Последняя из рода. Скованные судьбой.

Она шла, осторожно перебирая ногами, и тяжелые цепи звенели при каждом шаге.

Восемь вооруженных мужчин сопровождали ее, по двое с каждой стороны, и потому даже в просторном переходе из одного крыла дворца в другое им было тесно.

Она не обращала на них внимания и сосредоточенно смотрела прямо перед собой. На раздвижные двери, расположенные в противоположном конце длинного коридора.

Запястья до крови натерли туго защелкнутые кандалы. Она могла бы попросить ослабить их, но не хотела доставлять подобное удовольствие людям, которых ненавидела черной, отчаянной ненавистью.  

Она не собиралась перед ними унижаться, не собиралась ни о чем просить.

Она собиралась их уничтожить.

Стереть с лица земли их род. Так, как они стерли ее.

И пусть это будет стоить ей жизни. Пусть Боги проклянут ее за убийство Императора.

О, она готова принять все кары, которые на нее обрушатся. С радостью обменяет их на одну лишь возможность смотреть в его глаза, пока жизнь будет медленно его покидать...

Она запнулась, пошатнувшись от слабости и голода, и цепь брякнула особенно звонко. И тут же почувствовала тычок палкой в спину, чуть пониже лопатки. Место было выбрано не случайно. Удар пришелся в свежую рану, которая едва-едва покрылась корочкой.

Теперь корочка лопнула, и она почувствовала на пояснице тонкую струйку крови.

Пришлось закусить губу, чтобы не издать ни звука. Ее учили терпеть боль, учили с самого детства. Но порой наступал момент, когда боль становилась невыносимой.

Прямо как сейчас. Когда в груди вместо сердца была выжженная пустошь. Когда внутри все сжималось от невыплаканных слез, но глаза оставались совершенно сухими. Когда горло душили спазмы, но она давно охрипла от криков и могла лишь шептать.

— Ступай осторожно, химэ, — сбоку прозвучала очередная издевка.

Она бы не обратила внимания, но обращение ковырнуло свежую рану.

Она была химэ.

Она и есть химэ.

Химэ без семьи и без титула. Химэ, лишенная магии.

Последняя из рода.

Наконец, ее бесконечный путь по коридору завершился. Слуги распахнули раздвижные двери, и она вошла в незнакомое помещение.

И мгновенно прикипела взглядом к одному единственному человеку.

Все мужчины и женщины, что сидели за низкими столами и наблюдали за ней с нетерпеливой жадностью, были ее врагами.

Им всем она страстно мечтала отомстить.

Но был человек, которого она ненавидела сильнее прочих. Кровь бурлила, стоило лишь взглянуть на него. Магия, заточенная внутри тела тяжелыми оковами, бушевала, грозясь вот-вот ее разорвать.

Кое-как она приказала себе успокоиться и высоко подняла голову, встретившись взглядом с мужчиной, что стоял напротив. Ей полагалось опустить глаза и поклониться, но она не пошевелилась.

Они пленили ее. Они заточили ее магию, заставив носить унизительные цепи, словно рабыню. Они били ее.

Но склониться перед этим человеком ее не заставила бы даже сама смерть.

Его она ненавидела так, как никогда и никого.

Брат-бастард Императора.

Проклятый полководец.

Клятвопреступник.

Убийца ее рода.

Убийца ее отца.

Ее враг.

Ее муж.

Слава Богам, все, что произошло дальше, слилось для нее в одно бесконечное цветное пятно. Перед глазами мелькали лица: императорская семья и их многочисленная родня; придворные и министры; воины при оружии; прелестные девушки, которых позвали на пир, чтобы они музицировали и развлекали гостей.

Все время после того, как император Сакамото соединил их руки и торжественно провозгласил заключение брака, она просидела за столом в одной позе. С лицом, больше похожим на маску. Неживое, застывшее, равнодушное. На нем выделялись лишь глаза — яркие, неистовые.

Стоило ей пошевелиться, и цепь принималась громко звенеть, еще сильнее привлекая всеобщее внимание.

Словно ей было его мало.

Глава уничтоженного клана. Последняя из рода.

Ценнейший трофей, который Клятвопреступник привез во дворец. И который император Сакамото щедрой рукой вернул ему же, заставив жениться на той, чью семью он убил.

Воистину, императорский дворец Кагарэ был хуже клубка змей, не зря ее отец всегда плевался и презрительно поджимал губы, когда заходила речь о правителе.  

От смерти Клятвопреступника отделяли лишь кандалы, которые сковывали руки и ноги его теперь-уже-жены.

Но она была терпелива. О, она была очень, очень терпелива и умела ждать.

Однажды, через год, через два, через три. Через десять лет или позже — ей было плевать — но кто-то допустит ошибку. С нее снимут кандалы, и вот тогда...

И вот тогда она выплеснет наружу всю свою магию, всю скопившуюся в груди ненависть, которая раздирала на части.

И она сотрет с лица земли императора Масахито Сакамото. Его родню. Его дворец.

И его сводного брата.

Своего мужа.

Язык не поворачивался выговорить это слово. Губы сами собой складывались в презрительную усмешку.

Муж.

Свадебный пир она не запомнила, да не очень-то и стремилась. Служанки увели ее на середине, и вновь восемь вооруженных самураев сопровождали ее до новых покоев. Покоев Клятвопреступника.

Цепи позвякивали уже привычно, лаская слух

В просторных комнатах ее, наконец, оставили одну, но она знала, что половина охранников замерла у дверей в коридоре, а вторая часть покинула дворец, чтобы стоять в дозоре снаружи, ровно напротив покоев.

Она могла видеть их, ведь деревянные створки были чуть сдвинуты. И потому она видела и охранников, и темный сад за их спинами. Стиснув зубы, она поднялась с циновки, на которую рухнула без сил минутой ранее, прошла чуть вперед и с силой, насколько ее хватило, закрыла створки. Довольно.

Император Сакамото боялся ее даже в оковах, которые не позволяли применять магию.

Вздохнув, она посмотрела на свои ладони. Как же она скучала по мечу... Его забрали почти сразу же. Кровь отца еще не успела остыть на земле, а Клятвопреступник и его люди уже хозяйничали в их родовом поместье.

Всего десять дней прошло. А ей казалось, что целая жизнь.

Когда у нее за спиной распахнулись двери, и раздались его тихие, мягкие шаги, она даже не пошевелилась. Так и продолжила сидеть на разложенном футоне, сфокусировав взгляд прямо перед собой. Но внутри была напряжена и собрана до предела, словно туго натянутая тетива. Внимательно прислушивалась к тому, как Клятвопреступник ступал по татами: тихо, почти бесшумно.

Он был воином. Очень хорошим воином.

Лучшим в Кагарэ.

Когда-то очень давно, когда она была глупой девчонкой, а его имя гремело по всей стране, она им восхищалась.

Сейчас она его ненавидела.

Мужчина молча обошел ее и остановился напротив, и она не подняла головы, и смотрела теперь на черную ткань его широких штанов.

— Талила, — позвал он негромко.

Его голос показался ей хриплым, даже будто бы сорванным. Так бывает, если долго, неистово кричать.

Как кричала она.

Талила, до вчерашнего дня носившая родовое имя Хаттори, поджала губы и опустила взгляд на колени. На него она смотреть не станет, пусть даже не надеется.

Они заточили ее магию, они уничтожили ее род, они притащили ее во дворец и бросили под ноги Императору, словно рабыню.

Но ее они не сломали.

Над ее головой раздался вздох, затем она услышала шелест ткани, и вот уже Клятвопреступник опустился на татами напротив нее, и она могла видеть его грудь, обтянутую темной, плотной тканью. На торжественный свадебный пир он единственный пришел в привычном облачении воина: короткая черная куртка, наглухо застегнутая под горло, и широкие черные штаны, поверх которых был повязан багряный тканевый пояс. К нему крепились ножны с мечом.

— Я должен поставить тебе печать, — заговорил мужчина спустя долгую тишину. — Не сопротивляйся, иначе будет больно.

Талила — теперь уже Сакамото — рассмеялась горьким, каркающим смехом. Она облизала сухие губы и впервые посмотрела Клятвопреступнику в темные, почти черные глаза.

— Больно? Да что ты знаешь о боли? — выплюнула она и презрительно скривилась. — Может, я хочу, чтобы мне было больно.

В его взгляде мелькнуло что-то. Какая-то эмоция, которую она не смогла разобрать. Но его лицо не поменяло выражения, и он никак не показал, что ее слова хоть немного его задели.

Короткая вспышка раздражения высушила у Талилы остатки сил. Плечи ее безучастно поникли, и она вновь перевела взгляд на оковы на запястьях. На коже уже проступили темно-багровые синяки. Кандалы были слишком широкими и слишком тяжелыми. И затянуты были так туго, что почти пережимали кровоток.

Поняв, что Талила никак не намерена ему помогать, Клятвопреступник подвинулся к ней и взялся за пояс, повязанный поверх праздничного кимоно. Он справился с ним умело и ловко и отбросил в сторону ворох блестящей ткани.

Она не смогла подавить дрожь, когда его ладони коснулись ворота кимоно и нечаянно задели кожу под быстро бьющейся жилкой на шее. Одно резкое движение, и мужчина сдернул сразу несколько слоев одежды, в которую Талила была закутана, обнажив острые ключицы и плечи.

В глаза ему бросились потемневшие синяки на бледной коже. Отпечатки пальцев. Следы чужой хватки.

Не сказав ни слова, он грубо развернул ее к себе спиной.

Печать следовало ставить на над левой лопаткой.

Талила дернулась, почувствовав магический след Клятвопреступника. Привычным, тысячу раз отработанным жестом вскинула руки, чтобы атаковать в ответ, забывшись на мгновение, и зло, обессиленно их опустила, услышав звяканье цепи.

Позади нее раздалось хмыканье, и она развернулась, готовая вцепиться в ненавистное лицо голыми пальцами, когда крепкая хватка пригвоздила ее к месту, обездвижив.

Хватило и ладони, чтобы справиться с ней.

Без своей силы Талила против него была мелкой сошкой. Песчинкой. Надломленной веткой, которую можно доломать и бросить в огонь.

— Сиди неподвижно, — велел он.

— Я тебя ненавижу, — огрызнулась Талила и съежилась против воли, вновь почувствовав его силу.

Она ненавидела поворачиваться к людям спиной. Ненавидела так сильно, что ее начала бить неконтролируемая дрожь, стоило лишь подумать, кому именно она показывала свою беззащитную спину.

Человеку, который вонзил бы в нее кинжал прямо по рукоять, не поведя и бровью.

— Вдохни, — приказал Клятвопреступник, и Талила послушалась, потому что в следующее мгновение ее плечо над лопаткой обожгло, словно клеймом.

Печать и была клеймом по своей сути.

Она свяжет ее с Клятвопреступником сильнее любых брачных уз. Сильнее, чем кровное родство. Сильнее, чем самые толстые цепи.

Он всегда сможет найти ее через эту печать. Сможет причинить ей боль, если захочет. И печать уничтожит ее, если она поднимет на Клятвопреступника руку. Если убьет его.

Талиле было плевать.

Она готова умереть, если перед этим сможет забрать с собой мужа.

Она с радостью умрет.

Боль была острой, выжигающей из легких воздух, и короткой. Несколько мгновений кожа на месте прикосновения руки Клятвопреступника полыхала огнем, а потом это ощущение исчезло.

Едва почувствовав, что хватка мужа ослабла, и он ее отпустил, Талила метнулась прочь. Она запуталась в цепях и неловко свалилась на татами, но не остановилась и продолжила отползать от него до тех пор, пока не смогла повернуться к нему лицом.

Даже дышать стало легче, когда она скрыла от его пронизывающего насквозь взгляда беззащитную спину.

Печать больше не жгла, но Талила ее чувствовала. И это заставляло огонь ненависти в груди разгораться еще сильнее, хотя ей прежде казалось, что ненавидеть мужа больше она просто не может.

Оказалось, может.

Не сказав ни слова, Клятвопреступник поднялся на ноги. Талила заставила себя неподвижно замереть.

Впереди их ждала брачная ночь. И она не даст ему ни одного повода насладиться ее болью и унижением. Не позволит себе ни гримасы, ни слезинки. Ни единый стон не вырвется из ее плотно сжатых губ. Лучше она умрет, чем примет такой позор.

Он получит ее тело.

Они все получили ее тело, когда пленили и надели оковы.

Но они не получат ее душу.

Клятвопреступник не торопился к ней подходить. Не торопился ее касаться. Сперва он приблизился к плотно закрытым бамбуковым перегородкам. Чуть отодвинув в сторону одну из них, он выглянул наружу, впустив в комнату свежесть ночной прохлады.

Талила жадно повела носом. В воздухе разлился аромат цветущей сакуры.

Муж замер на месте, словно к чему-то прислушивался. Довольно хмыкнул и вновь плотно придвинул створку: так, чтобы снаружи не доносился ни один звук. Потом он пересек покои и вошел в небольшую, смежную комнатку. Вскоре до ушей Талилы донесся приглушенный плеск воды.

Отчего-то дрожащими руками она натянула кимоно на плечи и стиснула ткань на шее. Дышать сразу стало легче, и появилось призрачное ощущение защищенности, стоило скрыть обнаженное тело

Она быстро поднялась на ноги и осмотрелась. Конечно же, оружие Клятвопреступник забрал с собой, а в просторных покоях не было ничего, что даже отдалено напоминало кинжал или острый предмет. Они и привычную вазу убрали из ниши, справедливо рассудив, что Талила непременно попытается ее разбить, чтобы получить осколок. И возле разложенных на татами футонов не стояла ширма. Любопытно, они думали, что она постарается выломать из нее основание и набросится на Клятвопреступника с палкой?..

