Последняя царица. Начало

15 декабря 2004 г., Москва

Кабинет пропитался тишиной, густой, как настой полыни. На полке между потрепанным томом «Анатомии» Гайворонского и портретом покойного мужа в золоченой раме пылился кристальный шар — сувенир от пациента-цыгана. 

«Видишь будущее?» — смеялась тогда Елена. Теперь шар казался насмешкой. 

— Ох, Ленка, — тяжело вздохнул Андрей Федорович, старый друг, хирург-онколог, вертя в руках карандаш. Его пальцы дрожали, будто впервые держали скальпель. 

— Хватит церемоний. Глиобластома? Четвертая стадия? — Она откинулась в кресле, сплетя на груди руки — привычный жест, которым останавливала панику родственников пациентов. 

— Как ты…

— Я врач с семидесятилетним стажем. Сама, конечно, уже двадцать лет как не оперирую, но консультации до сих пор просят. Как и у тебя. — Елена щелкнула пальцами, словно перелистывая невидимую книгу. — «Средняя выживаемость — четырнадцать месяцев при лечении. Без химиотерапии — два». Ты ведь не предложишь мне химию? У нас на дворе, конечно, второй год третьего тысячелетия от Рождества Христова, но наука до излечения рака мозга еще не доросла. Хотя весь прошлый век скакала семимильными шагами.

Старый друг сглотнул, кивнув на снимок МРТ:

— Два месяца. Но ты же не из тех, кто сдается. 

— Нет. — Она встала, опираясь на резную трость с набалдашником в виде змеи. — Я из тех, кто ищет цель. Даже если это последний бой. 

Андрей вдруг ухмыльнулся, вспомнил тот случай, когда им в госпитале приходилось работать при свете фонарика, и при керосинке, и даже при свечах. В войну всякое бывало. 

— Тогда слушай, Ленка-пенка. — Андрей назвал ее так, как когда-то в юности они с лучшим другом называли подругу на рабфаке, а потом уж и в медицинском. Жизнь промелькнула длинная, Ленка тогда из двоих влюбленных пацанов выбрала Петьку и не прогадала… а он на всю жизнь остался лучшим другом для обоих. — Я помню, ты ж была помешана на петровской поре, все ахала, вот бы туда антисептики да методику. Представь, что готовишься стать… попаданкой. Помнишь, мы читали что-то такое? Ты всегда была любительницей фантастики. Выбери эпоху. Живи ею. Тогда и помирать, глядишь, не страшно будет. 

— Попаданкой? — Елена Федоровна фыркнула, поправляя седую косу. — Ты предлагаешь мне заняться самовнушением? Вместо того чтобы плакать и писать завещание, поиграть в альтернативную историю? 

— А почему нет? Вместо того чтобы умирать два месяца бесполезной старухой, будешь жить. Ты ж со своей гипермнезией можешь запомнить все что захочешь. Тем более теперь у нас еще и этот есть… сеть эта. Интернет вроде. Там разного можно найти. Ну и справочники никто не отменял. Вот и набей себе в голову все, до буковки и картинки. Даже несмотря на… — Он махнул рукой и выразительно скосил глаза на снимки МРТ. — Кроме того, многие исследователи утверждают, что если заставить мозг работать до последнего, то он медленнее сдается болезни. Глядишь, и три-четыре месяца протянешь. Причем это будут насыщенные и интересные три-четыре месяца. И да, если ты захочешь по-настоящему внушить себе эту мысль, уж ты сможешь. Что я тебя, первый день знаю?

Елена подошла к окну. За снежной завесой чернели стены Новодевичьего — там, под плитами Смоленского собора, покоилась ее тезка. Еленой жена Петра стала в постриге, но это сейчас неважно. 

— Это ты здорово придумал, Андрюш, — обернулась она, и в ее голосе зазвучал стальной оттенок, знакомый всем, кто хоть раз видел ее в операционной. — Никогда не сдаваться — это же интересно! Ты поможешь мне с архивами, я составлю план. 

— План? 

— Чтобы выжить в те века, доктор, нужно знать больше, чем как пускать кровь пиявками. — Она ткнула тростью в стопку книг на столе. — Языки, допустим, у меня кое-какие есть, архаичные формы подтяну на основу. Еще травы, политика, физика, механика… из прикладного. Все возможные мемуары соотечественников, картотека современников, чтобы хоть примерно представлять, кто на что способен. Продумать, как приспособить знания и технологии века нынешнего к веку ушедшему. И как не попасть на плаху, если царь Петр узнает, что его жена говорит о микробах. 

 — Другое дело! — улыбнулся Андрей. — Любая помощь. У меня есть парочка благодарных пациентов в государственном архиве, в Ленинке и в историческом музее. 

 — А у кого их нет? — фыркнула старая женщина и налила им обоим свежего чаю. — Не просто так, считай, девяносто с лишком лет протянули в своем уме и при пациентах. Шутка ли, в медицине мы с тобой, Андрюшка, прошагали от щипаной корпии до последних антибиотиков. И военный опыт имеем, и мирный. Уже и помирать-то не обидно, по правде говоря. Но и побороться охота, так даже интереснее. Я ж там буду этой, прости господи, Мери Сью. Бабка в теле молодухи, с девяностолетним опытом, с фотографической памятью и полной головой знаний из будущего. Вот где разгуляюсь!

 — Где ты таких слов-то нахваталась? — улыбнулся старый друг. — Опять на сайт с графоманией лазила? Вот-вот, точно, там про попаданцев чего только не пишут. Но в петровские времена пока не было вроде. Первая пойдешь. 

Вот так и повелось у них каждый вечер за чаем встречаться и обсуждать будущее в прошлом. Почему бы нет? Не про глиобластому же разговаривать двум хирургам с огромным опытом. За жизнь наговорились.

 — Доля бабская в те века понятна: дома сидеть, детей рожать, — посмеивалась Елена, наливая свежего чайку в две чашки. — Это тебе не в цари попадать или, на худой конец, в генералы. Да хоть в крестьянина — при Петре и такой мог умом выслужить дворянство. Прогрессорствуй хоть с утра до вечера. А вот баба… ну да тем интереснее. 

 — Не хочешь, значит, в мужика попадать?

 — Тьфу, прости господи, ты как скажешь. Нет уж. Меня моя женская доля девяносто с хвостиком лет устраивала, и менять ее не желаю. И для царицы дел найдется столько, только успевай отмахивайся. Но от парня из наших рядом не отказалась бы. Вон ты, хрыч старый, тоже на ладан дышишь, чем не второй попаданец? Хоть бы и в Лопухина какого-нибудь, братьев у царицы достаточно.

 — Угу, пока их царь-батюшка не проредил. Ну спасибо, дорогая, за перспективу. Одного четвертовали, другого на дыбе изломали так, что сам помер. Третий сидел как мышь под метлой, пискнуть боялся.

 — Ладно уж, мышь с перспективой. Так мы им и дались, если что. Зубы обломают. 

 — Спасибо, дорогая, еще раз за то, что ты в меня веришь, но я еще поживу, пожалуй, при теплом клозете и центральном водопроводе. 

Их смех наполнил комнату, словно отгоняя тяжелую тень болезни. Постепенно маленькая двушка в центре превратилась в настоящий лабиринт эпох. Каждый вечер они встречались за чаем, превращая квартиру в хранилище знаний: старинные карты соседствовали с современными справочниками, пожелтевшие от времени письма лежали рядом с распечатанными статьями из интернета.

На кухонном столе рядом с чашкой остывшего кофе лежала карта старой Москвы, испещренная пометками: «Аптека на Никольской, 1702 г.», «Травница Марфа — снотворное из мака». На полу в ореоле настольной лампы сияла репродукция «Утра стрелецкой казни».

