Последний вождь вайясов. Часть 1. Дочь моего врага

Я должен рассказать вот о чём.

В году 3790 тсули, чужеземцы, впервые ступили на землю Детей Неба.

И впереди, и позади Детей Неба были Трое великих, они вложили храбрость и силу в сердца народа. Духи нашей земли не желали принять тсули с их богами. Не принесли им даров ни дух птиц, ни дух драгоценных камней, ни дух ягуаров, которые защищали народ вайясов.

По тысяче лет жили пришельцы. Им покорялось время и ветер, умели они находиться одновременно в разных местах и бросать молнии подобно грозовой туче...

Ветер и луна, годы и дни — всё следует своим путём, изменяется и проходит. Вся кровь притекает к обители своего покоя, а вся сила — к своему истоку. Так было отмерено и время Троих великих. Отмерено было время благостей Солнца и звёздных зрачков, откуда на Детей Неба взирали великие. Они были добры и милостивы, но время было сильнее их и назначило им уйти.

У Детей Неба были познанья и снадобья, у них не было распрей и злобы. Они не знали ни болезней, ни ломоты в костях. Ни злая лихорадка, ни боли в животе и груди не тревожили их. Они возносили хвалы Трём великим и радовались Солнцу и красоте земли, слушали звуки флейты и барабанов. Была пряма осанка Детей Неба, ни перед кем не склоняли они головы, украшенные перьями орла.

Но пришли тсули — и сокрушили всё. Они научили нас страху, они губили цветы, чтобы высосать из них жизнь и прибавить к своей. Они убили Цветок Солнце, превратив его в пепел.

И множество цветов покрыло землю красными лепестками.

Исчезли жрецы, учившие нас добру и почитанию богов. Настало иное время и принялось властвовать. И явилось началом нашей смерти. Без жрецов и вождей, без познаний и отваги в сердце, без стыда и почитания богов — всё уравнялось. Не стало ни великой мудрости, ни власти слова, ни поученья вождей. Лишь грубая сила да чужие боги властвовали на нашей земле.

Тсули пришли, чтобы погубить Солнце и посеять среди нас тоску. Мы остались одни, без наших богов, и дети наши утратили нашу землю.

3816 год, весна.

Восточный Эргеньяр, 

поместье арди Густаво де ла Серда

В тёмный предрассветный час, когда все обитатели поместья ещё спали, негромкий, осторожный стук в окно нарушил сонную тишину и заставил Исабель вынырнуть из беспорядочных сновидений.

С трудом разлепив глаза, она приподнялась на локте.

В маленькой комнате царил полумрак, и все предметы ещё имели ту таинственность, которая бывает им свойственна только ночью или в предутренние часы. Лёгкий сквозняк, проникавший сквозь закрытые ставни, заставлял чуть подрагивать кружевные занавески на окне, — в точности так, как бывало в детстве, когда Исабель ещё никуда не уезжала. От этого, а ещё от сонной тишины вокруг, непреодолимо потянуло снова спать.

Но едва голова Исабель коснулась мягкой подушки, стук повторился вновь, уже громче и настойчивей.

Пришлось со вздохом откинуть одеяло, под которым было так уютно лежать, и спустить ноги на пол, а после, путаясь в длинной ночной рубашке, босиком перебежать к окну. Пока Исабель возилась в темноте со ставнями, снаружи опять постучали, — резко, отрывисто и зло.

«Богиня, так он перебудит весь дом!» — с досадой подумала Исабель.

Наконец, ставни распахнулись, и в лицо ей хлынула утренняя прохлада и вкусный аромат свежести и влажной листвы.

Девушка зажмурилась от удовольствия, вбирая знакомые запахи полной грудью, и широко зевнула, прикрывая ладонью рот.

— Эй, поторопись! — послышался нетерпеливый окрик. — Собирайся, если хочешь ехать со мной, а нет — проваливай дрыхнуть дальше!

Внизу гарцевал на вороном коне Фелисьяно — единокровный брат Исабель, с которым вчера условились, что он возьмёт её на прогулку к плантации.