Ступать неслышно она не могла, проклятая цепь дребезжала при каждом шаге. Она подошла к месту, на котором стоял Клятвопреступник, и раздвинула створки. Мгновения хватило, чтобы она заметила самураев, что охраняли комнату снаружи.

Мельком Талила удивилась, потому что мужчины были другими. В покои ее привели другие люди. Неужели так быстро менялись охранники во дворце?.. В темноте она умудрилась разглядеть на их кимоно какие-то нашивки, но шум сзади заставил ее резко закрыть створки и повернуться.

В покои Клятвопреступник вернулся в наглухо запахнутом черном халате, который мало чем отличался от его привычной брони. Усмехнулся, заметив, где застал жену, и подошел к ней.

Вжиматься было некуда, и потому Талила гордо вскинула голову, встретив его пылающим взглядом. Мужчина подошел к ней и потянул цепь, которая соединяла кандалы у нее на запястьях. Когда та расстегнулась с тихим щелчком, Талила не поверила своим ушам и глазам. То же самое он повторил с цепью на ногах. И даже снял широкие кандалы с ее лодыжек.

Впервые за несколько дней она могла беспрепятственно вытянуть ноги. Не семенить мелко-мелко, словно младшая жена какого-нибудь торговца.

Талила прищурилась.

Клокотавшая в душе ярость мешала думать, но она все же смогла ее обуздать. Соблазн наброситься на мужчину голыми руками был слишком велик. Ненависть застилала глаза, и Талила сильно прикусила губу, надеясь, что боль вернет ей разум.

Они проиграет, если кинется на Клятвопреступника. Она ему не ровня — без меча и без своей магии.

Нужно затаиться. Нужно выждать. И напасть в момент слабости, в момент его уязвимости.

Им еще предстояла брачная ночь, и наверняка от цепей он освободил ее, чтобы удобнее было раздевать. Удобнее было обладать ею.

Что же. Она атакует, когда Клятвопреступник утратит над собой контроль.

Она слышала, как это бывает с мужчинами.

Талила вся подобралась, приготовившись к неизбежному, но муж ввел ее в замешательство во второй раз за столь короткое время. Он взял две цепи, которые снял с нее, и отошел.

Остановился напротив футона, опустился перед ним на колени и вытащил из ножен катану. С равнодушным лицом он провел лезвием по ладони и выдавил кровь из пореза на темный шелк. Затем чуть отодвинулся и лег на спину, положив меч и цепи под правую руку.

Он не снял и даже не ослабил пояс длинного халата. Так и опустился на футон в одежде, уставившись в высокий потолок.

Талила стояла, не шелохнувшись. Внимательным, пристальным взглядом провожала каждое его движение, опасаясь подвоха. Но когда он лег... когда даже не посмотрел в ее сторону... когда не попытался коснуться...

Когда не совершил то, к чему она готовилась, как к неизбежному, жестокому позору, то эмоции захлестнули ее прорвавшейся лавиной.

— Печать, не скрепленная кровью, не будет действовать так, как ты хочешь, — бросила она зло в опустившуюся в покоях тишину.

— Я знаю, — равнодушный голос мужа окончательно привел ее в замешательство.

Но разве не в том был смысл? Смысл всего, что сотворил Клятвопреступник? Брат-бастард императора пленил ее, а Масахито Сакамото хотел подчинить Талилу своей воле. Потому и выдал замуж за единственного кровного родственника мужского пола. Чтобы ценнейший трофей остался в семье.

И печать, которую поставил Клятвопреступник, должна быть скреплена кровью, пролившейся на брачном ложе. Иначе он не сможет подчинять ее себе. Не сможет наказывать болью за непослушание. И магия не убьет ее, если она поднимет руку на мужа.

— Не надейся, что твои дешевые попытки что-то изменят, — Талила презрительно скривилась. — Убрал эту проклятую цепь, не стал меня насиловать... думаешь, я все забуду?! Думаешь, хоть на каплю меньше стану тебя ненавидеть? Ошибаешься. Я ненавижу тебя всем своим естеством! Ты умрешь, и я занесу над тобой меч.

Она шипела разъяренной змеей. Не говорила, а выплевывала слова, и голос ее звенел от отчаяния, срывался от боли, которая захлестывала ее с головой.

— Я ни на что не надеюсь, глупая ты пташка. А если хочешь пережить еще и завтрашний день, то закрой рот и ложись спать, пока стража не доложила о твоих криках моему брату.

Талила подавилась воздухом и гневно прищурилась.

Могла ли она попытаться убить мужа?

Могла.

Клятвопреступник снял цепь, которая сковывала ее руки. У нее остались лишь кандалы на запястьях, что блокировали магию, но даже с ними она способна на многое.

Но едва ли Талила одолела бы его без своей силы. Он был сильнейшим воином. Опытным, безжалостным, смертоносным. Император отправлял своего брата-бастарда в самые тяжелые походы; поручал самые грязные задания, и тот послушно исполнял все, словно натренированное животное.

Так было и с отцом Талилы. Клятвопреступник претворил в жизнь волю императора Сакамото, уничтожив всю ее родню. Оставил в живых лишь ее — последнюю из рода.

Последнего во всей Кагарэ человека, который мог управлять огнем, ведь после смерти отца не осталось никого, кроме Талилы.

Неудивительно, что ей сохранил жизнь. Надеялись использовать. Словно мало им было боли и страданий, которые уже обрушились на империю Кагарэ. Словно мало им было смертей, междоусобиц, восстаний и войн.

Император никак не мог насытиться. Он хотел больше крови. Еще больше власти. Еще больше завоеванных земель.

Но он ошибается, если думает, что Талила когда-нибудь станет ему в этом помогать.

Заскрипев от злости зубами, она бросила хмурый взгляд на Клятвопреступника. Тот продолжал лежать на футоне и смотреть в потолок, и больше не обращал на нее ни малейшего внимания.

Вот и славно.

Талила, неловко повернувшись на бок, устроилась прямо на татами и подложила под щеку ладони. Пришлось прикусить губу, чтобы не застонать от облегчения, когда она выпрямила ноги.

Цепь не снимали с нее все то время, как заковали в родовом поместье. Долгих десять дней она провела в кандалах.

— Что ты делаешь? — ее муж резко сел на футоне, смотря на нее с нехорошим, опасным прищуром.

Он все еще имел над ней абсолютную власть. Талила раскрыла глаза и посмотрела на него.

— Ты безумец, если думаешь, что я лягу рядом с тобой, — произнесла она тихо.

В памяти пронесся последний бой ее отца. И то, как взмахом меча Клятвопреступник отсек ему голову.

Услышав ее слова, муж ничем не выдал своего гнева. Лишь покачал головой и презрительно процедил.

— Ты такая же глупая, как и твой отец.

Талила дернулась, словно от пощечины, и вскочила на ноги, и все же бросилась на Клятвопреступника с голыми руками.

Но получилось бесславно. Она совсем забыла, что ее заставили облачиться в шелковое, узкое кимоно. Привыкла к своем другой одежде, удобной и не сковывавшей движений. А потом запнулась на втором же шаге, слишком широко ступив, потеряла равновесие и упала на татами, успев в последний момент выставить перед собой ладони и не проехаться по полу лицом.

Приземлилась она совсем близко к мужчине и потому увидела его ненавистное, равнодушное лицо, когда вскинула голову. К щекам прилил стыд. Клятвопреступник смотрел на нее с презрительной усталостью, словно на назойливое насекомое. Он даже не шелохнулся, пока она позорила себя в этой жалкой попытке.

— Закончила? — спросил иронично.

И, не дождавшись ее ответа, опустился на футон и повернулся к ней спиной.

Униженная, Талила отодвинулась в сторону. Подальше от него. Стиснув зубы, заставила себя вновь лечь на татами и закрыть глаза.

В одном ненавистный самурай был прав.

Она действительно глупа. И недостойна.

Ее отец, Ёсихиро Хаттори, не напрасно отзывался о нелюбимой дочери так.

Талила думала, что никогда не заснет, находясь в одной комнате с врагом, но усталость и то, что ей пришлось пережить за последние дни, взяли свое. Она провалилась в глубокий, крепкий сон, а когда открыла глаза, уже наступило утро.

— Госпожа Талила, госпожа Талила, — какая-то служанка легонько трясла ее за плечо, опустившись на колени.

Она рефлекторно ударила девушку по руке и подобралась, мгновенно проснувшись. Сердце бешено стучало в груди, словно за ней кто-то гнался. Расширенными от ужаса зрачками Талила оглядела покои: Клятвопреступника в них не было.

Значит, он ушел, когда она еще спала. А она даже не проснулась, не почувствовала!

— Мамору-сама велел разбудить вас после рассвета. Солнце уже встало, госпожа, — зачастила служанка и поклонилась, когда Талила на нее посмотрела.

Та лишь скривилась.

— Позвольте, госпожа, я помогу вам... — пробормотала девушка.

Талила выкупалась в теплой воде, которую слуги натаскали в деревянную бадью, что стояла в соседней комнате, и служанка, имя которой она не стала спрашивать, помогла ей переодеться. И лишь когда она начала расчесывать длинные волосы госпожи, то впустила в покои других девушек, которые унесли церемониальное кимоно и сменили футоны.

И никто из них не увидел, что Талила спала полностью одетой.

На татами.

— Как тебя зовут? — спросила она у служанки, наблюдая за ней в серебряное зеркальце, пока та возилась с черными, густыми волосами.

— Юми, госпожа.

— Давно ты служишь во дворце?

— Я с рождения служу господину Мамору, — та опустила взгляд.

Талила сделала себе зарубку быть с ней осторожнее. Девчонка не относилась к дворцовой прислуге. Она была лично предана Клятвопреступнику, а это о многом говорило.

Позавтракав не выходя из покоев и не почувствовав вкуса еды, Тамила распахнула деревянные створки и впустила внутрь свежий, чуть сладковатый воздух.

— Я хочу прогуляться, — сказала она Юми, которая замерла возле дверей.

— Мамору-сама сказал, что вы можете гулять во внутреннем саду, — с готовностью отозвалась служанка, и Талила фыркнула.

Она не собиралась подчиняться Клятвопреступнику.

Она вышла в сад, пройдя через деревянную веранду, и двое стражников последовали за ней. Гораздо меньше, чем накануне.

Идти, не слыша опостылевшего звона цепей, было настоящим счастьем. Без кандалов на ногах ей больше не приходилось семенить и резать шаг, и она впервые за долгое время смогла пройтись свободно. Вдохнуть полной грудью свежий воздух...

Пока воспоминания не ударили ее больно и хлестко, не заставили вернуться в настоящее. Какое удовольствие от прогулки, когда ее отец был убит?! Когда Клятвопреступник вырезал всю ее родню?..

Как она, недостойная дочь, осмелилась улыбнуться, почувствовав аромат сакуры?! Где она вздумала любоваться цветением весеннего дерева?

В саду человека, который стоял за смертью ее близких? Во дворце императора Сакамото?

Вина и стыд сложили Талилу пополам. Она резко остановилась и обхватила себя за бока ладонями, прижала предплечья к животу, не в силах вдохнуть. Внутри поднималась волна отвращения к самой себе.

Недостойная дочь.

Не напрасно отец именно так ее и называл.

Слабая и недостойная.

Нужно было попытаться убить Клятвопреступника накануне, когда у нее появилась пусть и призрачная, но возможность. Нужно было вгрызться в него зубами, впиться когтями, а она...

Глухой стон сорвался с плотно сомкнутых губ Талилы, и она покачнулась от тяжести вины, которую ощущала. Ей пришлось опереться ладонью о деревянный поручень декоративного мостка, на котором она остановилась, прогуливаясь в саду.

— Госпожа Талила? — в нескольких шагах от нее послышался знакомый голос. — Что с вами?

Она подняла голову и увидела перед собой пожилого советника императора. В столь позднее время он прогуливался по саду один. Ни стражников, ни сопровождающих рядом с ним не было.

— Благодарю, господин Горо, со мной все хорошо, — буквально вытолкнула из себя Талила.

Раньше ей казалось, что отец был дружен этим седым мужчиной. Множество раз он приезжал к ним в родовое поместье.

Но теперь она ни в чем не была уверена.

Каждый день Талила все острее и отчетливее осознавала, как мало она знала о собственном отце. О том, что происходило за пределами поместья — ведь за семнадцать лет она ни разу, ни разу не покидала земель клана. Никогда прежде не бывала во дворце. Даже не сопровождала отца в поездках, которые тот совершал почти каждую недель.

Ёсихиро Хаттори как раз в поместье не задерживался. Возвращался домой, недолго отдыхал сам и позволял отдохнуть своим людям и вновь уезжал.

Талила же оставалась. Одна, потому что ни братьев, ни сестер у нее не было. У отца был когда-то, но то ли его казнили, то ли он сам сгинул где-то на просторах огромной Империи.

Такова была цена, которую ее род платил за обладание редкой магией.

Один или — очень редко — два ребенка.

Слишком сильно погруженная в воспоминания, Талила вздрогнула, когда почувствовала, что советник Горо подался вперед.

— У тебя еще остались здесь друзья, девочка, — едва слышно шепнул он, с невозмутимым видом пройдя мимо.

Талила обернулась ему вслед и бросила быстрый взгляд на стражников, что ее сопровождали. Когда она остановилась, они также замерли недалеко от нее. Но недостаточно близко, чтобы уловить шепот советника Горо.

На ее губах появилась бледная улыбка. Талила крепко зажмурилась, подавив нахлынувшие вдруг слезы.

«Благодарю, отец. Благодарю, что подали этот знак недостойной дочери», — подумала она и, запрокинув голову, посмотрела на безоблачное, голубое небо.