— Валиум, восемнадцатый век, — бормотала старая женщина, заполняя тетрадь. — Рецепт…

Внезапно в висках застучало. Боль была острая, как игла. Елена схватилась за стол, смахнув на пол пузырек с таблетками. 

— Нет, — прошипела она, впиваясь ногтями в дерево. — Не сейчас. Я должна… 

Она закрыла глаза, вызывая в памяти строки из учебника: «”Глиобластома разрушает нейронные связи”. Но я не пациент. Я — врач. Я контролирую…» 

На полу среди рассыпанных таблеток белел листок с ее же почерком: 

«1. МЕДИЦИНА!!!

2. Для успешной войны нужны три вещи: деньги, деньги и деньги.

3. Если не…»

Елена отдышалась, подняла листок, разгладила скомканные края. 

— Никаких «если», — сказала она вслух. — Должно получиться, и точка.

За окном завывала метель, в висках болезненно стучало, но ей уже было все равно. Она достала старинный пергамент — копию письма Петра к Евдокии: «Жить вместе не изволю…»

— Посмотрим, товарищ царь, — прошептала Елена, обводя строку алой ручкой, — кто чего не изволит и куда пошлет. 

Боярышня:

 — Парашка! С ума сошла! — Женский крик звенел в темноте. 

 — Держись. — Заледенелые губы едва шевелились, руки свело, но она продолжала яростно тянуть мальчишку за мокрый ворот из полыньи. 

— Боярышня! Ахти… да не стойте, ироды, спасайте боярышню! На пузо, олух, да тащи от полыньи!

Крики то приближались, то становились дальше и глуше. Холодно… как холодно…

Сначала была только тьма, густая, как смола. Потом — странная легкость в теле, будто с нее сняли почти вековой груз.

«Глиобластома... Кажется, Андрей застал очередной приступ и вызвал скорую…» — мелькнуло в сознании.

Но нет. Это не больничная палата.

Елена (или уже не Елена?) открыла глаза и подняла руки к лицу. Ого…

Узкие ладони с тонкими пальцами, уже не детские, но еще не девичьи. Что еще? Если чуть повернуть голову… ага. Темно-русые волосы, заплетенные в ночную косу, пахли травами. Тело немного ломило, но не так, как она привыкла в старости, а от лихорадки — странное ощущение, давно забытое и даже будто приятное. В нем чувствовался запас сил, о каком старуха в свои годы уже и не мечтала.

Было жарко и очень мягко — Елена утопала в огромной перине, укрытая еще одной такой же сверху. В горле першило, хотелось чихнуть.

Простуда обыкновенная. Температура чуть повышенная, судя по ощущениям.

Но где она? Что за черт… Неужели получилось?! Да быть не может! Но и для предсмертной галлюцинации слишком реально.

Комната была низкой, с маленькими волоковыми окошками, с разноцветными слюдяными вставками в свинцовом переплете. В углу киот с потемневшими иконами, на стене — расшитый полог. Воздух пах дымом, воском и чем-то давно забытым. Может, прабабушкиной печкой, оставшейся так далеко в памяти, что зрительные образы стерлись даже при ее гипермнезии? 

— Прасковьюшка, — раздался за дверью мягкий голос. — Проснулась ли?

Прасковьюшка?!

В памяти всплыли обрывки: «Евдокия Лопухина... при рождении Прасковья...»

— Да... — попыталась ответить она, но голос звучал тонко, по-детски.

Дверь скрипнула, и в горницу вошла женщина в темном летнике, с плошкой в руках.

— Господи, благодарю, дитя приходит в себя. — Женщина (мать? Нет, если это лопухинский терем, то одета слишком скромно. Скорее, одна из нянюшек-мамушек, с помощью которых воспитывали всех боярских и дворянских деточек в это время) перекрестилась. — Три дня горячка била, все Бога молили… Говорила, не стоит холодного молока в дорогу-то пить, говорила! Застудили дитятко, а все тятенькино воеводство! С чады и домочадцы двинулись, да наспех, вот Господь и наказал!

Елена сглотнула. Поморщилась. И попыталась прикинуть, какой нынче год. Спрашивать о таком после болезни было бы странно, сразу определить по телу, которое толком даже не осмотреть, не удалось. 

Ладненько, начнем с малого. 

— Мамушка… — осторожно начала она, пробуя новое слово, новый голос. — А что ныне за день?

С именованием женщины Елена угадала, потому что та не удивилась, только разулыбалась светло и радостно, присела на край перины и погладила по заплетенным в свободную косу волосам:

— Воскресенье, светик. — Мамушка, поправляя одеяло, ласково журчала, выговаривая слово за словом: — Нынче Трифонов день, завтра Сретенье... А там уж и до Масленицы рукой подать, с будущего воскресенья блины начнут печь. Хочешь блинков, ягодка моя?

Елена помотала головой, аппетита совсем не было. Она послушно выпила теплый ягодный морс из рук мамушки и прикрыла глаза. Перед мысленным взором встал специально изученный юлианский календарь тех лет.

Итак. 1 февраля — день святого Трифона. 2 февраля — Сретенье. 12–18 февраля — Масленица. И если свериться с датами, это у нас… 1681 год. Точно! Иллариона Лопухина назначили воеводой в Верхотурье на место боярина Артамона Матвеева. И пробудет он там до 84-го… Сейчас Евдокии, а пока еще Прасковье Лопухиной, одиннадцать лет. На троне хворый царь Федор, который скоро угаснет от необъяснимой в нынешнее время водянки. До первого стрелецкого бунта примерно год…

Мамушка, довольная, что дитя уже не бредит в горячке и явно идет на поправку, бережно поправила подушки и вышла, пообещав прислать братцев. Дверь прикрылась, и Елена осталась одна — точнее, одна со своими мыслями, которые крутились в голове с бешеной скоростью.

Вот это попала! Ни в какую не в царицу, в девчонку одиннадцати лет, которой до царского венца как до Китая на оленях… Если вокруг все же не предсмертная галлюцинация, спровоцированная последним увлечением старухи, то история может в любой момент пойти как угодно. Мало ли на какую бабочку можно наступить. И прощай, дорогой товарищ Петр…

До свадьбы-то еще восемь лет. До монастыря — семнадцать… Хм, а может, ну его? Если подумать, оно и без царя можно напрогрессорствовать, двинуть помыслы, например, в сторону Сибири. Или вовсе в Америку, там нынче свобода, какая в самом начале двадцать первого века и не снилась…

Елена хмыкнула и медленно провела руками по лицу, ощущая гладкость кожи, отсутствие морщин. «Я в теле ребенка. Но я не ребенок. И если это не галлюцинация, то… что теперь?»

Дверь снова скрипнула, и в комнату ввалились двое мальчишек. Один постарше, лет четырнадцати, рыжий и веснушчатый, с озорными глазами, второй помладше, темноволосый, с серьезным выражением лица. Так… это у нас кто вообще? Родной брат у последней русской царицы был один. Остальные двоюродные, но о них почти не осталось никаких сведений. Так кто тут у нас?

Елена смотрела на них, и в горле вдруг встал ком. Дети ведь! Живые, настоящие. Ничего не знающие о страшной судьбе, что ждет их в будущем.

Старший тем временем шумно плюхнулся на край кровати, чуть не опрокинув кружку с отваром. 

 — Молодец, Парашка! Ожила! А я уж думал, тебя черная немочь унесет! Абрашка вон тоже захворал было, в прорубь-то по дурости провалился. И как ты углядела… только чуть сама не утопла. Ну да дяденька велел баню истопить, там нам обоим жарко стало. А ему еще и сидеть больно! — Он ткнул младшего в бок, а тот только странновато поморщился и вздохнул. 