В сущности, тем вечером они и познакомились, поскольку брат всю свою жизнь прожил в Альсидорском королевстве за морем, и сюда приехал года три назад, а сама Исабель только вчера вернулась из пансиона при обители святой Терезии, где обучалась, под надзором строгих сестёр, вместе с другими благородными девочками.

Арди Фелисьяно был красив и строен, с блестящими чёрными кудрями, спускавшимися до плеч, и с синими пронзительными глазами. Старше Исабель на семь лет, он уже смотрелся молодым мужчиной, и оттого, должно быть, глядел с обидной снисходительностью, кривя чувственные губы под короткими усиками: девчонка!

Ощутив, что краснеет, она независимо вздёрнула подбородок, отвечая брату не менее насмешливым взглядом. Откинула назад мешавшие пряди волос — и с наслаждением потянулась, прогибаясь, словно кошка… и прекрасно понимая, что при этом её небольшая крепкая грудь приподнялась и выдвинулась вперёд.

Пусть смотрит! Зная при этом, что все эти прелести будут принадлежать однажды другому. Кому угодно, но только не ему! Потому что у них — одна кровь, один род, одна семья… чего бы там ни воображал себе этот ухмыляющийся наглец.

— Сейчас, подожди! Оденусь и выйду, — сказала она с достоинством.

— Давай быстрее! — скривился Фелисьяно. — Если будешь копаться — уеду один, а ты рыдай здесь в подушку.

Исабель лишь фыркнула на это и, захлопнув ставни, принялась собираться.

Первым делом она зажгла свечу от лампады в молельне — маленькой смежной комнатке, где, увитый цветами, висел образ Богини Милосердной. Затем, вернувшись в спальню, прошлась костяным гребнем по волосам и, туго перехватив их лентой, принялась торопливо рыться в сундуках.

Присланное тёткой из Альсидора парадное платье с пышными юбками и жёстким воротником Исабель сразу отложила в сторону. Она терпеть не могла чёрный цвет, к тому же, чтобы облачиться в подобный наряд, пришлось бы разбудить горничную, а там, чего доброго, проснулась бы и сестра Леонтия...

Зачем только настоятельница приставила к ней эту старую мымру? Можно подумать, Исабель и без её наставлений не знает, как следует себя вести благовоспитанной девушке! Беда только, эта благовоспитанность иногда так же мешает жить, как и корсет — свободно дышать. Вот как сейчас.

Разве прилично благоразумной барышне ехать на уединённую прогулку с малознакомым мужчиной без сопровождения горничной или дуэньи? Даже если этот красавчик — сын отца от первого брака...

«Ничего, никто и не узнает, — решительно успокоила себя Исабель. — Когда все на веранде соберутся к утреннему чаю, я уже вернусь и выйду из своей комнаты как ни в чём не бывало».

Она наконец отыскала в одном из сундуков широкую красную юбку и свободную белую рубаху, украшенную на манжетах и у ворота простенькими кружевами.

Конечно, неказистый наряд и, по мнению отца, дочери знатного кабальеро не пристало носить одежду, похожую на платье служанки. Но зато всё это не стесняет движений и можно надеть самой, не прося ни у кого помощи, как и затянуть на себе шнурованный корсет. Поверх него вокруг талии Исабель обернула несколько раз широкий кушак, а затем набросила на плечи шерстяную мантилью, чтобы в поездке не стучать зубами от холода. Ночи здесь, в саванне, довольно прохладные, это она помнила хорошо.

Так, что ещё? Конечно, мягкие сапожки с блестящими пряжками; отец подарил их как раз для верховой езды. Теперь задуть свечу — и в путь, через окно.

Широкая плотная юбка и с ней мантилья так и норовили зацепиться за все выступы подоконника, но Исабель всё же справилась и вскоре спрыгнула вниз, на мягкий песок, устилавший внутренний двор.

Фелисьяно ждал её у каменной арки, увитой цветами и плющом, и держал в поводу двух осёдланных лошадей.

— Ну и копаешься же ты! Я чуть было не уехал один. На, держи! — протянул он Исабель поводья рослой серой кобылы. — Сама залезешь или подсадить?

Исабель оценила расстояние от земли до спины лошади. Высоковато будет...

— Подсади, пожалуй...

Она не успела договорить, как сильные руки брата подхватили её, будто пушинку, — и забросили в седло. Исабель лишь только ойкнула.