Она не одна в этом дворце. У нее еще остались союзники.

Случайная, мимолетная встреча приободрила Талилу чрезвычайно. Отпустив поручень, который сжимала до побелевших костяшек, она прошла дальше по мостку, перекинутому через пруд с зеркальными карпами, и оказалась в саду на другой стороне. Все вокруг утопало в светло-розовых, прозрачных лепестках сакуры. Ветер срывал их с длинных, тонких веток и разносил далеко-далеко, окутывая дворец бесконечным шлейфом. Лепестки кружились в воздухе и оседали на траве, на вытоптанных дорожках, на воде и на кувшинках, и на волосах Талилы.

Она подняла руку, ловя ладонью розовые цветки. Губы тронула слабая улыбка. В их поместье тоже был сад с сакурами, и она ходила в него каждый год любоваться цветением прекрасного дерева. Несколько раз ей позволяли сопровождать отца.

Талила сжала кулак, безжалостно сминая в ладони лепестки, и выбросила их прочь. Ей не нужно это цветение. Только не в этом месте.

— Госпожа Талила?

Во рту сделалось сухо, и она обернулась, уже зная, что увидит перед собой младшую жену императора.

Прогуливаясь, она ведь забрела гораздо дальше, чем дозволил Клятвопреступник. Она давно покинула внутренний сад, который примыкал к крылу дворца, где жил брат-бастард императора Сакамото, и вышла за его пределы, пройдя по мостку, перекинутому через пруд.

— Ваше Императорское Высочество, — медленно произнесла Талила и чуть склонила голову, оставив спину идеально выпрямленной.

Она чувствовала на себе любопытные, изучающие, жалостливые и презрительные взгляды женщин, которые входили в свиту младшей жены и сопровождали ее на прогулке.

Она и Талила были двоюродными сестрами.

Их матери — родными, но узы крови и семейные связи ничего не значили во дворце. И потому госпожа Ханако сморщила носик и нахмурилась, когда поняла, что на Талиле не было цепей, к которым все успели привыкнуть. Защитным жестом она накрыла ладонями уже заметный живот и отпрянула, словно Талила, которая неподвижно замерла у самого края гравийной дорожки, пыталась на нее напасть.

— Где твои цепи? — спросила она сдавленным голосом, отбросив правила приличия.

— Не бойся, Ханако, мои оковы все еще на мне, — тихо прошептала Талила и приподняла широкий рукав кимоно, показав обручья на запястьях.

— Ты должна быть закована в цепи! — разнервничавшись, младшая жена заговорила громче.

Талила же, зная, что за ней наблюдают множество глаз, завела за спину руки и нарочно отступила еще на шаг, словно показывая, что не несет никакой угрозы.

Обе — и она, и Ханако — знали, что это был обман.

Даже на расстоянии двадцати шагов Талила была опасна.

Даже с запечатанной магией.

— Ты не посмеешь мне ничего сделать! — звонко воскликнула Ханако, и фрейлины за ее спиной зашептались, а стражники взялись за рукояти мечей.

— Почему же я должна хотеть тебе что-то сделать? — наигранно удивилась Талила. — Не потому ли, что твой отец продался императору? Рассказал ему о бреши в обороне нашего поместья, которой воспользовался Клятвопреступник, когда пришел уничтожить весь мой род? Но зато, — очень мягко добавила она, окинув застывшую на месте Ханако ледяным взглядом, — ты теперь гордо называешь себя младшей женой Императора, а не наложницей...

— Замолчи! Замолчи немедля! Я расскажу обо всем, что ты наговорила, своему супругу. Давно ли у тебя зажили следы предыдущих наказаний, что ты осмелилась открыть свой грязный рот?!

Разозленная и уязвленная, Ханако давно уже кричала, словно торговка. Ее красивое, круглое лицо исказилось в уродливой гримасе, сделавшей ее похожей на морщинистую старуху.

Талила же, договорив, испытала горькое облегчение. На губах почему-то чувствовался пепел. Она знала, что ее накажут. Ханако непременно побежит плакаться императору Сакамото, тот обрушит свой гнев на Клятвопреступника, а он — уже на нее.

Пускай. Никакое наказание не сотрет из памяти Талилы расширенные от ужаса глаза Ханако. Ее сморщенное личико, заломы на лбу и меж бровей. Ее испуганный, визгливый, громкий голос...

Когда Ханако, окруженная квохчущими фрейлинами, скрылась из вида, Талила подняла голову и посмотрела ей вслед. Сердце тягостно заныло, предчувствуя беду, но она отмахнулась от этого ощущения. Почему-то ее сердце тягостно не ныло в день, когда Клятвопреступник напал на их поместье. А следовало.

Она развернулась и медленно пошла обратно, в сторону дворца. Никто, кроме стражников, не видел ее, и Талила позволила себе чуть ссутулить плечи. Огромная тяжесть давила на нее, и порой ей казалось, что она задыхалась под гнетом всего, что обрушилось.

Под гнетом всего, что ей предстояло сделать, чтобы отомстить.

Она последняя из рода, владеющего магией огня. Смертоносное пламя танцевало на ее мече, когда Талила бросалась в битву. Искры рассекали воздух яркими всполохами, и земля горела у врагов под ногами.

А ее отец...о, Ёсихиро Хаттори создавал огненного дракона. Умение, подвластное лишь мужчинам. Истинным наследникам своих отцов.

В отличие от нее. Недостойной дочери.

Но она была единственным ребенком, и со временем отцу пришлось смириться. Прошли годы, прежде чем он всерьез занялся ее обучением. Годы тщетных надежд на рождение сына. Годы сменявших друг друга жен...

Талила сама не знала своего счастья тогда. Она жадно, ненасытно мечтала о внимании отца, который хотел сына. Но сильно пожалела, когда отец впервые посмотрел на нее. Впервые по-настоящему увидел...

Она потрясла головой, отгоняя болезненные воспоминания. Все это в прошлом. Жалкие детские обиды, слезы, ревность.

Да, она недостойная дочь, но она должна, она обязана отомстить за свой род. И за отца.

Талила знала, что ее, последнюю из рода, никогда не оставят в покое. В мире, где магия неуклонно вырождалась, таких, как она, осталось совсем мало. И с каждым поколением становилось все меньше и меньше.

Потому отец и держал ее в поместье, не позволяя покидать земли клана. Берег.

Стерег.

И хотел продать ее подороже, но не успел.

Теперь же, стремясь завладеть ею, враги не оставят в покое императора Сакамото. Правители соседних земель кружат над Кагарэ, словно коршуны, дожидаясь своего часа.

Чтобы отомстить, она могла бы примкнуть к кому-нибудь из них. Во дворце найдется немало предателей, шпионов и наемников. Нужно лишь вспомнить, что говорил отец. С кем был дружен. Кого привечал в гостях.

Жаль, что он нечасто посвящал ее в свои планы. Обучив ее, как мог, родовым умениям, он никогда по-настоящему не принял девчонку в роли наследницы. И потому держал на расстоянии от дел семьи.

Теперь Талила осталась совсем одна, но она даже не знала, кого отец считал союзниками. Что планировал долгими зимними вечерами последние несколько месяцев. Гонцы на быстрых лошадях покидали поместье по несколько раз в день, развозя свитки. Гости, скрывавшие лица, входили в дом через потайные коридоры и двери. И так же покидали его, никем не замеченные и не узнанные.

Отец ничего ей не рассказывал. Не считал нужным.

Она была его верным мечом, молчаливой исполнительницей приказов.

Если подумать, это роднит ее с Клятвопреступником...

Нет!

Талила ущипнула себя за запястье, пытаясь привести в чувства и упорядочить спутанное сознание. Одна мысль о подобном — уже святотатство!

К тому моменту она вернулась к месту, откуда начинала свою прогулку: покои ее мужа.

Какая невыносимая ирония. Мать дала ему сильное, крепкое имя — Мамору.

Защитник.

Наверное, бедная женщина надеялась, что он будет оберегать слабых. Помогать тем, кто в этом нуждался. Защищать страну. Ее законы. Ее народ. Применять силу лишь там, где должно. Быть благородным. Справедливым. Мудрым. Честным.

А он стал убийцей.

Клинком своего брата.

Его молчаливой правой рукой.

Талила никогда этого не поймет.

Клятвопреступник ведь был старшим братом императора Сакамото. Первенцем. Пусть и от наложницы, а не законной жены, но он имел право на престол. Он мог его занять. В искусстве владения мечом ему не было равных по всей стране. И полководцы, с которыми он провел не одну военную кампанию, поддержали бы его. Последовали бы за ним.

Но он ушел в тень и теперь исполнял приказы своего младшего брата, законного сына, ставшего императором — на беду им всем.

— Дальше вам запрещено ступать, — Талила, погрузившись в свои мысли, безотчетно шла по коридору, когда стражник преградил ей путь обнаженным мечом.

Солнечный луч, отразившийся от гладкой стали, ослепил Талилу, когда она вскинула острый взгляд. Ее губы растянулись в кислой усмешке. Она заметила, как дернулся стражник, стоило ей на него посмотреть, и шагнул назад.

— Кто так решил?

— Мамору-сама, — произнеся имя господина, стражник почтительно склонил голову.

Талила мрачно огляделась по сторонам. Выходило, что единственной возможностью ускользнуть из очерченного Клятвопреступником пространства оставался сад. И тот мостик, перекинутый через пруд.

Она не удивится, если муж прикажет его разрушить. После того, как узнает, что она надерзила Ханако.

Но Талила не думала, что расплата за слова настигнет ее так скоро.

Солнце едва миновало полдень, когда распахнулись раздвижные двери, и в покои вошел муж. Талила не подняла взгляда от своего занятия: она выводила иероглиф за иероглифом, но все больше портила драгоценную бумагу.

— Разве тебя не учили вставать в присутствии мужчины? — раздался его холодный голос.

Подавив внутреннюю дрожь, она молча поднялась. Правила, которые вбивали в нее с детства, искоренить было невозможно.

Талила бросила на мужа быстрый взгляд и удивилась про себя, заметив испарину у него на лбу. И волосы у висков казались влажными от пота, а ведь на улице было довольно прохладно. Она даже замерзла, когда прогуливалась в саду. Любопытство взяло вверх, и Талила присмотрелась к нему повнимательнее. На нижней губе появился свежий след, похожий на укус.

Забавлялся с любовницей?..

Мамору прошел на середину комнаты, и от ее внимательного взгляда не укрылось, что его всегда идеально выпрямленная спина больше такой не была. Он чуть косил на правое плечо, держа его ниже левого.

Она моргнула несколько раз и перевела взгляд на татами. Ей нет дела ни до чего, связанного с Клятвопреступником.

— Я велел тебе прогуливаться во внутреннем саду, — сказал он, и она смолчала. — Ты меня ослушалась. Надерзила младшей жене императора.

Талила мазнула по нему непримиримым взглядом и вновь проглотила все слова, что вертелись на языке.

— Ханако-сан сказала, что ты намеревалась на нее напасть.

— Это ложь! — Талила впервые заговорила. — Она мне не нужна.

«Мне нужен ты».

— Ее слова подтвердили стражники и фрейлины. Стоило мне снять с тебя цепь... — он оборвал себя на полуслове, решив, что и так сказал уже больше нужного.

Талила с тихим, затаенным ужасом смотрела, как муж махнул рукой, и один из стражников, почтительно кланяясь, подал ему цепь и кандалы.

Она узнала их. Она сразу же их узнала.

Она клялась себе быть стойкой и сильной, но стоило Талиле увидеть хорошо знакомые оковы, как ее губы задрожали.

Перед глазами замелькали вспышки воспоминаний: палачи Императора держат ее, пока кузнец заковывает в кандалы. Он орудует молотом, даже когда оковы уже на ней, и она боится, что неловким ударом он раздробит ей кости на ногах...

Она извивается в руках мужчин, чувствуя себя жалкой и беспомощной, и кричит, кричит, кричит, пока не слышит, как защелкивается последнее крепление, и наступает тишина и пустота, ведь она потеряла связь с собственной магией...

Талила очнулась на татами. В углу, в который она забилась, пока не властвовала над собственными чувствами. Муж стоял в нескольких шагах от нее, по-прежнему держа в руках цепи, и смотрел на нее таким взглядом...

Сцепив зубы, Талила поспешно взвилась на ноги. Щеки были мокрыми от слез, из носа даже пошла кровь. Она представила, как жалобно лепетала какие-то глупости, моля не возвращать цепи, и болезненно скривилась.

Жалкая, никчемная, недостойная наследница.

Смахнув слезы с лица и утерев тыльной стороной ладони кровь, она выпрямилась и вытянула руки, показав, что готова. Поднять взгляд на мужа не было сил, и потому она уперла его в татами. Щеки пылали от стыда. Как она могла так потерять контроль?.. Верно, Клятвопреступник от души позабавился, наблюдая за забившейся в угол, испуганной и сломленной женой...

Талила вздрогнула и съежилась, и прокляла себя за это, когда муж подошел к ней и продел цепь, соединив кандалы на руках. К горлу подступила тошнота, и она принялась старательно дышать через нос, пытаясь пережить приступ. Ей показалось, что муж чуть подался вперед, словно хотел что-то сказать.

Слава Богам, он промолчал.

Очередного издевательства она могла бы не вынести.

Она вздрагивала каждый раз, когда щелкали кандалы: на левой ноге, на правой. Затем забренчала соединившая их цепь...

— Это только твоя вина, — сказал Клятвопреступник, закончив.

Он отряхнул руки и завел их за спину, и, вопреки ожиданию Талилы, не выглядел довольным.

— Ты уничтожил мой род по приказу императора, — она посмотрела на него, словно на душевнобольного.