 — С божей помощью, — пробормотала Елена, стараясь не паниковать и привыкнуть к тому, что случилось. Не каждый день сбываются бредовые выдумки про переселение в прошлое. Хорошо хоть, имя одного из мальчишек теперь известно: это ее родной брат Авраам. Судя по всему, они с Прасковьей погодки, и Абраша все же помладше. И что-то в нем есть странное. Во-первых, он время от времени очень знакомым жестом чесал нос. А во-вторых, глаза. Где она раньше могла видеть эти глаза? Причем совсем недавно… это все же бред? 

Старший мальчишка тем временем бодро пересказывал домашние новости, разошелся не на шутку, размахивая руками:

— А федюнькинская-то, из-под поляка взятая кобыла жеребенка принесла — весь двор сбежался смотреть! Как есть племенной жеребец вырастет! Рыжий, как я, только с белой звездочкой. Дяденька говорит, окрепнет — моим будет!

Он захлебнулся от восторга и тут же перескочил на новую тему:

— Повариха Авдотья на мимохожего коробейника-то отвлеклась да людские щи сам-семь пересолила! Матушка ее чуть на конюшню не отправила. Да Степан-ключник заступился, говорит, сам съем, не пропадать же. Ну и съел — весь день потом квас хлестал, ха-ха!

Елена машинально кивала, но взгляд ее неотрывно следил за Авраамом. Тот сидел чуть поодаль, по-прежнему чесал нос — точно так же, как это делал Андрей, когда нервничал.

— А еще стрельцы у калитки дрались... — Говорливый подросток уже готов был пуститься в новые воспоминания, но тут за дверью раздался зов:

— Василий Петрович! Боярин вас требует!

Рыжий сорванец мгновенно вскочил:

— Ой, ну я побежал! А то дяденька опять за волосья...

Он шумно вылетел из горницы, оставив за собой шлейф морозной свежести — видать, сюда прямо со двора заскочил.

Петрович… двоюродный брат? Сын одного из отцовских братьев — Петра Большого или Петра Меньшого. Почему он здесь?

Ненадолго в горнице стало тихо. Потом Авраам, неловко развернувшись, явно засобирался восвояси, но Елена резко протянула руку:

— Подожди.

Мальчик замер.

— Андрей? — Ее шепот был настолько тихим, что больше походил на дуновение ветра.

Авраам дернулся, будто его хлестнули плетью. Резко обернулся. Глаза — те самые, знакомые до боли — расширились.

— Кхм... Етитьмать, Ленка?! — Он сначала вскинулся, а потом сгорбился, вдруг став совсем не десятилетним мальчишкой, а взрослым мужчиной, подавленным виной. — Это я виноват, не предусмотрел фактор мерзавца. Ведь была же договоренность — тебя сразу в реанимацию. Откачали бы, еще на пару месяцев жизнь продлили. А тут — Кузнечик. Оставил тебя умирать в приемном покое.

Елена впилась пальцами в одеяло. 

— Андрей! — Ее голос дрогнул. — Господи, я точно схожу с ума… это предсмертный бред. Ладно, я сдохла, предсказуемо. А ты-то как тут оказался?!

— Инфаркт. — Мальчишка оглянулся на дверь и придвинулся ближе, говоря быстро и тихо: — Не отходя от твоего, так сказать, остывающего тела. От тоски и обиды: родная больница, а из-за одного негодяя тебе помочь не смогли. Я здесь уже почти неделю. И могу точно сказать: вокруг настоящая, реальная допетровщина. Тятенька... — он болезненно поморщился, передернув лопатками, — после того как реципиент у проруби довыделывался, потерял сознание и очнулся уже мной, розог не пожалел. Все мысли про сны или бредовое состояние как ветром сдуло!

Елена застыла, переваривая сказанное. Значит, ее лучший друг, еще один хирург и отличный мужик, тоже здесь. В теле ее младшего брата. Вот это повезло, стало быть. Ну прямо как загадывала! С чего, интересно, ей так фартит? А чем придется расплачиваться?

За окном закаркала ворона. Где-то во дворе заржал конь. Мир вокруг был слишком реальным, чтобы быть галлюцинацией.

— Стало быть, — Елена медленно выдохнула, — мы оба...

Авраам — нет, Андрей — кивнул. В его глазах читалась та же смесь ужаса и надежды.

— Что будем делать, Ленка-пенка?

— Для начала... — ее губы дрогнули в подобии улыбки, — научись, наконец, не чесать несчастный нос. Ты его вечно теребишь, когда нервничаешь, а в результате похож на клоуна.

За дверью раздались шаги. Андрей мгновенно превратился обратно в Авраама — опустил плечи, сделал лицо наивным.

— Параша, может, тебе травяного отвару принести? — спросила уже знакомая женщина, заглядывая в горницу.

— Не надо, — ответила Елена, глядя в глаза своему невольному союзнику. — Мы с братцем еще поболтаем, мамушка, а потом я спать стану. Хочу побыстрее выздороветь!

 — Ты, Абраша, долго у сестрицы не засиживайся, — предупредила мамушка. — Тятенька заругается, ежели она долго болеть станет. Еще успеете языки почесать!

Она ушла, а Елена тут же велела:

 — Дай-ка руку. — И сама прижала прохладную ладонь к своему лбу. 

 — Тридцать семь — тридцать восемь, кризис миновал, — констатировал бывший друг, а теперь родной младший брат. — Кашляла Прасковья сильно и в жару металась, бредила, а теперь, как ты тут оказалась, перестала.

 — Понятно, — кивнула женщина в теле ребенка. — Даже сбивать не будем, пусть организм борется. Через пару дней встану. 

И они углубились в обсуждение самых первых шагов на ниве попаданства.

— Может, и к лучшему, что ты читал другие статьи, — неспешно рассуждала Елена. — Наверняка зацепился за то, что мне и в голову не пришло бы изучить. Уж не знаю, как тебе, а мне повезло с таким помощником. Что здесь девке невместно и не позволят, на то у меня будешь ты. Если захочешь, конечно.

 — Куда ж я денусь с подводной лодки? Тут даже в форточку и то не выскочить, — усмехнулся Андрей-Авраам. — Я в бытовуху и мемуары не вчитывался, а вот по военному профилю было интересно. Многое помню.

 — Записал бы, пока в памяти свежо. — Прасковья завозилась на перине, подыскивая удобное положение. — Наверняка вас уже грамоте учат, тетрадки и карандаши найдутся. Конечно, история может пойти иначе, но Лопухиных это не спасет, если мы будем сидеть сложа руки. 

Она откинулась на подушку и задумчиво рассудила:

— Первые дни предлагаю только наблюдать и внедряться в местное общество. 

 — Да я тут уже вовсю внедряюсь, вот розгами от бати этого тела огреб, по затылку от Васьки получил... 

 — С жертвами у тебя внедрение, — ухмыльнулась она. — А кто это — Васька? Я поняла, что мальчишка этот, но…

 — Вот тут странности, понимаешь. — Андрей-Авраам снова непроизвольно потянулся чесать нос, но прервался на полужесте и вздохнул, убирая руку за спину. — Это наш двоюродный братец. Василий Петрович Лопухин, сын Петра Большого. Коего в оригинальной истории не помню, но, может, и был такой.

 — Ничего себе, — растерянно ахнула Елена. — Это что же получается?..

 — Получается, это не совсем наша история, — покачал головой ее друг. — Хотя и очень похожая. Буквально до последней мелочи, насколько я успел разузнать. Если не считать лишнего Васьки. 

 — Дела… Ладно, в любом случае надо осваиваться. Я тебе ничем помочь не могу. Вся мужская половина на тебе: отец, Василий. Дядья, опять же..

— Дядья? — перебил Андрей. 

— Да. Если они тут есть, конечно. Брат отца — Василий Абрамович, окольничий. Влиятельный в нынешние времена человек. И Петр Меньшой— военный, в нашем доме, по воспоминаниям современников, бывал редко, но вдруг повезет. Опять же Васька — сын Петра Большого, его отца в расчет надо принять. — Она говорила быстро, словно боялась забыть. — А я разберусь с женской половиной. Но главное... 