Очутившись на спине лошади, она перекинула ногу через луку седла и, быстро разобрав поводья, послала кобылу следом за конём Фелисьяно. Брат, как искусный наездник, взлетел в седло на ходу и сразу направил вороного к выходу со двора.

Они проследовали шагом мимо построек и домиков прислуги, стараясь, чтобы стук копыт не слишком громко разносился вокруг. Зато, когда выехали на широкую утоптанную дорогу, ведущую к кукурузным полям, оба, не сговариваясь, пустили лошадей рысью.

Исабель сидела в седле по-мужски, но широкая длинная юбка хорошо прятала ноги, открывая взгляду лишь сапоги, и вместе с мантильей стелилась сзади по крупу кобылы.

Правда, сестра Леонтия наверняка сочтёт такую посадку недопустимой для порядочной девушки. Благовоспитанная барышня, по её мнению, должна и может ездить только в дамском седле, а ещё приличнее — и вовсе в карете.

Исабель тихонько фыркнула — и выслала лошадь вперёд.

Пускай Фелисьяно догоняет!

Топот копыт гулко разнёсся в утреннем воздухе, рванувший навстречу ветер заиграл выбившимися из причёски прядями волос, бросил в лицо такие знакомые запахи… Горьковатые травяные, резко одуряющие — многочисленных ночных цветов.

В саванне была весна… Нет, не так: не была — бурлила! Сейчас, в утренних сумерках, все краски и оттенки смазались, но это лишь до тех пор, пока не начнёт рассветать по-настоящему. И тогда яркая зелень и сочные, насыщенные цвета ошеломят и потрясут, заставляя с детским восторгом находить всё новые оттенки в этой буйной, полузабытой за годы, но такой родной весенней саванне...

Фелисьяно нагнал её за поворотом дороги, у развилки.

— Чего мчишься, как ошалелая? Потеряешься, а мне за тебя отвечать, — даже выговаривая ей, он никак не мог оставить этакого превосходительного, вальяжного тона, из-за чего Исабель едва сдерживалась, чтобы не показать брату язык. — Куда сегодня поедем? На плантацию — или, может, на пастбище к мустангам?

Исабель задумалась, придержав кобылу.

Вчера, при отце, брат ни словом не обмолвился о таком варианте прогулки. Речь шла только о том, чтобы проехать по дороге между полями кукурузы и тростника и понаблюдать за работами на них. Теперь же он предлагал отправиться совсем в другую сторону — туда, где паслись разводимые на продажу лошади, основной источник прибыли семьи. Разумеется, отец не одобрил бы подобной затеи, ведь пастбище с полудикими мустангами — совсем не подходящее место для прогулок.

— Ну же, решайся! — подначивал меж тем Фелисьяно. — Кукурузу и тростник всегда можно посмотреть, а табун скоро перегонят на дальние пастбища. Вряд ли ты осмелишься поехать туда, говорят, на границе земель неспокойно. Дикари аррамара опять подняли головы, издают свои кошачьи вопли и потрясают топорами… А знаешь, у кобыл как раз сейчас такие милые жеребята! Я мог бы тебе показать парочку особенно славных, но если ты трусишь...

— Ладно, уговорил! — решительно тряхнула головой Исабель. — Только обещай, что ничего не скажешь отцу.

— Буду нем как рыба! — ухмыльнулся брат и, развернув своего вороного, направил на другую дорогу.

Теперь Исабель не мчалась вперёд, а следовала почти рядом, её кобыла приотстала от коня Фелисьяно на полкорпуса. Здесь начинались малознакомые для неё места, и она пыталась запомнить дорогу, одновременно любуясь открывавшимся пейзажем.

Заросли акаций сменялись кактусовыми рощами на фоне травяного моря, вдали громоздились Красные скалы, похожие на причудливые крепости, а позади, далеко на севере, маячили в сизой дымке хребты Аррамарских гор.

Но вот посреди травы и цветущих кактусов появился живой рыжий остров из крепких подвижных тел, хвостов, морд и множества ног. Вначале лошади казались маленькими, словно бы игрушечными, но по мере того как расстояние до них уменьшалось, кони стремительно росли в размерах, — и вот уже Исабель обнаружила себя и брата в центре рассеянного по пастбищу табуна.