Истерика, которую она даже не запомнила, выпила все ее силы, и потому сейчас она говорила тихо и совершенно спокойно. Сухим, безжизненным голосом.

— Ты отрубил голову моему отцу.

Клятвопреступник молчал. Смотрел на нее, и она ничего не могла разобрать в его темном, тяжелом взгляде.

— Вы заточили мою магию и заковали в цепи, словно рабыню... — ее голос опустился до свистящего, полного черной ненависти шепота. — И ты смеешь... смеешь говорить что-то... о моей вине? — прошипела Талила, выплюнув ему в лицо последние слова.

Она едва успела заметить, когда муж подошел к ней: столь стремительно и резко он двигался. Он схватил ее за плечо левой рукой и рывком притянул к себе, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Уже сдалась, Талила? — спросил он уничижительно, стегая ее каждым словом, каждой усмешкой. — Хнычешь, словно дитя, у которого отобрали игрушку! Ты воин! Или ты забыла? Увидела кандалы и затряслась? Где твой внутренний огонь? Как ты посмела позволить ему так быстро погаснуть?  

Она слушала его с широко раскрытыми глазами, завороженная тем пламенем, которое полыхало в его взгляде. И не могла поверить тому, что слышала.

— Ты... — просипела на выдохе и вскинула руки, пытаясь добраться до ненавистного лица. — Ты... — она задохнулась собственной злостью. — Я убью тебя.

И муж отпустил ее, резко разжав жесткую хватку.

— Так-то лучше, Талила.

Она дождалась, пока он покинет покои через еще одну скрытую в стене дверь, и лишь тогда обессиленно рухнула на татами и спрятала лицо в ладонях. Ее плечи дрожали, словно она плакала, но слез больше не было.

Той ночью Клятвопреступник не вернулся в спальню даже ночью, и Талила заснула в одиночестве. Впрочем, ужинала она так же одна, как и завтракала. Никто к ней не заходил и не тревожил, кроме служанки Юми, которая бросала на нее неприязненные взгляды.

Талиле не было дела до того, что девчонка на нее косилась. Но она была воином и привыкла подмечать малейшие детали.

Впрочем, служанка не особо пыталась скрыть свое неодобрение и недовольство, и в какой-то мере Талилу это даже позабавило. Сопливая девка ее осуждала. Любопытно, из-за чего? Накануне Юми не проявляла свою неприязнь столь открыто.

Неужели слухи об ее перепалке с Ханако распространялись по дворцу подобно пожару? Но не слишком ли много чести?

Поздним вечером Юми пришла в спальню, чтобы забрать что-то из встроенного в стену шкафа. Талила лишь проводила ее равнодушным взглядом, не выказав никакого интереса. В дверях служанку поджидал молодой воин в одежде, на которой был нашит личный герб Клятвопреступника, и это привлекло внимание Талилы куда сильнее, чем глупые гримасы Юми. Самурай и служанка перекинулись парой слов, и она передала ему стопку, которую бережно прижимала к груди. 

Любопытство и скука взяли вверх, и Талила, осудив себя, все же медленно подошла к тому самому шкафу, позвякивая цепью. Сдвинув в сторону створку, она увидела полки для хранения одежды Клятвопреступника, которую тот носил гораздо чаще официальных роскошных кимоно: удобные короткие куртки, не сковывающие движения, и широкие штаны, позволяющие тренироваться с мечом и вступать в поединок.

Подавив желание изорвать одежду голыми зубами, Талила с неприязнью задвинула дверцу и прислонилась к ней спиной.

Она должна быть умнее. Она должна просчитывать ходы наперед, иначе она никогда не избавится от ненавистного мужа. И от своих кандалов.

Время в четырех стенах тянулось бесконечно медленно и тоскливо. В цепях ходить было неудобно, и потому утром Талила даже не смогла отправиться на прогулку по саду. Не хотелось столкнуться с кем-нибудь и вновь почувствовать это горькое, едкое унижение...

Она извелась от скуки, а день только приблизился к полудню. Она почти обрадовалась, когда ее тишину и одиночество прервали. Пусть даже это был и ее муж. Который выглядел еще более болезненно, чем накануне. И еще сильнее ссутулился на одно плечо.

Талила удержалась от злорадной усмешки, но по груди у нее разлилась теплая, приятная волна. Что бы ни явилось причиной его нездоровой бледности, она была только рада.

— Сегодня вечером состоится ужин, на который приглашены гости, чтобы отпраздновать нашу брачную церемонию, — ровным голосом сказал Клятвопреступник, ни разу на нее не взглянув. — Я сниму с тебя цепи. Но ты должна пообещать, что больше меня не ослушаешься.

— А иначе? — прищурившись, выпалила она.

Крылья ее носа трепетали от гнева, который Талила больше не могла сдерживать. Она смотрела в равнодушное, спокойное лицо Клятвопреступника и лишь бессильно сжимала кулаки. Он издевался над ней. Ему было мало того, что он уже с ней сотворил. Что сотворил его брат. Что они вдвоем сотворили с ее родом.

Ему было мало, и он продолжал унижать ее и причинять боль.

— А иначе ты останешься в этой комнате. И пробудешь здесь так долго, пока не убедишь меня в том, что владеешь собой.

— Твой брат будет недоволен, если ты явишься на праздничную трапезу без жены, — огрызнулась Талила.

Тень будто бы пробежала по лицу Клятвопреступника, но он остался спокоен.

— Это не твоя забота, Талила. Ты останешься в этой комнате, если не сделаешь, как я сказал.

Ей казалось, что он ломал ее изнутри. Все ее тело противилось тому, что она должна была сказать. Она почти ощущала физическую боль. Так противно и стыдно ей было.

— Я обещаю, что буду делать так, как ты говоришь, — с огромным трудом она заставила себя вытолкнуть эти слова, ощущая их горечь на языке.

Они обожгли губы.

Клятвопреступник сощурился. Он смотрел на нее, и Талила знала, о чем размышлял ее ненавистный муж. Она ведь не повторила дословно то, что сказал он. Но пообещать, что она не ослушается его... Это было выше ее сил. Лучше пусть исполнит свою угрозу и оставит ее в этой комнате.

— Хорошо, — только и сказал он, поджав губы.

В два шага подошел к ней и снял цепь, пропущенную сквозь обручья на запястьях. Потом заставил опуститься ее на татами и расстегнул кандалы на ногах, также вытащив цепь.

И вышел из спальни, ничего больше не прибавив, даже на нее не взглянув. Талила едва заметно выдохнула и позволила себя чуть расслабиться. Все время, пока Клятвопреступник находился с ней в одной комнате, она была напряжена до предела, словно перед самым главным боем в своей жизни.

Она посмотрела на свои руки и с наслаждением потянулась всем телом. Такая мелочь, но такая невиданная роскошь для нее.

За мужем не успели закрыться дверь, когда в комнату вошли служанки, возглавляемые Юми.

— Мы подготовим вас к празднику, госпожа, — процедила девчонка сквозь зубы.

Талила прикрыла глаза и кивнула. Она слаба сейчас. Очень слаба, и чем быстрее она это поймет, тем будет лучше. Но однажды она вернет себе свою силу. Свой меч. Свою гордость и честь. И вот тогда она отомстит.

А пока сделает вид, что не замечает жалких потуг служанки ее задеть.

Девушки помогли ей выкупаться. Она заметила, как некоторые стыдливо отводили взгляды от ее обнаженного тела, не желая смотреть на следы от кандалов на ее лодыжках, на отметины, оставленные ударами, на пожелтевшие синяки и покрывшиеся корочкой ссадины.

Другие же, наоборот, бесстыже глазели.

После служанки помогли ей облачиться в белоснежную нижнюю рубашку и уложили волосы в высокую прическу, которую украсили шпильками с драгоценными камнями. Верхнее кимоно цветом напоминало рассвет в момент, когда розовое небо плавно переливалось в оттенки янтаря. Пояс оби же был расшит золотым узором.

Ей даже не позволила носить траур по отцу.

Когда Клятвопреступник вошел, служанки склонились, коснувшись раскрытыми ладонями татами, а Талила медленно поднялась и выпрямилась, и складки нежного шелка легли по ее фигуре, словно волны. Узел пояса на спине напоминал распустившийся цветок хризантемы.

Взгляд мужа оставался таким же равнодушным, как если бы он смотрел в пустоту.

— Идем, — сказал он, и лишь чуть изменившийся голос показал, что все же Мамору не был каменным.

По бесконечным коридорам дворца они дошли до той части, где располагались покои императора, двух его законных жен, многочисленных наложниц и детей. Их— и бастардов, и рожденных в браке — объединяло одно: все они были девочками.

Талила и хотела бы позлорадствовать, но не могла в полной мере. Она на своей шкуре очень хорошо знала, что значит быть дочерью отца, который хотел сына. Наследника и продолжателя рода.

Дочери никому не нужны.

Пока они не становятся последними в семье. Пока не становятся единственными носительницами магии огня, которой больше никто в Кагарэ не обладал.

Никогда прежде Талила не бывала во дворце. Отец не брал ее с собой, и она обижалась в первое время — была глупа. После же, когда отец, потеряв надежду на сына, взялся за воспитание дочери, она стала воспринимать его долгие отлучки как величайшее благо. Ведь он ее оставлял в родовом поместье. И Талила получала небольшую передышку от его методов воспитания.

Думать так об отце, еще и предательски убитом — святотатство и преступление. Не зря Боги покарали ее за все дурные мысли, что вертелись в голове долгих семнадцать лет.

Дворец был роскошным, но не вычурным, ведь его достроили еще при отце нынешнего императора. В ином случае новый правитель не преминул бы воспользоваться возможностью и превратить его в нечто вызывающее, помпезное, украшенное золотом, драгоценными камнями, роскошными тканями и вышивкой.

Перед началом торжественной трапезы гости собрались в просторном, полном закатного света помещении. Перегородки были сдвинуты в сторону, и потому все могли любоваться цветущим садом, усыпанным розовыми лепестками сакуры. На сад открывался вид с деревянной веранды, что опоясывала почти весь дворец.  

Клятвопреступник оставил Талилу, едва они вошли. Она видела, как его отозвал в сторону один из советников императора Сакамото, а следом к ним присоединились еще двое мужчин.

Так было даже лучше. Пожав плечами и оправив длинные рукава кимоно, чтобы скрыть кандалы, она медленно зашагала вдоль стены, намереваясь выйти на веранду. Талила чувствовала на себе чужие, неприязненные взгляды, но лишь выше задирала голову. Она внимательно смотрела по сторонам, пытаясь найти хотя бы одно знакомое лицо.

Отец, не желавший никуда ее брать и ни во что посвящать, сыграл с ней очень дурную шутку. Теперь она оказалась в одиночестве и неведении посреди змеиного гнезда, страстно желая его уничтожить.

Но она даже не знала, кому могла доверять во дворце. И могли ли?..

— Госпожа Талила?

Облегченный выдох сорвался с ее губ, когда она услышала знакомый голос.

Советник Горо, друг отца, остановился в шаге от нее. На нем был тяжелый церемониальный наряд: торжественное кимоно и черная плотная накидка поверх него с длинными рукавами и шлейфом, который волочился следом за пожилым мужчиной по татами.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он вроде бы вежливо, но короткие волоски на загривке Талилы встали дыбом.

Советник так смотрел на нее... словно пытался прожечь в груди дыру. Его глаза были доброжелательно сощурены, и тонкие морщины разбегались от их уголков, а на его губах лежала приятная полуулыбка... и он был другом отца, который не раз посещал их родовое поместье...

Но что-то не давало Талиле покоя.

Много лет назад наставник, впервые вложив в ее руку меч, сказал: всегда доверяй своим инстинктам. Чутье никогда не врет в отличие от глаз и ушей.

— Неважно... — и потому она соврала.

И с удивлением заметила, как в глазах советника Горо промелькнуло удовлетворение. И он заметно расслабился, и улыбка его перестала казаться такой лживой.

Она моргнула несколько раз, подумав, уж не показалось ли ей.

Но чутье никогда не обманывало, в отличие от глаз и ушей. Ее наставник был прав.

— Конечно, конечно... — сочувственно кивнул советник. — Вы совсем беззащитны в руках этого зверя. И накануне император Сакамото был крайне недоволен вашими речами, которые расстроили Ханако-сан. Неудивительно, что вас наказали.

Талила, которая не понимала совершенно ничего, постаралась придать лицу скорбное выражение и опустила голову, чтобы спрятать растерянный, ошеломленный взгляд.

— Признаться, я даже сомневался, будете ли вы в состоянии прийти на это пиршество, — господин Горо выжидательно замолчал, и она поспешно встряхнулась.

— У меня нет выбора, вы же знаете... — прошелестела едва слышно.

И это было правдой. Только вот почему у нее крепло ощущение, что они с советником говорили о разных вещах?..

— Какого у тебя нет выбора?

Клятвопреступник вырос у нее за спиной, и Талила устыдилась, что не услышала его шагов раньше.

— Выбора, приходить ли на этот праздник, — спокойно отозвалась она, смотря мужу в глаза.

От нее не ускользнули неприязненные взгляды, которыми обменялись Клятвопреступник и советник Горо, прежде чем последний, чуть поклонившись, ушел и оставил их наедине. Мужчина посмотрел старику в спину, сжал зубы и повернулся к напряженной Талиле.

— О чем вы говорили?

— Он приносил мне соболезнования в связи с кончиной отца, — дерзко сверкнув глазами, соврала она.

Мамору скривил губы.

— Идем, мы должны приветствовать моего брата, — сказал он ровно, словно и не заметил ее вызывающего поведения.