Елена отпила того малинового отвара, что принесла мамушка, и продолжила:

— Главное — выстроить систему отношений. Начинать, например, с Василия. Раз уж он старший сын — наверняка любимец отца. Что, угадала? Интуицию не пропьешь. А ты у нас не зря последние годы в психологию ударился — запросто развернешь пацана так, чтобы он не видел в тебе соперника, не ревновал отца к тебе. Станешь в лопухинском клане не только братом, но и лучшим другом. Тем, кому и старшие станут доверять больше, чем себе. Ну и тятеньку можно бы начать приручать. Очень пригодится на будущее. 

— Вот она, доля попаданская, — вздохнул Андрей. — Ладно, будем внедряться. А ты пока побудь примерной боярышней, выздоравливай и в тереме оглядись. Через недельку сверим анамнез.

Кузнечик:

 — Кузя! Ку-зя! Вставать пора!

Вообще-то, он выспался. Но не вставать же, пока не назовут Кузенькой.

 — Кузенька, тебя тетя Настя ждет.

Вот, теперь можно отверзнуть очи. Прочихать ноздри от соломенной пыли, скинуть теплое одеяло. Заодно вспомнить, что два месяца назад его поднимали не «Кузенькой». И даже не «Кузей», а кнутом.

Все-таки он чего-то добился в этом непривычном мире.

А началось все в тот проклятый день…

Нет, видимо, не тогда. Чуть раньше, когда Слава обиделся на Андрея Федоровича и решил проучить старого хрыча, которого даже юные стажеры бумером не называли — уж совсем древнее поколение, без клички.

Федорыч, конечно, уникум. Если бы Вячеслав Николаевич Кузяев был психиатром, а не терапевтом общей практики, написал бы на основе его случая диссертацию «Локализованная шизофрения». Или «Половинчатый маразм». То есть человек, несмотря на старость, вполне в своем уме, но иногда выдает такое, что усомнишься в адекватности.

Федорыч — профессионал-перестарок, тут спорить нечего. Недаром, хоть он четверть века на пенсии, в больнице у него свой кабинет. Взгляд — диагноз, а любые анализы-УЗИ — только уточнения. За это его и терпели. Даже Вячеслав Николаевич. 

При этом гипертрофированная честность как форма шизофренического маразма. Человек и в советское время, и после жил на одну зарплату. Ладно, у каждого своя придурь, другим-то зачем мешать? Например, товарищу Кузяеву лично.

Вроде бы Слава научился с ним не сталкиваться, так что были они друг для друга безвредны. 

Потому-то особо неприятно было с разбега втыкаться в этот маразм. Даже в мелочах. 

Зашел Вячеслав Николаевич к нему в кабинет с обычной задачей завхоза — проверить батареи, не пора ли менять? Пригляделся — стол в исторических книгах. И все про царя Петра и его время. Открыл одну: «Правда и мифы». Маленькая главка: «За стоимость веревки».

Не успел вчитаться, как за спиной послышались деликатные шаги.

 — Вячеслав Николаевич, читаете про петровский указ «Повесить вора, если украдет на столько, сколько стоит веревка»? Вообще-то, конечно, миф, но, знаете ли, может, и был смысл…

И сказал это старый хрыч с такой интонацией, что Слава дернулся, захлопнул толстую книгу и слегка прищемил палец.

Мгновенно перевел себя в боевое состояние. И выдал коронное обращение, с чуть-чуть презрительной интонацией:

 — Дорогой кузнечик-человечек, уважаемый Андрей Федорович, вы что, решили эмигрировать во времена Петра Первого? Сами знаете, какая там была медицина.

И взглядом одарил, будто папаша ребенка, ползающего по полу с машинками.

 — Жаль, невозможно, — вздохнул древний зануда. — С гигиеной, диагностикой и терапией были проблемы. Зато некоторых вещей не терпели.

Слава в тот раз, как всегда, решил оставить за собеседником последнее слово, а за собой — решающий поступок.

«Кузнечик-человечек» у него со школы. В первом классе, когда дети представлялись, сказал: «Слава Кузяев», но с запинкой. Стали дразнить Кузей. А он если и обиделся, то незаметно. Зато обращался ко всем: «Ну что, кузнечик-человечек?» Кроме взрослых, конечно. Потом стал добавлять «дорогой». Тут важна интонация.

Уже с пионерского возраста дразнить перестали. Но в словаре «кузнечик-человечек» остался. Сейчас бы сказали: личный коммуникационный бренд. 

Что же касается маленькой мести, то все сложилось — ну загляденье. Была у Федорыча подружка Леночка, такая же поганка-перестарка. У бедняжки обнаружилась глиобластома, Федорыч договорился, чтобы в случае обострения ее привезли в свою больницу, причем сразу в палату, без приемных промедлений. 

Ну а Слава передоговорился. И когда ее доставили, старушенция задержалась в приемном покое, по принципу «молодым везде у нас дорога». Других поступивших осмотрим в приоритетном порядке, а старушка подождет.

Подождали как следует. Так, чтобы в реанимацию катить уже не было смысла. А также нет ничьей вины — на такой стадии, в таком возрасте… Странно, что прожила столько.

У Федорыча от этих событий наступил летальный инфаркт. Так что выстрел-дуплет. Хотя немножко совестно стало. И обидно. Думал Слава насладиться местью, а пришлось участвовать в сочинении некролога и толкать унылую речь. 

Ну ладно. Когда выносили вещи из кабинета покойного, книги про петровское время Слава забрал в свой кабинет — хорошо изданы, прикольно смотрятся. И солидно. С большим государственным орлом на обложке. 

***

 А потом наступил тот самый день… Нескладный с самого начала. В коридоре Вячеслав Николаевич задержался у траурного портрета Федорыча. Хотел прошептать: «Ну что, кузнечик-человечек?» Взглянул и поперхнулся. Старик будто сам на него посмотрел. Без злости, без гнева, даже с жалостью. 

Кузяеву даже послышалось: «Живой пока? Мне, мертвому, позавидуешь».

Слава посмеялся, хотя сердце кольнуло. Пошел в кабинет ждать важного визитера.

Думал с текучкой разобраться, а тут позвонила дочка и сказала, что подарок на день рождения — сюрприз, но Мальдивы лучше, чем Тунис. Ладно, будут ей Мальдивы.

Потом позвонила супруга, поохала, сказала про плохой сон. Добавила:

 — Славочка, будь осторожен. Все у нас есть, дом полная чаша.

Вячеслав Николаевич ответил, что чаша чашей, но дочка желает с парнем именно на Мальдивы и, конечно, бизнес-классом. Сердечко опять кольнуло, хотел даже принять рюмочку того, что надежней, чем валидол, но тут явился визитер.

Визитер — партнер по проверенному бизнесу. Справочки с диагнозами, печатями, с кузяевской подписью. Только нет ФИО пациента. Как у какого-то французского Людовика были такие бумажки: вписал имя — и человечка в Бастилию. Или колесовать.

 Ну, Славины-то бумажки на доброе дело. Попал человечек в ДТП, ушиб ножку, а в страховую контору предъявит, что она сломанная, ущерб другого порядка. И другая выплата. Раньше Вячеслав Николаевич такие справки делал персонально, по отдельным случаям. Но ведь дочке подавай Мальдивы. И пришлось наладить поток.

Вот и явился визитер с физиономией стоматолога Шпака из известного фильма. Так его Слава про себя и звал. 

Обычно — эталон спокойства. Но сегодня явно на нервах. Да таких, что Кузяев обошелся без «кузнечика-человечка» и даже чай не предложил. Протянул папку со справками — пересчитайте. Взял конверт с купюрами, тоже пересчитал, открыл сейф…

 — Простите, Вячеслав Николаевич, — вздохнул Шпак.