Её охватила невольная робость при виде стольких прекрасных и сильных созданий, которые в состоянии были одним ударом копыта покалечить самого крепкого человека. Этому благоговению ничуть не мешало то обстоятельство, что она сидела на спине одного из них. Исабель не раз приходилось слышать рассказы о том, как могучий табун подхватил и увлёк в своём беге зазевавшуюся всадницу, и только смелое вмешательство кавалера девушки спасло несчастную от гибели под копытами.

— Что, струсила? — усмехнулся брат, заметив её робость. — Это тебе не крестиком в обители вышивать! Ездить на таких красавцах могут только мужчины.

Исабель нахмурилась, подбирая слова для достойного ответа, но Фелисьяно уже заговорил о другом.

— Помнишь, по дороге я обещал показать жеребят? Они здесь, в загоне. Как знал, что мы поедем сюда, и велел отловить их ещё с вечера. Езжай за мной!
***

Исабель послушно последовала за ним — и вскоре в самом деле увидела небольшой загон из жердей, в центре которого жались друг к дружке четверо хорошеньких жеребят. В их больших детских глазах застыл испуг, малыши тревожно прядали ушками и беспокойно переставляли тонкие стройные ножки.

— Они голодные! — воскликнула Исабель, и с упрёком посмотрела на брата. — Сейчас же отпусти их! Бедные малютки!

— Ну вот ещё! — хохотнул он. — У них трава под ногами, пусть едят. Не помрут с голоду. Вон, видишь того тёмно-гнедого? Спорю на что угодно — из него вырастет настоящий вороной красавец!

Она в раздражении передёрнула плечами — и отъехала от него подальше. Спешившись, Исабель привязала кобылу к большому кусту и неторопливо прошлась раз-другой вдоль зарослей акации.

Брат тоже спрыгнул с коня и вскоре присоединился к ней, как будто не замечая, что она рассержена.

— Ладно, хватит тебе дуться. Я ещё не всё тут показал. Глянь-ка туда! — С этими словами он ткнул пальцем на просвет в зарослях. — Во-он, смотри хорошенько. Видишь там блестящую полоску на западе, вроде серебряной тарелки? Это большое озеро, куда мы гоняем лошадей на водопой. Хочешь посмотреть на него поближе?.. Ходят слухи, где-то в окрестностях есть заброшенное святилище дикарей. Вот бы его найти, а? Небось, нам золотишко бы пригодилось в хозяйстве… А, как ты думаешь?

Исабель опять не успела ничего ответить.

Пока она всматривалась вдаль, заслонив ладонью глаза, Фелисьяно шагнул ближе.

Его руки внезапно обхватили её за талию, а губы уверенно и нагло приникли к её губам — крепким, одуряющим, совершенно не братским поцелуем.

От неожиданности Исабель сперва испугалась и жалко трепыхнулась в кольце его непрошеных объятий. Но следом к ней пришло осознание бесстыдства и противоестественности этого поцелуя, и одновременно — жгучая злость.

Исабель яростно толкнула брата в грудь. От гнева у неё даже перехватило дыхание.

— А ну отпусти сейчас же, ты что, спятил?! — она рванулась из его наглых рук, точно из силков, извиваясь и брыкаясь. — Не смей меня целовать, я же тебе сестра!

— Какая ты мне сестра, — ухмыльнулся он противно, — твоя мать нагуляла тебя от кого-то на стороне. Отец и я черноволосые, а ты — белобрысая!

— Что-о?.. Да как ты смеешь так говорить о моей матери?! — в исступлении закричала Исабель и попыталась его ударить по лицу. — А ну-ка, сейчас же убери от меня руки! Слышишь, гад?.. Я всё расскажу отцу!

Фелисьяно легко отклонился от удара и перехватил её запястье, а второй рукой продолжал удерживать за талию, прижимая к себе. Его пальцы больно впивались в бок, а гаденькая усмешка сводила Исабель с ума, вызывая в душе кипучую ненависть.