Путь к трону, на котором восседал император Сакамото, лежал сквозь плотную толпу. Но люди расступались, стоило Талиле приблизиться. Так она думала вначале, но потом поняла, что гости сторонились не ее. Во всяком случае, не ее первой. Они отходили в сторону, не желая стоять на пути Клятвопреступника.

Традиционные праздничные одежды весили немало, и под их тяжестью Масахито Сакамото мог с трудом ходить и шевелиться. Высокая церемониальная шапка мешала ему поворачивать голову. Он приветствовал гостей издалека и изредка кивал кому-то, веля подходить ближе.

— С почтением приветствуйте Его Императорское Величество Масахито Сакамото, — каждый раз громко объявлял глашатай, когда к трону приближались очередные гости.

Они опускались на колени и касались раскрытыми ладонями татами — самое уважительное приветствие из всех.

Когда дошла их очередь, Клятвопреступник опустился на одно колено и упер кулак левой руки в раскрытую ладонь правой, подняв их над чуть склоненной головой. Талила слышала еще от отца, что брату-бастарду была дарована высочайшая милость и привилегия от императора: не опускаться на колени и не простираться на татами.

Ей такой милости даровано не было.

Но когда Клятвопреступник стал на одно колено, она замерла на месте и не склонилась.

Заметив это, Мамору не стал церемониться. Даже не дождавшись позволения императора встать, он поднялся и силой заставил Талилу опуститься на колени и склониться. Его хватка на ее плечах была до того жесткой, что ей показалось, синяки под его пальцами расцвели еще до того, как он ее отпустил.

— Мой дорогой брат, тебе стоит еще больше внимания уделять поведению жены, — изрек Масахито Сакамото, который наблюдал за Талилой с недобрым прищуром. — Очевидно, что запас ее дерзости не иссяк, а ведь от дерзкой жены родятся дурные, никудышные дети.

Выпрямив спину, Талила сложила на бедрах ладони и уставилась на татами. Боковым зрением она видела, что Клятвопреступник по-прежнему стоял на одном колене, но больше не складывал руки в приветственном жесте.

Всем прочим император дозволял подняться. Их же продолжал держать в унизительных поклонах. Что это? Реакция на нежелание Талилы кланяться? Или его способ сказать брату-бастарду: знай свое место?..

— Я прошу прощения за недостойное поведение моей жены, Масахито-сама, — отчеканил Мамору.

— Рано или поздно, наказания выбьют из нее всю дурь, не так ли, брат? — император Сакамото кивнул довольно и сделал едва уловимый жест рукой.

Клятвопреступник мягко, упруго поднялся с татами, и Талила встала следом. Она впилась коротко остриженными ногтями в тыльную сторону ладоней, сдерживая свой гнев, и на коже остались следы-полумесяцы.

Император рассуждал о ней как о веще, словно она и не присутствовала при их разговоре, который слышала едва ли не половина дворца.

— Да, — Клятвопреступник был немногословен.

И напряжен. Талила видела это по его развороту плеч, по неестественно застывшей шее с натянутыми жилами, по ходившим на скулах желвакам.

Она бы отрезала себе язык, если бы предположила, что Клятвопреступник был способен испытывать страх. Но в ту минуту он чего-то опасался.

Талила же молчала, обратившись вслух. Она поклялась себе быть умной. Поклялась, что не совершит ничего опрометчивого. Злость захлестнула ее, когда она увидела императора, и упрямство не позволило склониться, но эта дерзкая выходка была опрометчивой и не принесла бы ей ничего, кроме боли и наказания.

Она может сколько угодно скалиться и показывать всем зубы, но это не поможет ей сбежать.

Чтобы выжить, она должна стать хитрой, как лисица Кицунэ. Хитрой и осторожной.

Но, закрывая глаза, Талила представляла, как выплеснула бы императору в лицо все то, что скопилось у нее на душе. Всю черную желчь, в которой она боялась захлебнуться. Всю свою злобу и ненависть.

— Вот и славно. Только покорная жена способна родить достойных сыновей.

Талила обожгла Масахито Сакамото быстрым взглядом. Второй раз за столь короткую беседу он упомянул рождение детей... Даже не детей. Сыновей. Это то, чего от нее хотели?

Она поежилась и прикусила губу, чтобы не взорваться дерзкими речами. Ее бросало в дрожь от одной лишь мысли...

Ребенок от Клятвопреступника.

Ребенок от убийцы ее рода.

Лучше умереть самой. И пусть отец останется неотомщенным. Лучше так, чем невинная душа попадает в руки ее мужа. Или — гораздо хуже — его брата.

— Но покорность необходимо воспитывать. И поддерживать. Ты знаешь это, как никто, мой дорогой брат.

— Да, Масахито-сама, — проскрежетал Клятвопреступник голосом, как если мечом с силой провести по лезвию другого.

Он странно дернулся и судорожно втянул носом воздух: так, что крылья прилипли к не единожды сломанной спинке.

— Что же, — император выглядел раздосадованным.

Он смотрел то на Клятвопреступника, то на Талилу едва ли не разочарованно, словно чего-то ждал.

Она стиснула зубы и вновь уперла взгляд на свои ладони, которые лежали на бедрах. Подушечками пальцев она впилась в розовый шелк кимоно. Она не станет делать глупости. Не станет.

— Ступайте, — совсем неприветливо приказал император Сакамото и отвернулся от них, как от надоевшей игрушки.

Когда они растворились в толпе и отошли на достаточное расстояние, Талила выдохнула. Все время рядом с императором она задерживала дыхание.

— А ты умеешь молчать, жена. Оказывается, — Клятвопреступник усмехнулся надтреснутым голосом и провел тыльной стороной ладони по лбу, смахивая выступившую испарину.

— Думаешь, мне следовало сказать ему, что ты не притронулся ко мне ночью? Что детей не будет? — скопившееся в ней напряжение потребовало выхода, и потому Талила огрызнулась гораздо жестче, чем хотела бы.

Гораздо жестче, чем ей следовало, ведь она пообещала быть рассудительной.

Он мог ее ударить. Но Клятвопреступник, сузив глаза, посмотрел на нее, словно на презренное насекомое. Его губы дернулись в кривой усмешке, и он сказал.

— Я думал, в тебе есть капля разума. Теперь вижу, что ошибался.

И он разочарованно покачал головой, чем окончательно пригвоздил Талилу к месту. Она нашла в себе силы посмотреть ему в глаза и не склонить первой голову. Ей вдруг сделалось смешно.

Человек, разрушивший ее жизнь, выказывал свое разочарование ею же.

Видел ли сам Клятвопреступник эту иронию?..

Она не успела ничего ответить, потому что их беседу прервали.

Сразу с двух сторон к ним подошли послы граничащих с Империей государств, и каждый хотел поделиться своей безмерной радостью, что последняя из рода, владеющего огненной магией, жива и здравствует. А когда поток окруживших их людей схлынул, Талила поняла, что ей умудрились незаметно просунуть в ладонь сразу два клочка бумаги. Она бессознательно стиснула кулак, спрятав ото всех таинственные послания.

Она прочтет их позже.

А вечер тянулся и тянулся, и Талиле казалось, что он уже никогда не закончится. Стоя посреди просторного зала, окружённая шелестом роскошных тканей и приглушенным гулом голосов, она чувствовала себя запертой в золотой клетке.

На нее смотрели. Кто-то исподтишка, кто-то откровенно изучал ее лицо, словно чего-то ждал. Того, что она обратиться в злобного демона?..

Когда рядом был Клятвопреступник, гости еще как-то сдерживали себя и отворачивались, отводили взгляды. Боялись смотреть прямо и открыто. Но муж вскоре вновь оставил ее одну, затерявшись в толпе.

Талила не жаловалась. Уж лучше чужие взгляды, которые прожигали ее насквозь, чем давящее присутствие Клятвопреступника.

Послания, которые вложили ей в ладони, обжигали гораздо сильнее чужих взглядов. Талила была почти уверена в том, что кто именно их передал: посол затерянного в горах государства Тэнкё и посол Сёдзан— страны теней.

Она не могла уединиться и прочитать их, потому что знала, что за ней пристально следят. Попытаться ускользнуть с приема будет равносильно самоубийству. И потому она лишь осторожно скользила взглядом по толпе, присматриваясь.

Необъяснимая тревога снедала ее, и по позвоночнику волна за волной прокатывался неприятный холод. Что-то было не так.

Не так было все.

Но чутье кричало об опасности. А она привыкла ему доверять.

Пришлось прикусить губу, чтобы не вскрикнуть от боли. Талила склонила голову, скрывая лицо от чужих взглядов. Растревоженные запястья пылали огнем, и она почувствовала на пальцах кровь, и молниеносно вытерла ее, разгладив кимоно на бедрах. Хвала всем Богам, что для нее подобрали цвет, который мог скрыть кровь.

А спустя мгновение она услышала.

— Покажите ваши руки, госпожа Талила.

Она повернулась, чувствуя, как дрожали на ресницах предательские слезы от нестерпимой боли.

Напротив нее, в сопровождении нескольких самураев, стоял глава личной охраны императора — Кэйтаро-сама. Одно его присутствие невольно вызывало у окружающих напряжение. Талила почувствовала, как люди отпрянули от них, словно волна, ударившаяся о камни, оставив посреди случайно образовавшегося круга.

Лицо Кэйтаро-самы было грубым, словно высеченным из камня. Мелкие глаза, почти спрятанные в глубоких морщинах, блестели холодным и оценивающим взглядом, от которого было трудно скрыться. Лоб и щеки покрывала тонкая сеть шрамов.

Его голос звучал грубо: низкий, хриплый, будто каждое слово пробивалось через гравий. В манерах Кэйтаро-сама был столь же неприятен, как и во всем остальном — резок, прямолинеен, безжалостен. 

Талила мгновенно собралась.

— О чем вы говорите, Кэйтаро-сан? — спросила спокойно, что стоило ей немалых усилий, ведь в запястьях по-прежнему пульсировала жгучая боль.

— Покажите ваши руки, госпожа Талила, — повторил мужчина, даже не пытаясь скрыть недовольства. — Пока я вас не заставил, — добавил с откровенной угрозой.

— Не думаю, что вы вправе заставить мою жену сделать что-либо, Кэйтаро-сан, — пророкотал Клятвопреступник, возникший бесшумной тенью за его спиной.

Мужчины обменялись жгучими, неприязненными взглядами.

— Я вправе, когда речь заходит об угрозе императору...

— Любопытно, — Клятвопреступник перебил его раздраженно, — какую же угрозу моему брату представляет моя жена, лишенная магии, скованная, безоружная?

Мамору вскинул брови, смерив главу охраны уничижительным взглядом. Талила же смотрела на мужа с еще большим напряжением, чем прежде.

То, что он мог ударить ее, мог взять силой, мог наказать печатью не пугало ее так сильно как то, что он, кажется, за нее заступался.

— Она — плоть от плоти заговорщица, — Кэйтаро-сама обнажил зубы в неприятной усмешке. — Вероломство у нее в крови. Она может плести такие же грязные интриги, как ее отец. Мне сказали, что послы Сёдзан и Тэнкё что-то вложили в ее руки. Поэтому я требую, чтобы она показала ладони.

Талиле захотелось совсем по-ребячески спрятать их ха спину. Конечно же, она сдержалась.

— Госпожа Талила? — Клятвопреступник повернулся к ней, смерил мрачным взглядом.

Она усмехнулась, чувствуя странный, болезненный триумф. Молча подняла руки и повернула их раскрытыми ладонями вверх.

— Где записки? — прошипел глава охраны. — Вы выкинули их? Я велю обыскать здесь все!

— Довольно строить из себя посмешище, Кэйтаро-сан, — бросил ему с брезгливой ухмылкой Клятвопреступник. — В следующий раз не смей заговаривать с моей женой без моего присутствия.

Когда его жесткие пальцы сомкнулись на локте Талилы, она позволила себя увести. Пройдя несколько шагов, она обернулась: глава охраны и сопровождавшие его самураи внимательно рассматривали татами, на которых она только что стояла.

— Где они?

Тихий, требовательный голос Клятвопреступника пробирал до самых костей. Талила усмехнулась и посмотрела ему в глаза.

— Ты сам видел: мои руки пусты.

Спрятанные под широкими оковами бумажки неприятно кололи содранную кожу. Острые уголки впивались в ранки, которые начинали кровить.

Муж бесконечно долго смотрел на нее, словно хотел что-то прочесть в бесстыжем, вызывающем взгляде.

— Ступай в свои покои, — наконец, обронил он и махнул рукой, подозвав самураев. — Проводите госпожу Талилу. Она устала.

Один из них осмелился возразить, и она поняла, что тот был ближайшим сторонником ее мужа. Иначе не стал бы оспаривать прямой приказ.

— Император будет недоволен, — тихо заметил стражник, и Талила навострила уши. — Он хотел, чтобы...

— Я отдал приказ, — отрубил Мамору, сузив глаза от гнева.

Второй мужчина поспешил приложить к груди сложенный кулак и склониться.

— Прошу простить меня, господин.

Клятвопреступник небрежно махнул рукой и отвернулся. Все время, пока Талила шла по коридорам дворца в сопровождении двух стражников она чувствовала на себе яростный, ненавидящий, пронзающий насквозь взгляд того, кто возразил ее мужу.

Талила привыкла к тому, что ее рассматривали, словно диковинного зверька. Но этот случай был особый. Потому что точно таким же взглядом она сама смотрела на Клятвопреступника.

Человека, которого исто ненавидела. Человека, чьей смерти желала.

А теперь его приспешник почему-то смотрел на нее так, словно она убила кого-то из его родных.

В ту ночь Клятвопреступник не пришел в их покои.

А утром служанка вновь достала из встроенного шкафа сменную одежду.