Не успел Слава ничего переспросить, как в коридоре раздался топот, послышался испуганный писк секретарши. И в кабинет влетели четверо в штатском. Двое зафиксировали Кузяева, третий полез в сейф, четвертый держал камеру.

А в сейфе — хороший запас справок. И налички — в рублях, долларах, евро, даже в юанях. Рабочему кабинету Слава всегда доверял больше, чем супруге.

Себе на горе. Ибо все это — «в особо крупном размере». И никакая не «условка», а строгий режим.

Спасибо, не уронили мордой в пол. Но наклонили над столом. Как раз над книгой про царя Петра Алексеевича. Глядел Вячеслав Николаевич на свирепого двуглавого орла, вспоминал разговор о краже и стоимости веревки…

А сердце уже не просто болело. Оно остановилось. И орел вспорхнул с обложки, взмахнул крылами, да так, что мир сразу стал ночным.

 — Есть в этой больнице реанимация? — донесся испуганный голос оперативника.

И больше Слава в своем мире ничего не слышал.

*** 

 — Кузька! Кузь-ка! Вставай, бурундучий сын! Беги во двор!

Откуда в реанимации дети? Чьи они? И почему им разрешили врача поднимать? И почему во двор? Эвакуация?

И кто посмел к нему обратиться «Кузька»?

Резко похолодало — со Славки потянули одеяло. Вцепился руками, потащил на себя. Заодно открыл глаза.

Ешкин корень! Сразу каскад открытий, и одно другого хуже.

В реанимационном отделении отключили свет. И ни резервных мощностей, ни телефонного фонарика, лишь пара тусклых лучин. Но и в их нищенском свете он разглядел, что стены бревенчатые. Одеяло — не одеяло, а шубейка, рваная даже на первый ощупь.

Но больше всего ужаснули Славку его руки. Не ручки даже — ручонки, маленькие, детские. Даже вспомнил педиатрическую практику и на автомате выставил возрастные границы: не младше десяти, не старше четырнадцати.

А боролся Славка за одеяло с девчонкой лет четырнадцати или чуть старше. Двумя конечностями, из положения лежа, потому победил. Показалось или нет, в руках у девчонки остался клок мехового одеяла, а остатки накрыли Славку.

Девчонка взглянула даже не гневно, а жалостливо.

 — Ну ты и дурак, Кузька.

И вышла.

За несколько секунд одеяльной борьбы Вячеслав Николаевич изрядно продрог. Поэтому снова укрылся шубейкой. А сам пытался понять: что с ним происходит, почему он Кузя и где оказался?

Но тут случилось такое, что Славка окончательно осознал: это не реанимация. А скорее всего, место, где карают за все прежние поступки разом. 

Боярышня:

Лихорадка отступила через три дня. Прасковья (Елена с трудом, но упорно привыкала к этому имени) окрепла настолько, что мамушка Арина разрешила ей встать с постели. Первые шаги по горнице давались тяжело — новое тело, хоть и молодое, было ослаблено.

— Ну вот, ягодка, и на ножки встала! — Арина крестилась и суетилась, поправляя на девочке теплую душегрею. — А что схуднула да побледнела, то не печалься. На блинках да на медках живо изнова красавицей станешь, статной да румяной! Лопухинские-то девки издревле красотой славны, вся Москва завидует!

— Спасибо, мамушка, — улыбнулась Прасковья, ловя себя на мысли, насколько здесь все проще. Выздоровел — живи. Никаких прогнозов, томографий, диет для бледных худышек. Красота здесь — это стать, дородность и румянец.

Пока лежала, она мысленно перебирала все, что знала о семье Лопухиных. Интересно, насколько скудные исторические сведения совпадают с этой реальностью? Семья только обустраивалась в Верхотурье после переезда.

Ее также удивлял быт. Никакой антисанитарии, как любили рисовать в «седой старине» современники Елены Федоровны.

Баню топили не каждый день, но мылись регулярно. Во время болезни Арина дважды в день обтирала ее полотенцем, смоченным в воде с «ароматной водкой», и меняла рубашку. Постель перестилали ежедневно.

Горницу по просьбе Прасковьи проветривали дважды в день, хотя и удивлялись: «Чудная ты, Параша! На сквозняк нарываешься!» Но уступали, укутав девочку в перину. Печь топили исправно — сухо и тепло. Зубы чистили тряпочкой с меловым порошком и мятой.

Полы мыли, еду готовили свежую: кашки, творог с медом, щи постные. Обилие питья — взвары, сухофруктовый компот, сбитень с имбирем и клюквой. То что надо от простуды. Заморских лекарей тут призывать не привыкли и вообще относились с большим недоверием, предпочитая народную медицину. Травы знали многие женщины, но были и особые «старухи».

Андрей («Абраша», — строго напоминала себе Прасковья) прибегал вечерами на пять минут, садился на край перины, и глаза у него тут же слипались. Детское тело не выдерживало взрослых нагрузок.

— Ну что? — спросила Прасковья в первый вечер.

— Замучили, ироды. — Абраша зевал во весь рот и клевал носом. — Но пока хоть тресни, больше отличий от нашего мира не вижу.

— Иди спать, горе горькое. — Прасковья мягко подтолкнула его. — Завтра поговорим. Или послезавтра. Спешки нет.

Через день, когда Прасковья окончательно окрепла, ее навестила мать, Устинья Богдановна. Одетая в темно-синий ферязь — тяжелую парчовую накидку с рукавами до полу, отороченную куницами, она казалась попаданке, непривычной к таким нарядам, сказочной героиней, пахла ладаном и воском — видно, только что от молитвы.

— Доченька, — голос Устиньи Богдановны был теплым, как мед, — вижу, силы к тебе возвращаются. Братья что ни день забегают, балуют ягодку мою. Дай им Бог. — Она степенно перекрестилась на красный угол. 

— Здравствуй, маменька, — улыбнулась Прасковья, глядя, как в горницу вслед за матерью проскользнула младшая сестра, Ксения. В руках она бережно несла образок святой Параскевы в вышитом платке.

— На, — прошептала Ксения, кладя сверток на одеяло. — Матушка игуменья благословила. Чтоб ты больше не хворала.

Ее пальцы, тонкие и бледные, на миг коснулись сестриной ладони — холодные, как ключевая вода. В глазах стояла та самая глубокая серьезность, что позже заставит князя Куракина называть жену «мой молчаливый летописец». 

Выздоровевшая Прасковья застала уже налаженный быт. Утром девушки вносили в горницы медные рукомойники с мятой в воде. В светлице, где солнце играло в слюдяных окошках, мамки учили девушек шить пелену для храма.

Вечером подали »солнышко» — круглый пирог с маком. Ксения, прижавшись к матери, слушала жития святых, водя пальцем по странице и выискивая знакомые буквы. Что было дивно, в эти времена далеко не всех дворянских да боярских дочерей учили грамоте. Но Лопухины, как оказалось, в деле сем были достаточно прогрессивны.

— К Сретенью, даст Бог, и вовсе окрепнешь. — Устинья Богдановна погладила дочь по голове. — Тогда и в горенку мою приходи, дела обсудим. Приданое ведь готовить пора, Парашенька.

— Приданое? — невольно переспросила Прасковья, мысленно усмехаясь: в одиннадцать лет! О времена, о нравы.

— Ну да, доченька. — Мать еще раз ласково, но твердо погладила ее по голове. — Годы-то летят. Время не ждет. Шить, прясть, узоры знать — нехитрое дело, ты все умеешь. Пора учиться быть хозяйкой большого поместья. Что муж принесет в дом, то сберечь и приумножить — то наша бабья доля. Не за один год искусницу вырастишь. 