— Никто тебе не поверит, — Негодяй явно наслаждался своей властью над ней. — Ты мне не сестра, и никогда не будешь ею. Я не позволю, чтобы отец дал наследство приблудной девке со стороны. Но, если будешь моей — так и быть, разрешу выделить тебе долю… Ну же, не рыпайся, будь хорошей девочкой!

Исабель на мгновение замерла, глядя ему в глаза.

Внезапное превращение высокомерного старшего брата в циничного подлеца показалось ей на мгновение жутким сном, из тех, от которых просыпаются с истошным криком.

Было трудно поверить, что всё это происходит на самом деле. Сердце бешено колотилось, а ноги мелко дрожали от испуга.

«Соберись! — приказала она себе. — Ты — де ла Серда!.. Здесь никто не придёт на помощь, значит, нужно рассчитывать только на себя. Негодяй всё хорошо рассчитал, а я, как последняя дура, ему поверила. О Богиня, пожалуйста, помоги!»

Исабель гордо вскинула голову, хотя в глазах уже начинали закипать злые слёзы отчаяния.

— Не дождёшься, урод! — крикнула она в лицо брату. — Только тронь меня, и я тебя убью! — И сама поняла, как беспомощно, по-детски это прозвучало.

Фелисьяно рассмеялся и мазнул ладонью ей по лицу.

Это явилось последней каплей. От унижения и гнева Исабель совершенно перестала соображать, что делает, и в исступлении укусила его за ладонь.

Зашипев, братец отдёрнул руку и выругался, слизывая выступившую кровь.

Теперь он удерживал Исабель только левой рукой, и это давало надежду на освобождение.

Отчаянным рывком она вывернулась из его захвата — и бросилась прочь, туда, где оставила свою кобылу...

Далеко убежать ей не удалось.

Фелисьяно тут же её настиг и, коварно сделав подножку, заставил потерять равновесие.

Исабель неловко рухнула в траву, а её враг навалился сверху, придавив всей тяжестью и не давая ей выскользнуть.

Она забилась, пытаясь его столкнуть или ударить, но он тут же перехватил оба её запястья одной рукой, а второй грубо схватил за лицо, больно сдавив щёки пальцами.

— А ты горячая, люблю таких!.. Ну, показала свой нрав, и будет… Всё равно станешь моей, никуда не денешься! — И негодяй снова приблизил к ней губы, желая повторить поцелуй.

В отчаянии Исабель зажмурилась, взмолившись про себя Богине Милосердной, всё видящей Матери сущего, — и давно сдерживаемые слёзы выступили на глазах, пеленой застилая всё вокруг...

И словно в ответ на её молитву где-то рядом раздался неясный шорох, а затем руки Фелисьяно разжались и соскользнули с её тела, а сам он неподвижно замер, уткнувшись лицом в траву.

Исабель приподнялась на локте — и встретилась взглядом с худощавым, обнажённым до пояса молодым вайясом. Блестящие чёрные волосы спускались у него ниже плеч, а тёмные неулыбчивые глаза на смуглом лице смотрели внимательно и насторожённо.

Некоторое время Исабель и вайяс смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Затем незнакомец шагнул вперёд, протягивая к ней руку.

Исабель попятилась, собираясь завизжать от ужаса. Ей сразу пришли на ум дикари аррамара, о которых недавно толковал брат. Что, если сейчас её схватят и, бросив поперёк лошадиной спины, увезут неведомо куда?

— Тихо! — произнёс парень хрипловатым шёпотом. —  Куайнциль не причинит тебе вреда. Белая девушка не должна его бояться, ибо он — раб её отца. Разве твои глаза так плохи, что не видят на нём ошейника?.. Но нам нельзя оставаться здесь. Этот человек скоро очнётся. Куайнциль обезвредил его лишь на время.

Приглядевшись, Исабель в самом деле увидела на смуглой шее вайяса тёмную полоску магического ошейника. В отличие от настоящего, такой ошейник не натирал кожу раба и не причинял неудобства, но и не позволял бежать: испускаемые артефактом магические импульсы указывали местонахождение беглеца, где бы тот ни находился. Да и наказать нерадивого раба было легко: достаточно лишь прикоснуться к ошейнику особым жезлом, чтобы несчастного заставила корчиться сильная боль во всём теле.