Талила сидела на скамье в саду, любуясь отражением цветущих вишен в спокойной поверхности пруда. Где-то в глубине медленно исчезали мелкие куски бумаги, на которые она изорвала обе записки. Из-под своих оков она вытащила их потрепанными, и часть надписей была смазана кровью, но главное Талила смогла разобрать: она была не одна.

Ей писали, что ей помогут.

Помогут сбежать из дворца.

Но она никому не могла доверять. Она не знала даже, кто передал ей эти послания. Глава императорской охраны был столь убежден, что найдет их у нее, что Талила невольно задумалась: не подстроил ли он это? Не попытался ли заманить ее в ловушку, чтобы потом поймать и доложить императору?

Но зачем ему это?..

Талилу же не казнят. Пока не казнят. Пока она последняя из рода. Пока не родила сына, на которого так сильно надеялся император Сакамото.

Кэйтаро-сан хотел выслужиться? Но он уже глава личной охраны императора. Почетная должность, которая принесла ему уважение. Наделила его властью.

Талила вздохнула и посмотрела на свои ладони. Она не видела Клятвопреступника с вечера, и никто не явился, чтобы надеть на нее цепи. Она снова могла свободно двигаться.

Отец держал ее на очень длинном поводке. Не позволял приблизиться. Не рассказывал о своих планах. Она пыталась вспомнить, кого видела в их родовом поместье в последние полгода.

Отца обвиняли в том, что он плел интриги против императора, участвовал в тайном заговоре. Намеревался убить Масахиро Сакамото.

Талила не знала об этом ничего. Ни имен союзников. Ни договоренностей. Ни-че-го. И теперь она ни у кого не могла спросить.

В груди привычно шевельнулась глухая злость на отца, и также привычно она подавила ничтожное чувство.

Наверное, будь Талила другой: более сильной, более умной, более выносливой, более достойной — все сложилось бы иначе. И отец поделился бы своими планами.

Она невесело скривила губы и посмотрела в сторону мостка, перейдя по которому, могла оказаться в другой части огромного сада. У перил неподвижно застыл приставленный Клятвопреступником самурай. Он не пропустил Талилу, когда она подошла к мостку. Последняя ниточка, которая соединяла ее со свободой, была разрезана.

Нехотя Талила встала и принялась бродить вдоль пруда. Стражники следовали за ней на расстоянии нескольких шагов неслышными тенями.

Все вокруг казалось таким... спокойным и мирным. И это раздражало до зубовного скрежета. За высокими заборами скрывался совсем иной мир. Жестокий, погрязший в войнах и борьбе за власть. Люди голодали, жили в нищете. Их выгоняли из домов, облагали непомерными податями. Границы Кагарэ подвергались постоянным нападениям.

Но здесь, в глубине императорского дворца щебетали птицы, и лепестки вишни плавно скользили по прозрачной поверхности пруда.

Талиле хотелось кинуть камень, чтобы по воде разошлись круги.

Еще сильнее ей хотелось выжечь этот пруд до дна.

Но для начала ей нужно вернуть себе свободу.  

Отец не допускал ее к делам, но она помнила, что в последние месяцы в их поместье зачастили гости. Все началось чуть больше года назад, когда он вернулся из столицы, крепко с кем-то поругавшись: она почувствовала всю силу отцовского гнева на своей спине.

Талила так и не осмелилась у него спросить, что произошло во время ежегодного собрания глав кланов.

Теперь, верно, она никогда не узнает. Никто не захочет рассказать ей правду.

Если только…

— Свитки... — прошептала она потрясенно, не веря своей догадке.

Если только не осталось свитков, ведь все, что происходило на таких заседаниях, должны были тщательно записывать.

Но чтобы до них добраться — даже если они есть! — ей нужно покинуть клетку, границы которой очертил Клятвопреступник.

А для этого ей придется попросить его.

Попросить убийцу.

Зубы свело болью, стоило Талиле только подумать об этом. Верно, у нее язык к небу приклеится, когда она решит открыть рот, чтобы озвучить просьбу.

Но нужно было начинать. Пусть призрачный, но шанс. Но надежда. Иначе она так и останется пешкой и племенной кобылой в чужой игре. Императору нужно, чтобы она передала свой дар по наследству детям. После этого он прикажет ее убить. Она живая — неизменная угроза для него и его семьи. Никому не нужны подобные риски, даже если отчаянно хочется сохранить своего ручного зверька.

Клятвопреступник ведет с ней свою собственную игру, и в ней Талила хотела разбираться еще меньше, чем в том, что замыслил император.

И советник Горо.

И послы граничащих с Кагарэ стран, которые находятся в состоянии тихой войны последние десятилетия. Вспышки насилия то затухали, то разгорались сильнее, но борьба не прекращалась никогда. 

И посреди всего этого — она. Глупая девчонка, нелюбимая родным отцом, ничего толком не знающая. Одинокая. Превосходная жертва и мишень.

Талила зажмурилась и попыталась вспомнить, каково было ощущать в руке тяжесть меча. Тогда она не были ни жертвой, ни легкой добычей. Она была воином.

Пора возвращать свое.

— Передай моему мужу, что мне нужно с ним поговорить, — сказала Талила Юми, едва вернувшись из сада.

Служанка подняла на нее тусклый взгляд.

— Я передам Мамору-саме, — отозвалась дерзкая девчонка, намеренно выделив голосом обращение.

Но прошел день, а Клятвопреступник так и не явился. Вечером, закончив ужинать в одиночестве и не съев ни крошки из-за отсутствия желания, Талила, скрепя сердце, подступила к Юми с вопросом.

— Ты передала мое послание? — спросила она, пристально всматриваясь в дернувшееся лицо служанки.

Та скривилась, словно съела что-то кислое.

— Конечно, передала, госпожа, — сказала и вновь бросила на Талилу странный, осуждающий взгляд.

— Он ответил что-нибудь?

— Мамору-сама не может прийти к вам сегодня, — нехотя выдавила из себя служанка.

— Что это значит? — против воли Талила нахмурилась. — Где он?

Она не волновалась о Клятвопреступнике. Разумеется, нет. Ее раздражала скрытность Юми, ее косые, странные взгляды. Слова, которые та цедила сквозь плотно сжатые зубы. Презрительно приподнятая верхняя губа.

— В других покоях, — с еще меньшим желанием ответила служанка и, подхватив поднос, заспешила прочь из комнаты.

— Стой, — Талила взяла ее за запястье и больно сжала.

Ее хватка еще не утратила прежнюю силу.

— Я хочу его видеть. Отведи меня к нему.

— Госпожа, это не...

— Это невозможно, госпожа, — на помощь Юми пришел тот самурай, который накануне оспорил приказ Клятвопреступника.

Услышав их громкие голоса, он раздвинул двери и ступил на порог спальни. Талила смерила его ледяным взглядом.

— Как твое имя?

— Такахиро, госпожа.

Слово «жаба» он бы и то произнес с меньшим неодобрением и презрением, чем «госпожа» по отношению к Талиле.

— Я желаю видеть своего мужа, Такахиро-сан, и приказываю тебе отвести меня к нему.

По лицу мужчины пробежала самодовольная улыбка. Он посмотрел Талиле в глаза и сказал, не скрывая своего торжества.

— Я не могу этого сделать, госпожа. Я подчиняюсь приказам лишь моего господина. Не вашим.

— Где он?

— Этого я тоже не могу вам сказать.

Талила длинно, тяжело выдохнула через нос и поднесла ладони к вискам, массируя их.

— Ступайте прочь. Оба.

Что же. Свитки могут и обождать. Для начала ей следует выяснить, какую тайну Клятвопреступника так истово и непримиримо охраняют его слуги. И почему он не приходит в собственные покои уже третью ночь.

Обручья, запирающие магию, были на ней. Но цепей больше не было. Не было препятствия схватить Юми за горло и придушить... Только вот этим она ничего не добьется. Девчонка была предана Клятвопреступнику. Она не разболтает его тайну. И она ненавидит Талилу.

В тот вечер ей пришлось переступить через себя и устроить истерику. Никогда прежде она не вела себя подобным образом... Это было недопустимо для воина, для самурая, для достойной женщины. А именно такой и растили Талилу.

Но она держала в уме свою цель. И потому заставила себя перевернуть поднос с едой прямо на бамбуковые циновки и накричать на служанок, которые попались под руку. Устроенный Талилой шум привлек внимание и Юми, и самураев, которые сторожили ее. И пока все вокруг даже не пытались сдержать своего уничижительного презрения, она, воспользовавшись беспорядком и суетой, спрятала в рукав палочки для еды, вырезанные из слоновой кости.

Она планировала воспользоваться ими как оружием.

Никто не заметил, что она взяла их. Никто не проверил подносы с осколками посуды и остатками трапезы.

Талила старательно подавляла ухмылку, чувствуя на себе чужие взгляды. О, она давно привыкла к неодобрению и недовольству. Глупые молоденькие служанки и самураи понятия не имели, что ей приходилось терпеть дома.

Ночью она устроилась на футоне почти счастливая, кожей чувствуя приятное прикосновение гладкой поверхности палочек. В умелых руках они могли стать превосходным оружием, а Талила была очень хорошей ученицей. И умела сражаться не только на мечах.

Ей оставалось дождаться, когда Юми, уже привычно и обыденно, ближе к утру тайком проскользнет в спальню, чтобы достать новую стопку одежды из встроенного шкафа. Было сложно бороться со сном, но Талила справилась.

Едва за служанкой закрылись двери, она бесшумно поднялась и на цыпочках, бесшумно ступая, подошла к стене. Она знала, что один из стражников пойдет вслед за Юми: именно так он поступал в предыдущие разы.

Когда из-за стены раздались негромкие, удаляющиеся шаги, Талила резко распахнула двери. Оставшийся в одиночестве стражник повернулся к ней, еще ничего не подозревая, и она молниеносно налетела на него, воспользовавшись своим преимуществом. Самурай не ожидал ее атаки. Он не ожидал, что Талила набросится на него и двумя прицельными ударами по болевым точкам на шее лишит сознания.

Ей даже не пришлось браться за украденные палочки.

Талила с трудом успела подхватить его тело, когда самурай завалился навзничь. Она едва не рухнула вместе с ним, но в последний момент удержалась на ногах. Все же она невероятно ослабела за время своего заключения.

Смахнув с лица прядь волос, выбившуюся из пучка, Талила огляделась, припоминая, в какую сторону удалялись шаги Юми и второго самурая. Ей повезло, что Клятвопреступник вел удивительно затворнический образ жизни. Он почти не держал в своей части дворца слуг, в его личной охране было мало самураев. Даже наложниц его Талила еще не встречала.

Может, застанет его нынче ночью с одной из них?..

Она думала об этом, когда оценивала собственные риски, но все же решила, что Клятвопреступник проводил эти таинственные ночи не с наложницами. Она не знала, как объяснить свое чутье. Но знала, что не ошибается.

Прижавшись к стене, Талила повернула направо и поспешно зашагала, почти побежала вперед. Она кралась по длинным, темным коридорам императорского дворца, прислушиваясь к каждому звуку. Тишину нарушал только ее дыхание и редкий шепот ночного ветра, просачивающегося через решетчатые окна. Полы ее длинного кимоно шуршали о татами, но она старалась двигаться тихо, словно тень, чтобы не выдать себя.

Впереди, в слабом свете масляных фонарей, мелькнули две фигуры — Юми и самурай. Когда они свернули в боковой проход, Талила ускорила шаг. Она выглянула из-за угла и успела увидеть, как дерзкий стражник Такахиро, поджидавший возле дверей, раздвинул их, и втроем они вошли в комнату.

Сердце Талилы колотилось все сильнее и сильнее. Решив не медлить, она подбежала к дверям и замерла, когда услышала грудной, полный боли стон. Затем до нее донесся негромкий шепот, в котором она не могла ничего разобрать.

Талила сделала глубокий вдох, пытаясь унять громкий стук сердца, и распахнула двери.

И сразу же почувствовала три враждебных взгляда: от служанки, Такахиро и юноши, которого она уже встречала в личной охране мужа.

Клятвопреступник лежал на футоне, который был сдвинут в самый центр комнаты. Непривычно и странно. Она почти ничего не смогла разглядеть, потому что собой его закрыли оба самурая, одновременно шагнувшие вперед, и Юми, сидевшая на коленях на татами рядом с ним.

Она ничего не видела, но вновь услышала его стон. И тихий шепот служанки.

— Господин...

Талила бегло осмотрелась, пытаясь разглядеть хоть что-то. Ее внимание привлек дальний угол: там, на специальной подставке, покоились доспехи и оружие — тщательно отполированные кусаригама и меч, которые блестели даже в лунном свете. Над ними на стене висел скромный свиток с изображением двух устремлённых в небо журавлей. Рядом же, на небольшом настенном выступе, стояла керамическая ваза с единственным свежим цветком.

Талила фыркнула и поспешно отвела взгляд. Ей не было дела до свитков и цветов, которыми Клятвопреступник решил украсить свои покои.

— Как вы посмели... — Такахиро оправился от изумления первым.

Он шагнул вперед, и она мгновенно скользнула в сторону, уходя с прямой линии, и сжала в руках палочки.

— Тихо! — она думала, что ее муж без сознания, но ошибалась. — Подай мне куртку! — велел он низким, сдавленным голосом, едва ли не рыча.

Его дыхание было неровным, как у человека, который пытался не показывать слабость, даже если каждая мышца горела от боли.

Талила же ступила еще правее и вытянулась всем телом, чтобы рассмотреть то, что от нее отчаянно пытались скрыть. Но Такахиро, казалось, был готов скорее умереть, чем позволить ей сделать это.