— Хорошо, маменька, — послушно кивнула Прасковья, про себя добавляя: и верно, готовиться надо. Процветание семьи — ключ к выживанию. Как говорится, на войне против всего мира нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Эх, кабы угадать, будет ли тут все идти тем чередом, что им с Абрашей известен? И когда пора менять будущее? Мимо царя, например, проскочить — спокойнее, но слабых тут жрут. А знания... зря она, что ли, запасалась ими как не в себя?

Когда им с Абрашей удалось выбрать момент и поговорить, у обоих в голове уже немного прояснилось. Первый шок прошел. Реальность вокруг перестала восприниматься чудом, более того, тело словно исподволь перестраивало восприятие под себя. 

 — Ну так с чего начнем, Лен… Параш? Слушай, все равно каждый раз спотыкаюсь на этом имени. — Авраам вручил сестре полотняный мешочек с калеными орехами и сел на лавку рядышком. — Все понимаю, но жаргон из будущего так и чешется в голове. Что за имя такое, «Параша»! 

 — Здесь подобного жаргонизма не существует, — пожала плечами Прасковья. — Имя как имя. Но я тебя понимаю, у самой каждый раз запинка. И ведь не придумывается ничего взамен, как ни сокращай, все странновато на наш будущий вкус звучит.

 — Может… Паша? — предложил Авраам, щипчиками аккуратно раскалывая орех и передавая сестре сладкое ядрышко. — Пашенька.

 — Хм… А знаешь, хорошо! — обрадовалась Прасковья. — Ты начни, а там, глядишь, и другие подхватят! 

 — Я тут насчет старинных книг поузнавал, — решив один вопрос, сразу же перешел к другому Авраам. — Помнишь, ты планировала записать нужное и выдать за тайные записи разных монахов, библиотеку Ивана Грозного и прочее? Так вот, на торгу есть одна лавочка, где писчее все продают, а там старые свитки, приказы, тетради среди прочего, ученические, или с приказной избы бумаги порченые, отскобленные. Вроде как можно и наново использовать. Я думаю, нужно денег раздобыть и скупать этой макулатуры незаметно, да побольше. На вид бумажонки в самый раз под старину. Да многие и есть старые, чуть ли не доромановских времен. 

Прасковья удовлетворенно кивнула. Она еще там, в прошлой жизни, задумалась, как легализовать множество революционных для этого времени знаний. Ведь, даже став царицей, она не перестанет быть женщиной в обществе, где «бабские» слова стоят недорого. Да что там, даже мужчинам невероятно трудно будет преодолеть косность общества. Даже в девятнадцатом веке всем «прогрессивным медицинским сообществом» будут травить врача, заикнувшегося о том, что лезть в роженицу немытыми руками после осмотра трупов в морге — не лучшая идея. И затравят ведь, доведут до сумасшедшего дома бедолагу.

Что уж говорить о конце семнадцатого века, где миром медицины правят четыре «гумора» в теле, где баланс черной и желтой «желчи» объясняет все от головных болей до гангрены. 

 — Это даже удачно, что мы пока далеко от столицы, будет время на подготовку, — задумчиво сказала она. — К тому же тятенька воеводой нынче не где-нибудь, а на «воротах Урала». Ты карту месторождений вместе со мной смотрел? 

 — Смотрел, конечно, но предпочту положиться скорее на твою память, чем на свою.

 — Серебра поблизости нет, вот что плохо, — вздохнула будущая царица. — Алтай далеконько. И найдешь рудник, так попробуй разработать, а потом довезти драгоценный груз до Москвы. 

 — Зато золото имеется. И мест тех покуда никто не знает.

 — Опасно с золотом связываться, голову оторвут и скажут, что так и было. Мы еще недостаточно сильные, — покачала головой Прасковья. — Начнем, пожалуй, с более простых мелочей. 

В горнице пахло дымком — трещал фитиль в масляной плошке, отбрасывая на стены пляшущие тени. Прасковья подтянула ноги на лавку, обхватив колени руками. За окном выл февральский ветер, а здесь, в тепле, Авраам щелкал щипцами лесные орехи, складывая ядра попеременно то в грубый керамический горшочек, то в протянутую ладонь сестры.

 — С нормальной лампы, например? — предложил он, в очередной раз прищурившись на фитилек в масле. — Кошмарно неудобно без хорошего освещения.

 — Лампу само собой, для нее тоже какой-никакой ресурс понадобится. — Прасковья задумчиво покатала орех между пальцами. — Другое дело, что есть вещи, которые здесь под ногами валяются. И цену им знаем лишь мы с тобой.

Кузнечик:

 — Кузька, душа твоя окаянная!

В помещение вошла женщина, одетая как деревенская баба. К тому же с первого взгляда Вячеслава Николаевича (или нет, уже Кузьки) ее фольклорный костюм — понева и телогрейка — давно нуждался в стирке.

Но больше всего Кузьку интересовал кнут в ее правой руке. И если он ждал, что баба, как и девчонка, просто попросит его встать, то ошибся.

Р-раз — и тонкие ручонки не сдержали эрзац-одеяльце.

Два-с — крепкий удар.

 — Ой-й-й-й!

Кузя на миг стал Славкой: вспомнил студенческие приключения в гопских районах. И мудрость: когда ты упал и побои неотвратимы, принимай позу эмбриона. 

Увы, она была не рассчитана на защиту от этого гнусного предмета. Новый взмах кнута — и Кузя получил удар по выпяченному месту. Да-да, по которому не получал со школьных лет. Пятый класс, мама обнаружила пачку сигарет, и бедняга не смог убедить ее, что курит сестренка-детсадовка. Хотя долго пытался.

 — Ай-й-й-й! Не на…!

Опять свист. И Кузя сквозь истошный крик все же сумел подумать: если бы его в пятом классе лупцевали не ремнем, а этим предметом, то он даже и не начал бы курить во взрослом возрасте.

А еще понял: встать придется.

 — Что, лядин сын, думал, без Титыча забалуешь? — наконец-то произнесла баба. — Оделся и во двор!

Было так больно, что Кузе захотелось отнести свой копчик на рентген. Но баба стояла рядом, с кнутом, и не было сомнений, что промедление привело бы к новым сеансам альтернативной физиотерапии.

Хорошо хоть одеваться было недолго. Кузя поднял одеяло, сброшенное на пол, накинул на плечи, уже в качестве шубы, и даже сразу попал в рукава. Заодно понял, что спал в штанах и какой-то рубахе. От боли даже вспомнил, что ее называют «армяк».

Пол не просто холодил — обжигал босые ноги. Но Кузя разглядел неказистые, бесформенные какие-то валенки, а на них — портянки. Не успел вспомнить давние армейские сборы, как руки сами взяли процесс в свои руки и более-менее пристойно обмотали ноги дырявыми тряпками.

Кузя сунул ступни в валенки, сразу осознав: те не просто разношенные, а наследство от кого-то явно постарше. На бегу точно свалятся, но если не заставят кроссы бегать, то, может, и удержатся. 

Хотя откуда знать, какие мучения полагаются в аду плутоватому Вячеславу Николаевичу? Еще явится черт с таким же кнутом и велит пробежать марафон. 

К счастью, никакой дополнительной нечистой силы не явилось. Просто тетка Настя стояла рядом, поигрывая кнутом. Потом щелкнула и показала на дверь.

Кузя устремился туда, как птиц-письмоносец, выпущенный из темного ящика. Выбежал во двор. И столкнулся с мешком, плывущим навстречу.

Донеслась ругань. Кузя разглядел в полутьмах мальчонку, согнувшегося под огромным грузом. Пропустил, вышел под темное небо. Ощутил, что под крышей, в убогой спальне, был не холод, а терпимая прохлада.