— Раб моего отца? — повторила она услышанное от вайяса. — Но почему ты вступился за меня? Как твоё имя?

Вместо ответа он покачал головой, вновь протягивая руку.

— Нам нельзя говорить здесь. Пойдём со мной, я отведу тебя в безопасное место.

Наверно, надо было закричать, позвать на помощь, или как там поступают в таких случаях нервные барышни? Уж точно не так, как сделала Исабель: она просто дала парню взять себя за руку и увлечь за собой.

В её оправдание можно было сказать лишь то, что лицо раба показалось ей смутно знакомым. Как будто она уже однажды видела и этот гордый взгляд, и это скуластое узкое лицо… Но где и когда — память об этом упорно молчала.

Вайяс уверенно повёл её через проход в зарослях акаций по неширокой тропе, проложенной животными, которая привела прямиком к краю большого оврага. По крутым склонам его росли колючие кусты и карликовые деревца, а внизу, по каменистому дну, струился прозрачный ручей.

Заглянув за край, Исабель ощутила лёгкое головокружение, ей показалось, что склоны слишком отвесны, чтобы по ним спуститься.

Её спутник взглянул на неё и ободряюще сжал руку в своей.

— Не бойся. Вставай на тропу. Если нога заскользит — хватайся за кусты, их стволы прочны и лишены колючек, а корни крепко держатся за землю. Ступай за мной!

И он первым стал спускаться по узкой тропке, протоптанной, видимо, дикими животными. Чуть помедлив и подобрав подол юбки, Исабель решилась последовать за ним, хотя и боялась оступиться и полететь вниз.

Примерно на половине спуска на пути оказался провал. Наверно, здесь в своё время прошёл оползень и снёс часть тропы, и теперь тут зияла продолговатая впадина, тянувшаяся вниз по склону.

Молодой вайяс перескочил эту преграду, словно бы и не заметив, но для Исабель расстояние было порядочным.

Она остановилась, с сомнением глядя то перед собой, то на дно оврага, где торчали, словно зубы, острые валуны. Рискнуть перепрыгнуть — или всё-таки не стоит, особенно с её-то длинным подолом?

Её спутник оглянулся и, заметив эти колебания, шагнул к ней, подавая ладонь для поддержки.

— Держись за мою руку — и прыгай! Прыгай, ничего не бойся. Куайнциль не позволит госпоже упасть.

Это было сказано таким уверенным тоном, столько слышалось в этих словах чисто мужского покровительства и силы, что Исабель, закусив губу, послушно оперлась одной рукой о протянутую ладонь, а другой подобрала повыше подол юбки. Немного помедлила, собираясь с духом, а затем, набрав в грудь воздуха, с силой оттолкнулась ногами — и прыгнула.

Уже в прыжке сильная ладонь вайяса резко дёрнула её вперёд, помогая преодолеть впадину до конца и, хотя Исабель всё-таки оступилась одной ногой и заскользила вниз, другая его рука тут же обхватила за талию и втянула на край тропы.

Несколько мгновений они стояли довольно тесно друг другу, переводя сбитое дыхание.

Затем вайяс отстранился и, молча кивнув следовать за ним, стал продолжать путь.

Теперь идти было гораздо легче: спуск становился более пологим, да и сама тропа слегка расширялась, так что можно было немного расслабиться. Правда, ненадолго, ибо на дне оврага громоздились валуны, и подошвы сапог Исабель заскользили по их гладкой, обкатанной поверхности. К тому же, при попытке перепрыгнуть с одного на другой некоторые из каменных глыб угрожающе покачивались.

Хотя её спутника это, казалось, ничуть не смущало: он легко переносился с одного валуна на другой — так, словно имел за спиной невидимые крылья. Кошачьей гибкости и ловкости вайяса, умению неизменно сохранять равновесие можно было лишь позавидовать.

Заметив затруднение Исабель перед очередным валуном, он вернулся к ней — и, по-прежнему не говоря ни слова, взял за руку, ободряя взглядом и увлекая за собой.

Крепкая рука в её руке, внимательные тёмные глаза на смуглом лице, — всё это уже было когда-то давно… Или, может быть, во сне?

