. На экране засветился сложный юридический документ с бегущими строками мелкого шрифта. Внизу – три пустых поля: для скана сетчатки, отпечатка пальца и подписи.

— Боюсь, наше время ограничено, – мягко напомнил Келл, положив планшет передо мной. – Ваше решение?

Я посмотрел на документ. Слова сливались. Юридические термины, пункты о неразглашении, о полном принятии риска. Договор с дьяволом. Но дьявол предлагал единственную соломинку.

Мысль о Елене. Её грустная улыбка во сне. "Всё будет хорошо…" Ложь? Или... её послание мне? Кажется , я окончательно спятил... Шанс отомстить. Шанс стереть позорное клеймо. Пусть даже ценой адских испытаний и вероятной гибели. Её смерть не останется безнаказанной...

Я протянул руку. Ошейник жужжал. Я приложил большой палец к указанному месту на планшете. Легкий укол сканера. Затем наклонился, позволил лучу просканировать сетчатку. Миг ослепительной вспышки. Наконец, взял стилус, который выдвинулся из края планшета. Моя подпись – кривая, дрожащая – появилась в последнем поле: "Нил Вейл".

Ардан Келл едва заметно кивнул. На один крохотный миг его лицо обрело выражение глубокого удовлетворения. Он взял планшет.

— Рациональный выбор, господин Вейл. Добро пожаловать в Проект.

Он коснулся миниатюрного коммуникатора на запястье.

— Охрана.

Дверь мгновенно открылась. Появились те же двое охранников.

— Перевести субъект в Сектор Омега. Приоритет Альфа. Протокол "Молчание", – приказал Келл. Его тон снова стал безличным, командным.

Охранники шагнули ко мне, взяли под руки. Не грубо, но твёрдо. Ошейник по-прежнему жужжал, напоминая, что сопротивление бессмысленно.

Меня вывели в коридор. Дверь закрылась за нами, оставив Ардана Келла в той маленькой комнате с его тайнами. Мы пошли не в сторону камеры смерти, а глубже, в незнакомые, ещё более безликие и пустые коридоры тюрьмы. Давление ошейника не ослабевало.

— Эй, вы знаете, что это было? – прошептал я, обращаясь к ближайшему охраннику. – Что за Омега? Что за эксперимент?

Охранники молчали. Их лица были непроницаемы под забралами шлемов. Мы прошли очередной контрольный пункт, сканирующее поле пробежало по нам.

Тогда тот же охранник, не поворачивая головы, глухо пробормотал сквозь встроенный в шлем ретранслятор, так тихо, что я едва расслышал:

— Ты отсрочил свою смерть, приятель. Но как по мне... – он сделал едва заметную паузу, – ...лучше бы ты выбрал казнь...