Во дворе царила почти темень, но все же он разглядел сани с мешками. Бородатый мужик наваливал столь же большущую ношу на девчонку-подростка — верно, ту, что пыталась его разбудить. Учитывая последующее явление тети Насти с кнутом, действовала она из лучших побуждений.

Девчонка согнулась, но понесла.

 — Чего встал столбом, Кузька? Подхватывай!

Командовал еще один мальчишка, стоявший у саней. Сам он подхватывать не спешил. Но Кузя, верней, некоторые части его тела хорошо помнили, к чему привело недавнее ослушание. Шагнул к саням, подставился под мешок. Подумал: или попал в страну супердетей, а сам будет раздавлен грузом, или…

Оказался второй вариант. Мешок был набит сеном. Неудобно, да, но хребтина не треснет. Углядел, куда ушла девчонка, потащился следом.

Пару раз все же чуть не упал. Стукнулся об углы и стены, получив порцию ругачек. Но дошел до точки складирования, сбросил мешок, пошел за девчонкой следом. Заметил, что в процесс вовлечен третий такелажник — парень чуть младше девчонки. 

Когда на Кузю навьючили третий, последний мешок, удалось определить функцию парнишки-торопилы, стоявшего возле саней.

 — Сколько насчитал, Лексеюшка? — спросила тетя Настя мягким материнским тоном. 

 — Десять по два да шесть.

Услышал возражения мужика, что мешков десять по три, но баба признала верным счет мальчишки.

Больше об углы Кузя не бился. Чтобы совсем не утонуть в бездне отчаяния, принялся думать. Во-первых, почему сено в мешках, а не в копнах? Во-вторых, почему привезли его впотьмах? Лишь на краешке неба нашлась небольшая просветленность. Может, эта разгрузка из тех операций, что лучше делать под покровом темноты?

Конечно, в такой ситуации следовало бы разобраться в более важных вещах. Но мелочей не бывает.

Кузя дотащил последний мешок и был награжден призовой работой — подавал мешки взрослому трудяге, тот ссыпал сено на сеновал.

Потом появилась тетя Настя и велела поспешить на кухню, чтоб не остаться без завтрака.

Шанс на это был — остальной народ заканчивал трапезу, причем все хлебали из одного котелка. Когда Кузя несмело сел на иссохшуюся лавку, наевшаяся девчонка протянула деревянную ложку. Он обтер грязной ветошью и стал черпать ячменную кашу. Конкурентом оказался тот же мужик с сеновала — обладатель большой, а главное, длинной ложки. Пару раз замахивался, мол, не мешай наесться вволю, не то по лбу двину!

Никогда прежде Вячеслав Николаевич не ел с таким аппетитом и отвращением одновременно. Кроме крупы, в каше скромно присутствовало снятое молоко, а вот песок и камни — нескромно. Плюс продукт обладал одиозной диетичностью: малосоленый и без малейшего присутствия сахара. Если бы пробу такой каши набрали в контейнер в его больнице и отнесли в Роспотребнадзор, то посадили бы без всякого мухлежа со справками.

Единственным дополнением к каше стала краюшка черного хлеба. Вообще-то, ощутимо пахло недавней выпечкой, но это был явный черствяк. Да еще кружка с кислым рыжим квасом, сваренным без малейшего участия сахара.

Пока Кузя прокашливался от шибанутого кваса, мужик выскреб кашу. Но и жалкие донные пригарки возбуждали аппетит.

 — Ложку сломаешь — взгрею! Руками будешь есть до Пасхи! — крикнула тетя Настя. — Ступай во двор, вымой, чтоб не спал в следующий раз!

Девчонка — Кузя уже узнал, что ее зовут Машка, — протянула ветошь и деревянные скребки. Плеснула горячей воды из котла и проводила с котелком во двор. Но тут ее отвлекли на другую работу. 

Бедному Кузе пришлось приняться за такой черный труд, каким лет пятьдесят не занимался. Хныкать, но самого себя поторапливать. Понимая: вода скоро остынет, если не замерзнет, и придется тереть по ледяному.

***

 Может быть, ему следовало сесть в тюрьму? Уйти живым из своего кабинета с оперативниками, получить срок, провести на общем режиме восемь, а то и шесть лет? Тоже не радость, но хотя бы баланда посолена, а чай с сахаром. И работа привычными инструментами.

Эта малодушная мысль не раз посетила беднягу и в тот день, и в последующие. Увы, ничего не сделаешь. Надо принимать данность: он умер и очнулся в теле пацана лет двенадцати, живущего во времена правления царя Петра, первого по номеру. Никакими преобразованиями пока не пахнет — ни табака, ни кофе. Вот так ирония судьбы! А еще он вспомнил, как в прежнем мире над стариками насмехался. Не иначе наказание прилетело.

Уже скоро Кузя выяснил, что город, в котором он очутился, именуется Верхотурье. В школьных учебниках про него не написано, но совсем не Тмутаракань — главный таможенный пункт между Сибирью и европейской Россией. Вот что внутренние таможни потом отменят — это Вячеслав Николаевич помнил, благодаря дочке, будущей таможеннице. Но пока не отменили.

Так что не самая глушь, скорее, стратегически бойкое место. Зато конкретные условия — хуже некуда.

Увы, Кузя оказался домочадцем хозяина постоялого двора Тита Григорьевича, богатого купчика, бравшего на воспитание сирот. За это благодеяние — ненормированный рабочий день, когда побоев больше, чем еды. И переходная одежда, верней обноски.

Как-то и без того Кузя считал, что в прошлом жизнь была не сахар. Но все же вспоминался лозунг «Все лучшее — детям». И самое обидное, он отчасти исполнялся — по отношению к хозяйскому сыну Алексею, который считал ночное сено. Лешка был избавлен от тяжелых работ и надзирал над сверстниками, так еще и доносил. Вот он-то пил молоко, ел кашу со сметаной, посасывал леденчики. Однажды на глазах Кузи Машка еле выпросила у него почти невидимый остаток. Ну а остальным — каша с конопляным маслом даже не в постные дни и щи с требухой.

Леденец-то ладно. Но как утерпеть, когда с кухни постоянно доносятся мясные запахи?

***

Однажды Кузя не выдержал. Было последнее воскресенье перед Масленицей — прощание с мясом до Пасхи. У хозяина гости — поп, двое купцов и пушкарский голова, начальник артиллерии местного кремля.

Хозяйка, в очередной раз цыкнув на сироток, отнесла в горницу блюдо с жареной бараниной. Удалилась — не дело бабам сидеть на мужском пиру. А позже разобрала мужнин рык и велела Машке отнести квашеной капусты — закончилась.

 — Кузя, отнеси, — попросила девчонка. — Пушкарь меня щипать любит.

Вообще-то Маша была не противная, даже иногда его жалела и помогала советами. Кузя взял большущую деревянную миску и смог не споткнуться на пороге. И что еще важнее, поставить на стол, не задев чарки. 

Надо убираться. Но запах жаркого…

И тут родилась идея:

 — Тит Григорьевич, я на днях байку забавную слышал про подьячего.

Все на миг замерли: малец уста отверз. А потом взревели — давай!

А почему? Потому как Кузя не раз слышал от гостей, что от подьячих нет житья. Ненавидимая социальная группа. Про нее любая потешка — в кассу.

 — Такое было дело, — начал он отчетливо и неторопливо, — пришел домой подьячий, а жена его со стрельцом в постели. Подьячий его бить хотел, стрелец горазд был силой, сам отшвырнул подьячишку, как дохлого пса. Достал…

Кузя хотел сказать «мел». Но понял: в школе слушатели не учились.

 — Взял уголек печной, начертил межу на полу, молвил: «Хоть раз зайдешь за межу — пришибу насмерть». И опять с бабой кувыркаться. Потом ушел. Глядит жена, а подьячий смеется. «Дурак стрелец, не видел, как я два раза за межу стопу поставил».