Но вот овраг сделал крутой поворот, его склоны стали ещё выше и неприступнее, бросая густую тень на бегущий по дну ручей. И это было как нельзя кстати, потому что взошедшее солнце начинало припекать, а в воздухе заплясали назойливые мухи.

Здесь вайяс выпустил её руку и, присев на корточки возле журчащего потока, омочил водой лицо.

Чуть помедлив, Исабель устроилась рядом и тоже умылась, а после, опустив руки в прохладную воду, стала наблюдать, как быстрое течение проносило мимо мелкие листья и щепки.

Некоторое время оба молчали, наверно, каждый думал о своём.

Налетавший ветер шелестел ветвями кустов, растущими на склонах оврага и гнал мелкую рябь по воде. Неподалёку перекликались скрипучими голосами попугаи, свистели и пищали в зарослях какие-то мелкие пичуги. И ото всего этого было так хорошо, и так пронзительно жаль текущего мгновения, что Исабель хотелось не то плакать, не то обнять в восторге весь мир...

Украдкой взглянув в лицо своему спутнику, она неожиданно встретилась с ним глазами — и в смущении потупила взор. Молчание становилось напряжённым, как натянутая до предела струна.

— Спасибо, что избавил меня от… От внимания брата, — скомканно поблагодарила Исабель, глядя на плывущие по ручью мелкие листья. — Я очень признательна… Надеюсь, тебе не попадёт за это?.. Как тебя зовут?

— У белой девушки короткая память, — медленно проговорил вайяс. — Она забывает быстрее, чем ветер заносит песком следы.

Его ответ поверг её в недоумение. Неужели они вправду могли когда-то видеться?

Нахмурясь, она вглядывалась в черты сидевшего перед ней парня, пытаясь его вспомнить, узнать...

— Белая девочка часто играла одна в саду, — подсказал вайяс хрипловатым голосом. — У неё была большая, красивая книга с нарисованными зверями и птицами. Однажды белая девочка оставила её на скамейке у фонтана, и книгу нашёл Куайнциль. Но тебе это очень не понравилось...

При этих словах память Исабель словно озарило молнией; образы прошлого вспыхивали перед её внутренним взором, сменяясь, будто цветные картинки в калейдоскопе.

Чёрные волосы, карие внимательные глаза. Смуглое лицо, которое тогда умело весело улыбаться...

Большая толстая книга, порванная в усилиях отнять друг у друга. Плеть, просвистевшая над его спиной, но встретившая её руку. Боль, как огнём обжёгшая Исабель. Её собственный крик, в котором смешались слёзы и гнев…

Развесистое дерево, на которое лазили они оба. Крепкая рука мальчишки в её руке, белые зубы, сверкающие в улыбке… Детская клятва помнить, несмотря ни на что.

Как она могла забыть? Как умудрились сёстры в обители отнять эти воспоминания?!

— Хуанито! — прошептала Исабель, неверяще глядя в лицо вайяса, и зажмурилась от переполнявшего её волнения. — Ты — Хуанито?! Не может быть...

Он пожал плечами.

— Что же в этом странного? Белая девушка вернулась в свой дом. А я по-прежнему раб твоего отца. Вот и всё.

— Нет, не всё… — Она потрясённо смотрела на него, силясь запомнить, вобрать всей душой его новый образ: взрослого хмурого парня с крепким жилистым телом, в котором уже невозможно было разглядеть прежнего смешливого мальчишку. Её друга детства...

Новый Хуанито завораживал гордой статью, смущал своим присутствием. Хотелось дотронуться до его обнажённой груди, и в то же время она не смела её рассматривать. Он стал мужчиной… Настоящим, красивым мужчиной, с орлиным профилем и сильными мускулами. О таком можно мечтать, в такого она могла бы влюбиться…

— Расскажи, как ты жил здесь. Без меня...

Вместо ответа Хуанито покосился через плечо на край обрыва, откуда выглядывало солнце.

— Хорошо, но давай перейдём вон туда. Тут нас могут заметить.

— Заметить? Кто?

— Надсмотрщики, — Он криво усмехнулся. — Если увидят, что Куайнциль ушёл и не смотрит за табуном… Вряд ли госпожа отведёт от него плети, как тогда, в детстве.