Повернувшись к ней лицом и спрятав спину, Клятвопреступник поднялся с футона, едва сдержав болезненный стон. На его обнаженной груди поблескивали капли пота. Он был одет лишь в широкие штаны-хакама, и когда Юми подала ему куртку, он перехватил ее одной рукой. Другую он плотно прижимал к ребрам, как будто пытался скрыть рану.

Казалось, что его тело разрывалось на части от напряжения, но взгляд оставался твердым и ясным. Рваными, неловкими движениями Клятвопреступник накинул куртку на плечи, аккуратно подтягивая края, чтобы скрыть следы крови.

Он стиснул зубы, выпрямился, несмотря на боль, и посмотрел в сторону Талилы. И застыл, когда увидел ее. Она стояла, прямая, как натянутая струна, пряди волос из растрепавшегося пучка ниспадали на плечи. В ее глазах не было страха — лишь ледяная ярость, давно ставшая привычной.

Нижняя губа Талилы подрагивала. Недостойно ли ей было признаться, что мучения ее врага, человека, которого она ненавидела, доставляли ей удовольствие?..

Но не будет ли предательством по отношению к собственному отцу сказать, что в глубине нее какая-то часть сопротивлялась и не желала упиваться страданиями Клятвопреступника?.. Словно в этом было что-то постыдное, что-то подлое и низкое. Неправильное. Ведь эти раны он получил не в бою, не в поединке. И их ему нанесла не она, не Талила.

Их взгляды встретились.

— Ты не должна быть здесь, — выдохнул он с видимым усилием. Голос его прозвучал глухо, натянуто — Ты ослушалась меня.

— Ты ранен, — спокойно сказала Талила, ее взгляд скользнул к краю куртки, из-под которой виднелись размазанные пятна, похожие на кровь. — Кем?

Плечи Клятвопреступника напряглись. Он чуть повернул голову, посмотрел поочередно на Юми и Такахиро, и Талила вновь испытала мрачное удовлетворение. Их ждет наказание, в этом она не сомневалась.

— Возвращайся в свою комнату, — велел он ей. — Пока не сделала хуже.

Брови Талилы вопросительно изломились. Она не двинулась с места. Ее ненависть к нему кипела, но сейчас она была глухой, подавленной чем-то более глубоким. Она ненавидела Клятвопреступника, но глядя на то, как он едва держался на ногах, она не могла найти в себе злорадства.

— Я должна ненавидеть тебя, — сказала она наконец, ее голос дрогнул, но взгляд остался жестким. — Но почему-то мне не хватает сил радоваться твоим страданиям.

Мамору резко втянул воздух, словно ее слова резанули его сильнее, чем любая рана. Но когда он заговорил, ничто в голосе не выдавало его истинных чувств, какими бы они ни были.

— Такахиро, проводи госпожу Талилу в спальню. И возвращайся.

— Да, Мамору-сама, — самурай не успел ступить и шага к ней, когда она резко отпрыгнула в сторону и встала в стойку для обороны.

— Я не уйду, пока не получу ответы.

Клятвопреступник сцепил зубы и посмотрел на нее взглядом, который многих заставил бы поежиться. Но Талила уже приблизилась к отметке, когда ей нечего было терять.

— Ты уйдешь сейчас. Тихо и спокойно. Или громко — но уже с императорской стражей и в цепях, в которых проведешь остаток своих дней.

— А что будет с тобой? — она полоснула его вызывающим взглядом. — За то, что сам спустил жену с поводка.

— Я это переживу, — отчеканил он уставшим голосом, и она поверила ему с первого и до последнего слова.

Яркий, жгучий румянец прилил к ее щекам, когда Талила осознала, что она проиграла.

Вновь.

— Такахиро передал, что вчера ты хотела меня видеть.

С этими словами Клятвопреступник подошел к скамье напротив пруда, на которой уже привычно сидела Талила.

Его шаги она уловила еще издалека. Мамору и не таился.

Она взглянула на него, ища на лице следы прошедшей ночи. Но он выглядел так, словно ей все приснилось. Словно она не видела, как он шатался и с трудом держался на ногах, и тщательно скрывал от нее спину, натянув куртку прямо поверх голого тела.

Она не спала ни минуты. Не смогла заснуть. Едва оказавшись в покоях, Талила принялась искать, куда спрятать палочки, которые у нее никто так и не отобрал. Ее единственное оружие. Жалкое, но лучше, чем ничего. Они придавали ей такую уверенность, которую порой она не чувствовала, держа в руках меч.

Палочки она решила закопать в саду, недалеко от деревянной веранды, на которую смотрели раздвижные перегородки-сёдзи в ее спальне. Укрытие было ненадежным, но держать их совсем близко, в комнате, было бы величайшей глупостью.

— Я хотела бы ходить куда-то дальше этого сада, — сказала Талила, постаравшись, чтобы голос звучал ровно. — В библиотеку, к примеру. Я не привыкла бездельничать. Я хочу чем-то занимать эти бесконечные дни.

Она не желала выглядеть жалкой, умоляющей о милости слабачкой. Но она была вынуждена просить о чем-то человека, который убил ее отца, от которого она была в полной зависимости. И отчаянно пыталась сохранить остатки достоинства.

Клятвопреступник вскинул брови и посмотрел на нее с легким интересом.

— Эта ночь показала, что ты можешь ходить куда-то дальше сада, — сказал он без малейшей усмешки.

— Вы заперли меня и заточили словно дикого зверя, — Талила опустила голову, чтобы скрыть обозленный, пылающий ненавистью взгляд. — Даже животное попыталось бы выбраться из ловушки.

Она услышала едва уловимый, очень тихий вздох.

— Хорошо, — кивнул Мамору. — Будешь ходить раз в день на один час в библиотеку в сопровождении Такахиро. Малейшее твое ослушание, отступление — и это прекратится. А теперь отдай мне палочки.

Радостная улыбка, которая едва-едва появилась на ее губах, мгновенно исчезла. Талила сузила глаза, все еще не поднимая головы, чтобы не встретиться с ним ненароком взглядом. Не проронив ни слова, она прошла по узкой тропинке к деревянной веранде и принялась разрывать небольшое углубление, которое выкопала на рассвете. Стиснула испачканные в земле палочки и молча протянула их Клятвопреступнику, который ступал за ней неслышной тенью.

— Меня учили благодарить людей, которые исполняют твою просьбу, — произнёс он, дотронувшись до ее подбородка.

Талила резко отшатнулась и врезалась спиной в деревянную подпорку. Проклиная собственное бессилие, она вскинула яростный взгляд и впилась им в бесстрастное лицо Клятвопреступника.

— Благодарю тебя, — процедила сквозь сжатые зубы, как если бы желала обругать его или же проклясть.

— Пожалуйста, Талила, — он довольно кивнул, и в то мгновение она была готова забыть все, что обещала самой себе, все о самоконтроле, терпении и умении ждать.

Она была готова это забыть и наброситься на него с голыми руками.

Злость была такой сильной, что Талила задохнулась и открыла рот, жадно хватая воздух. Огонь разрывал ее изнутри, требовал выхода, и только магические оковы сдерживали его, не позволяя обрушиться на все вокруг.

Когда схлынула первая волна, Талила с удивлением обнаружила, что осталась одна. Клятвопреступник ушел, и она даже не заметила, когда и как. Перед глазами танцевали багровые круги, лишившие ее зрения.

Запястье в местах, где их стискивали оковы, горели. Она посмотрела на руки и увидела, как от краев браслетов по коже расходились некрасивые, темно-красные пятна. Они выглядели воспаленными и болели, даже когда она к ним не прикасалась.  

Голова закружилась, и Талиле пришлось опереться о деревянную веранду, что прилегала к стене. Когда приступ недостойной слабости прошел, она с трудом оттолкнулась от нее и медленно пошла в сторону ступенек, чтобы вернуться в комнату. Никогда прежде она не позволяла себе валяться на футоне днем, но сейчас чувствовала себя настолько плохо, что была готова нарушить очередной отцовский запрет.

Спустя несколько минут, как Талила прилегла, в спальню заглянула Юми. Не отрывая взгляда от пола, она сказала, что вскоре придет Такахиро-сан, чтобы проводить госпожу в библиотеку по приказу Мамору-самы.

Талила кивнула ей, не почувствовав даже укола привычной неприязни. Во рту сделалось сухо, и когда служанка ушла, она пожалела, что не попросила принести чай. Хотелось смочить горло, в котором словно что-то царапалось изнутри.

Такахиро, заглянувший в покои ровно через полчаса, как и было приказано, застал Талилу уже без сознания. Будучи мужчиной, он не смел прикасаться к госпоже и жене господина и потому позвал Юми, которая явилась, но без большой охоты. Вся спесь исчезла спустя мгновение, стоило ей прикоснуться ко лбу Талилы, покрытому испариной.

Их госпожа горела изнутри. Ее кожа почти обжигала. А вокруг оков на запястьях расползались багряные круги.

— Разыщи господина! Немедля! — воскликнула Юми.

****

Невидящим взглядом Мамору смотрел на разложенную на низком столе огромную карту Кагарэ и соседних страна. Хотелось сорвать ее и бросить на татами, чтобы рассыпались деревянные фигурки, обозначавшие расположение войск.

Его безумный младший брат втягивал страну в очередную войну, в которой не будет победителей. Только проигравшие.

И уничтоженные.

Выпрямившись, он посмотрел на военачальников, которые лишь накануне вечером прибыли во дворец с докладами. Оба выглядели изможденными — следы недавних битв ясно читались в усталых глазах и утомленных движениях.

— Осака-сан, Хиаши-сан, сколько еще мы сможем удерживать границы?

— Недолго, мой господин.

Старший из них — полководец Осака — высокий и сухопарый, с резкими чертами лица, сделал шаг вперёд. Его голос звучал глухо, словно тяжесть слов давила на грудь.

— Наши люди истощены. Из двухсот мечей в строю осталось меньше половины. В горах сила теней обеспечивает Сёдзан преимущество.

Младший из полководцев — Хиаши-сан — более крепкий, с квадратным лицом и жесткой линией челюсти, бросил мимолетный взгляд на Мамору, затем стиснул кулаки. Он добавил почти с отчаянием.

— Мы делали все, что могли. Каждый сражался на пределе сил, но их слишком мало. Если прорыв случится...

— Довольно, — Мамору остановил его, едва заметно поведя ладонью.

Ему не нужно было дослушивать до конца. Он и так знал, что произойдет, если границу прорвут.

Особенно — в горах — вотчине Сёдзан. В их войске было несколько умельцев, которые умели управлять тенями. Они могли создавать иллюзии, обманывать зрение. От этого было мало пользы в открытом бою на равнине. Но в горах им не было равных. Сколько теней отбрасывали пики, сколько скрытых ущелий хранили в себе вершины...

Мамору убеждал брата, что настоящая опасность грозила извне. Но Масахито помешался на однажды прочитанном пророчестве. И на ослепляющем желании власти. Желании подчинить себе магию огня. Желании сравниться с Богами. Превзойти их.

И вместо того, чтобы заниматься защитой границ, Мамору исполнял очередной безумный приказ.

Он часто думал, что если бы знал, что это поможет, то сам бы вырезал тот рисунок со своей лопатки. Но это не помогло бы, и в древних свитках говорилось о том же самом. И не было смысла калечить себя. Тем более, с этим прекрасно справлялся Масахито.

Мамору знал, что должен отправиться к горному хребту, где армия Кагарэ с трудом противостояла армии Сёдзан. Знал, что они потеряли драгоценное время, и каждая минута промедления лишь ухудшала их положение.

Но теперь он был не один. Больше не был один. Его брат нашел поистине изощренный способ укоротить ему поводок. Ведь человек привыкает ко всему, так и Мамору с некоторых пор окончательно привык к боли.

И Масахито подыскал ему жену.

И не просто жену.

Они не успели совсем немного тогда. Договориться с ее отцом. Им не хватило нескольких недель. И все могло бы сложиться иначе...

Порой Мамору задумывался: а что, если брат обо всем догадался? И происходящее было его местью, растянутой во времени пыткой, наказанием?..

Он гнал от себя подобные мысли, потому что, если они были правдой, то все лишалось смысла. А Мамору очень хотелось верить, что надежда еще оставалась. И даже если он умрет, то те, кто придут за ним, получат шанс... Призрачный, но шанс.

Он устало растер ладонями глаза и посмотрел на двух своих лучших, преданнейших военачальников. Без них он не продержался бы так долго. Обоих он знал годами — верные, опытные, готовые отдать свои жизни без колебаний.

Даже его брат не был настолько глуп, чтобы убивать тех, кто верно служил ему, обороняя от врагов границы. А от всего остального, к чему мог бы привязаться, Мамору в своей жизни избавился сам.

До тех пор, пока не появилась Талила.

Но об этом он зарекся размышлять.

Наконец, после долгой паузы, Мамору поднял взгляд.

— Нам придется забрать часть войска из гарнизона у реки Хагурэ. Горный перевал мы должны удержать любой ценой. Я отправлюсь с вами, на день позже. Мне понадобится время... чтобы закончить с делами.

Они посмотрели друг на друга, и в их глазах читалась тень сомнения. Такое разделение оставляло отряд у реки уязвимыми. Но идеального выбора не существовало. Чем-то приходилось жертвовать. Нужно было рисковать.

Мамору бросил взгляд на карту. Линии границ, обозначенные красными отметками, казались зыбкими, словно песчаные.

— Все ясно? — спросил он, повернувшись к военачальникам.

— Да, господин, — ответили они в унисон.

Кивком головы он указал на прикрытые двери. Времени у них было немного, и не следовало тратить его впустую. Но мужчины не успели попрощаться, когда в комнату буквально ворвался Такахиро. С разбега, не отдышавшись, он рухнул на татами на колени перед Мамору, и у того что-то оборвалось внутри. Ничего хорошего поведение самурая не предвещало.