Собутыльники захлебнулись хохотом. А поп одобрительно махнул мальцу рукой — «дерзай, чадо», когда Кузя взял ломоть хлеба, еще быстрей положил на него большой кус баранины и удалился.

Первая победа в этом мире.

Боярышня:

— Так про что ты? Про богатство под ногами, никак? Например, иван-чай. Тот самый кипрей, по вырубкам прямо ковром. — Глаза Прасковьи сузились, будто она уже видела огромные заросли за околицей. — Если листья правильно обработать — подвялить, скрутить, в тепле выдержать, а потом досушить... выходит напиток не намного хуже настоящего китайского чая. Кофеина в нем, конечно, нет, но есть другие вещества, которые бодрят. Действие на первый взгляд мягче, но, если правильно заварить, и поприятнее будет. А стоит эта трава грош. В Москве же за китайскую сухую золотом платят. Правда, до 1689 года, до Нерчинского договора с Китаем и указов батюшки царя, спроса-то особого и нет, да и прямых каналов для поставки тоже. Разве что иностранцам можно продавать понемножку… как мелкие партии от своих людей из той же Поднебесной. Афера, конечно, ну да с басурман не убудет. Мы же можем дать вдесятеро дешевле, а вкус не отличит никто, ежели особым сортом назвать. И про долгий эффект бодрости намекнуть.

Авраам присвистнул тихо:

— Ловко! А обработка сложная?

— Нет. Тайна в ферментации. Только сушить потом надо бережно. Доверить можно девкам-холопкам из ближних, они не проболтаются. А прочим скажем, мол, для монастырской благотворительности травы собираем. Никто и не заподозрит.

— Ладно, чай... — Авраам почесал висок, оставляя сажистую полосу. — А еще что? Чай — дело тонкое, небыстрое. Его еще правильно тем басурманам продать надо, это не для малолеток дела. 

— Лошади. — Прасковья ткнула пальцем в его грудь. — Твоя страсть. Видел вогульских жеребят у Федьки? Мелковаты, да? Но ноги — стрелы, грудь широкая. Выносливость у них — не чета нашим московским. Если взять таких, откормить льняным жмыхом — он рост ускоряет, костяк крепит... К следующей весне будут красавцы. А потом — почтовые тройки! Купцы золотом осыплют за скорость. И нам комиссионные. Это дело на десяток лет запросто можно сделать родовым, пока еще конкуренты подтянутся. А потом встать у истоков государевой почтовой службы. Оно повернее будет, чем через замужество влияние обретать!

Глаза Авраама загорелись. Лошади — его слабость еще с той, прежней жизни.

— Федька говорил, как раз нынче вогул один хочет трех жеребят продать... дешево. Говорит, дикие, с норовом. А я-то их выездить смогу! — Он уже вскочил, будто рвался на конюшню сию минуту.

— Подожди, горячий! — Прасковья удержала его за рукав. — Третье. Видел желтые натеки на старых соснах у реки? Как воск, только твердый, с душистым запахом?

— Прополис? Пчелиный клей?

— Он самый. Тут его в тайге пропасть! А в Европе аптекари бьются насмерть за каждую унцию. Ранозаживляющее — лучше виленского бальзама. Собирать просто: соскоблить, растопить на водяной бане, шарики скатать. Назвать можно «чудской смолой» или «лесным воском». Староверов нанять на сбор, они тропы знают. Продавать будем через Нарышкиных. Пока что они наши естественные союзники в борьбе против Милославских. А если особую выгоду от нас почуют, так и вовсе лучшими друзьями объявят.

 — Тоже хорошо… но я ж чую, до продажи не скоро дойдет, — понимающе усмехнулся Абраша. — Ты ж пока полные закрома всего что можно лечебного не наберешь, не успокоишься! Кстати, что там маменька давеча с твоих слов о сиротах заикнулась?

 — А это я решила зарок дать, вроде как в благодарность за выздоровление. — Прасковья смиренно и слегка заученно (она всеми силами заставляла себя вживаться в это время и в это тело, ту же набожность восприняла без халтуры) перекрестилась на красный угол. — Ты же знаешь, что две наши тетки настоятельницами при немаленьких монастырях? Одна в Подмосковье, а другая здесь, неподалеку. Я хочу над своими лекарскими да прочими задумками хорошую крышу заиметь. На всякий случай. А кто может быть лучше, чем сам Господь Бог? И потом, ты представляешь, сколько по монастырям да прочим молельням ресурса людского? Которому делом бы заняться. У нас впереди война на войне, тот же Азов брать свет Петрушеньке надо бы с первого раза. Медсанчасть при войске нужна как воздух! А если она еще и с божьего благословения…

Они еще о многом поговорили в этот вечер. Планов было громадье. А вот начинать решили с самого малого. Даже мельче дикого прополиса и жеребят.

Для первого «чуда» пришлось провести основательную подготовку. И обязательно встроить в него старшего брата, которого на будущее следовало иметь в надежных союзниках. 

И вот, когда все было готово, в один из вечеров Паша решила воспользоваться хорошим настроением отца. Тот плодотворно пообщался с местным купечеством, получил хорошие новости от родни из столицы и отдыхал в горнице. 

— Тятенька, гляди-ка! — Прасковья, запыхавшись от спешки, но стараясь держать девичью осанку, подошла к столу, где Илларион Лопухин допивал чарку медовухи. — Что братики сотворили!

Она сняла холст. На столе оказался глиняный кувшинчик. Из горлышка торчал толстый фитиль из плоского льняного шнура. Поверх кувшинчика на медных подхватах был надет прозрачный стеклянный колпак, сделанный из винной бутыли с аккуратно отбитым дном. Он был неидеален, с пузырьками и чуть зеленоватым отливом, но дочиста отмытый и достаточно прозрачный.

— Что за диковинка? — Илларион нахмурился, отодвигая чарку. Повел носом. — Пахнет как смолокурня после пожара. И Абрашка весь как трубочист. Опять баловство? — И отец грозно взглянул на самого старшего, Ваську, которого малые притащили с собой. Племянника он привечал, даже баловал, все ж сирота, мать родами померла, а мачеха мальца не жалует. Вот и прижился сынок братца Петра Большого в семье дядьки. А тот промеж ним и родным сыном разницы не делал, и награждал, и наказывал одинаково.

— Не баловство, тятенька! — горячо вступил Авраам. — Вася-то чудо настоящее придумал! Смотри! Лампа! Свету — море!

— Так и есть, светильник, дяденька! — Василий, почуяв внимание, надулся, стараясь выглядеть знающим. Он кивнул на кувшинчик. — Особая смесь. Горит ярче свечи, почти без копоти. Идея-то... — он запнулся на мгновение, ловя подсказывающий взгляд Авраама, — идея-то моя! А уж Пашенька с Абрашкой помогали как могли.

— Истинно так, тятенька! — подхватила Прасковья с искренним восхищением в голосе, глядя на Василия. — Вася-то самый умный! Он и про фитиль плоский догадался! Помнишь, Абраша? — Она повернулась к брату. — Как Вася нам толковал: «Не суй паклю, дурачье, давай полотно сложим!» Мы и сделали, как он велел.

Авраам усердно закивал, изображая простодушное уважение:

— Точно, тятенька! Без Васиного ума — никуда! Он же и про смесь особую настоял, как увидел, что мы ископтились все на скипидаре-то!

На самом деле, конечно, Прасковья вместе с Авраамом доводили и задумку, и Ваську до ума целую неделю. Наивными вопросами, нечаянными оговорками. Ну да двум взрослым людям малолетку вокруг пальца обвести ничего не стоило. Тем более что Василий оказался не дурак, многие подсказки ловил с первого раза и дальше развивал. В результате и впрямь остался уверен, что за игрой с младшими придумал стоящую вещь.