— Мамору-сама, госпоже Талиле плохо. Она потеряла сознание и словно горит изнутри.

Хотелось взреветь, но он позволил себе лишь шумно, резко выдохнуть через нос.

— Веди, — коротко велел, сцепив зубы.

Конечно, его жена горела. Потому что его безумный брат прислушивался к таким же безумным чернокнижникам, решившим, что магию огня можно удержать внутри тела жалкими оковами.

Пламя всегда найдет выход. Всегда.

Тем более, что здесь его подпитывала каждая деталь, каждая секунда.

Если бы мог, Мамору увез ее в свое поместье. Так далеко от императорского дворца, как только возможно.

Но он не мог. Конечно же, брат не позволил.

А теперь его жена горела. Потому что ее изнутри уничтожала собственная магия.

И был лишь один выход.

Снять оковы.

Когда Мамору влетел в покои, то застал там Талилу и Юми. Жена лежала на футоне, бледная, словно первый снег зимой, а служанка непрестанно прикладывала к ее лбу влажную ткань, которую смачивала в миске с холодной водой.

— Мамору-сама, — девчонка поглядела на него растерянно, — вода испаряется мгновенно, мы уже несколько раз меняли миски... но лоб у госпожи Талилы все такой же горячий.

Он пересек комнату и опустился на татами возле жены. Она была такой горячей, что он мог почувствовать исходивший от нее жар, даже не касаясь. Губы были сухими, потрескавшимися; в уголках запеклась кровь.

Он сцепил руки в замок так крепко, что побелели костяшки. Лицо Талилы, обычно такое живое, сейчас было восковым, лишенным всякой краски, и лишь жаркий румянец на скулах выдавал лихорадку. Тонкие пряди волос прилипли к влажному лбу, а дыхание, прерывистое и слабое, едва слышалось в тишине.

Мамору бегло оглядел оковы на запястьях, вокруг которых покраснела и припухла кожа. Он не был там, когда на Талилу надевали цепи — в очередной раз отлеживался после императорского гнева.

Мамору только смотрел на ее запястья, не решаясь прикоснуться. Кожа выглядела дурно. Началось воспаление, еще немного обождать — и Талилу сожрет лихорадка. Она уже металась в нервном сне, выдыхая хриплые звуки, похожие на шепот.

Ее дрожащие руки то сжимались в кулаки, то хватали воздух, словно она пыталась удержать что-то невидимое, но важное. Пальцы царапали тонкое покрывало, а тело вздрагивало при каждом новом приступе. Иногда она замирала, затем вновь начинала метаться, и её движения становились почти судорожными.

— Она говорила что-нибудь? — Мамору перевел хмурый взгляд на Юми.

Та покачала головой.

— Нет, только стонала...

— Такахиро, — позвал он, не оборачиваясь, — разыщи и приведи лекаря. Моего лекаря. Возьми еще стражников, если нужно.

— Да, Мамору-сама, — прошелестело у него за спиной.

Он посмотрел на кандалы. Он ведь станет первым, кого она убьет. Он читал эту жажду в ее взгляде, видел в каждом жесте. Талила жила ненавистью к нему. Дышала ею.

Что ж.

Девчонке нужно что-то, за что она сможет цепляться.

Пусть этим будет ее желание отомстить ему.

— Что здесь было? — отрывисто спросил Мамору, наблюдая, как Юми смачивает в воде ткань, которая успела полностью высохнуть за считанные минуты, едва коснувшись лба его жены.

— Я сказала госпоже, что вскоре придут стражники, чтобы сопроводить ее в библиотеку по вашему приказу. В следующий раз, когда я вошла, она уже была без сознания.

— Я велел тебе присматривать за ней, Юми, — сурово припечатал он и разочарованно покачал головой.

Служанка всхлипнула и опустила голову.

— Я... я присматривала, Мамору-сама. Как могла.

Он не удостоил ее ответом и протянул руку и взял Талилу за запястье, и удивился тому, какими холодными оказались ее пальцы. Словно ледышки. Взгляд вновь упал на оковы, от которых по бледной коже расползались уродливые лиловые ниточки. Как будто зараза проникла в кровь и растеклась по телу.

Их нужно снимать. Три человека в Империи могли это сделать: он сам, его младший брат и чернокнижник, который и был человеком, который запечатал магию Талилы.

Мамору нужно было дозволение от Масахито, чтобы прикоснуться к оковам. И он не намеревался его получать. Знал, что последует отказ. И знал, что последует за его неповиновением.

Вскоре в покои вернулся Такахиро. За ним, с поразительной для старика легкостью, следовал невысокий человек в широком плаще. Лекарь. Его лицо скрывала глубокая тень соломенной шляпы, и в руках он держал деревянный ларец, украшенный потертыми символами.

— Она здесь, — сказал Мамору и взмахнул рукой, оборвав приветственные слова.

У них не было на это времени.

Лекарь опустился на колени, ловким движением раскрыл ларец и извлек несколько свертков и пузырьков.

— Лихорадка сильна, — пробормотал он, не отрывая взгляда от мертвенно бледной Талилы.

Потом его взгляд упал на ее запястья, и лоб прорезали сразу несколько морщин. Он поднял голову и посмотрел Мамору в глаза.

— Если их не снять... я не смогу ей помочь, господин, — сказал он очень тихо.

— Делай все, что нужно.

Он давно уже принял решение.

— Тогда... тогда их нужно снять. А я пока займусь снадобьем.

И лекарь принялся смешивать свои порошки, добавляя в них по капле воду из кувшина. Пахучие травы, терпкие и горькие, наполнили комнату своим ароматом.

Мамору склонился ближе к Талиле, осторожно отодвинул прядь волос с ее лба, изучая лицо, словно пытался запомнить каждый черту. Когда еще он сможет вот так на нее смотреть, а она не станет кривиться в гримасе, полной ненависти и отвращения?..

Прикрыв глаза, он накрыл ладонями ее оковы и позволил силе потечь по рукам. Как и каждый раз, в теле ощущалось приятное тепло. Затем Мамору услышал тихий щелчок: открылся зачарованный замок, и два тяжелых обручья остались у него в ладонях.

Лекарь, увидев свободные от оков запястья, забормотал молитву и еще быстрее принялся помешивать кашицу в своей миске. Талила же почувствовала что-то даже в своем забытьи. Она успокоилась, затихла, задышала ровнее. Со лба исчез залом, разгладилась морщина меж бровей, и веки больше не дрожали, как если бы она сдерживала слезы.

Талила выглядела... умиротворенной.

Мамору посмотрел на оковы в своих руках. Они жгли ему ладони. Даже касаться их было... мерзко.

Талила открыла глаза и, увидев нависающее над собой лицо незнакомого старика, поспешно отползла назад. Она тяжело, громко дышала, как после долгого, изнуряющего бега, и чувствовала невероятную слабость, которая давила на нее, пригвождая к татами.

Ее взгляд метнулся со старика к Юми. Служанку она узнала, но легче от этого не стало. Она вспомнила, где находится: проклятый дворец проклятого императора. В голове смутно мелькали несвязанные обрывки.

Кажется, она упала в обморок. Или ей стало дурно? Последнее, что Талила запомнила особенно ярко: ужасающая вспышка боли, которая зародилась в руках и расползлась по телу ядовитой, обжигающей волной.

Талила посмотрела на запястья и застыла, не поверив собственным глазам. Могли ли на нее наслать видение?

На руках она увидела повязки. Плотные, добротные, чистые. А уже поверх них — кандалы, которые сидели не так туго, как прежде. Не сдавливали кожу, не впивались в выпирающие кости...

— Талила-сан? — старик окликнул ее, заметив, что она чуть успокоилась, и дикий страх больше не отражался в ее взгляде. — Как вы себя чувствуете?

— Кто вы?

— Я лекарь, — спокойно отозвался тот, притворившись, что не заметил ее грубости. — Меня позвал ваш муж, когда...

— Муж? — переспросила Талила, облизав сухие губы, и перевела взгляд на повязки на запястьях.

На сей раз она посмотрела на них с отвращением.

Клятвопреступник ее вылечил. Как благородно. Конечно, ведь она еще не исполнила своего главного предназначения в его глазах и глазах его брата.

Губы Талилы сжались в жесткую, непримиримую линию. Она скрестила на груди руки и посмотрела на лекаря с вызовом.

— Благодарю, мне больше ничего не нужно.

Юми дернулась: кажется, хотела что-то сказать, но не посмела заговорить. А вот лекарь слегка пожал плечами, словно грубость Талилы никак его не задела. Он подвинул к ней два мешочка со своими порошками.

— Заваривайте поочередно каждый день в течение недели одну горсть утром и вечером. Это поможет вам восстановить силы, юная госпожа.

Старик принялся собирать вещи, Юми подорвалась ему помогать, а Талила покосилась на мешочки, которые так и остались лежать на татами нетронутыми. Она ни за что к ним не прикоснется. Неизвестно, что мог намешать лекарь, которого позвал Клятвопреступник.  

— Вам что-нибудь нужно, госпожа? — проводив старика, Юми остановилась у дверей и посмотрела на нее.

Талила мотнула головой. От одной мысли о еде к горлу подкатывала тошнота. Она рухнула на футон, едва осталась в одиночестве, и уставилась невидящим взглядом на запястья.

С нее снимали кандалы. Ее магия была свободна. А она валялась без сознания, неспособная что-либо сделать. Эта мысль терзала гораздо сильнее физической боли. Она хлестала без кнута. Месть была так близка...

Но Талила даже ничего не почувствовала. Не пришла в себя.

И как объяснить, почему Клятвопреступник решился на столь огромный риск. Ведь вернись к ней сознание даже на мгновение... и она сожгла бы дворец дотла. И как это допустил император Сакамото?

Прежде ей казалось, что он отчаянно ее боялся. Одна мысль о силе, что таилась в ее крови, сводила его с ума. Талила думала, что он не позволит разомкнуть кандалы, даже если она будет умирать.

Выходит, она ошибалась?.. Настолько сильно ему нужны были ее знания и умения? Настолько сильно он хотел, чтобы ее магия переродилась в сыне или дочери?..

В самый темный час перед рассветом ее грубо разбудили стражники императора, вломившиеся в покои. Толком ничего не понимая, она попыталась отбиваться, и кто-то схватил ее за волосы и сильно потянул, заставив изогнуться. Талила вцепилась в запястья того, кто ее удерживал, но в следующее мгновение ее вздернули на ноги и толкнули вперед.

— Что вы творите? — зашипела она, повернувшись к ним.

— Приказ императора Сакамото, — равнодушно сказал один из четырех присланных за ней мужчин. — Немедленно доставить вас к Его Императорскому Высочеству.

— Мне нужно переодеться, — холодно обронила Талила

Ей повезло, что она умудрилась заснуть в кимоно, иначе стояла бы сейчас в одной тонкой ночной рубашке.

— В том виде, в котором есть, — злобно отозвался стражник, сверкнув взглядом.

Талила прикусила губу и замолчала, решив сохранить остатки достоинства. Что толку спорить с глупцом?.. Если император хочет, чтобы она прошла по дворцу в помятом, сползшем кимоно и с растрепанными, неубранными волосами — она пройдет.

Но не позволит ни одному грязному, косому взгляду к себе прилипнуть.

Ничего больше не сказав, Талила гордо подняла подбородок и развернулась. Оказавшись в коридоре, она поняла, почему стражникам не помешали воины, которых Клятвопреступник приставил к ней для охраны. Они валялись сейчас на татами: кто-то без сознания; кто-то с трудом, но смотрел по сторонам.

Там же неподалеку всхлипывала Юми, выволоченная в коридор из соседней комнаты.

Талила нахмурилась. С каждым днем она все меньше понимала, что творится во дворце Масахито Сакамото. Но все сильнее понимала отца, который называл его безумцем.

Она прошла мимо людей Клятвопреступника, которых придавливали к татами стражники императора, и мимо Юми. И не испытала ни злорадства, ни радости. Только лишь усталость.

Талила не спрашивала, куда ее ведут. Много чести говорить с ними. Лишь крепко сжимала кулаки под широкими рукавами кимоно. Стражники шли по бокам от нее, высокие и мрачные, и их шаги звучали гулко, словно отсчитывали время до ее приговора.

Она скривила губы. Если они надеялись ее запугать, то напрасно. Она давно отучилась бояться, а все самое страшное с ней уже произошло.

Она удивилась, когда узнала коридор. По нему она шла вместе с мужем на тот торжественный прием, устроенный в честь их свадьбы.

Когда стражники раздвинули перед Талилой дверные створки, она вновь оказалась внутри просторного помещения, которое оказалось практически пустым. По углам и вдоль стен сгущалась темнота, и ее отпугивали лишь дрожащие отсветы пламени из масляных ламп.

В центре зала возвышался трон. Император сидел неподвижно, как статуя, его лицо скрывала тень, а вокруг него стояли самураи, их доспехи поблескивали в неровном свете ламп.

Но взгляд Талилы тут же упал на фигуру, валявшуюся на татами в нескольких шагах от подножия трона. Человек — мужчина — лежал, словно сломанный. Свет пробегал по его одежде, по спутанным волосам, и ее сердце замерло. Она узнала его.

Ее муж.

Талила не сразу поверила своим глазам. Сперва ей показалось, что Клятвопреступник был мертв, но затем мужчина слабо пошевелился, и по залу эхом прокатился его тихий стон, от которого у нее все сжалось внутри, а горло перехватило странное удушье.

Мамору уперся в татами кулаками и приподнялся на вытянутых руках, а затем сел, и разорванная куртка соскользнула с его плеч, и под правой лопаткой Талила увидела ее.

Печать.

Рабскую печать. Печать подчинения.

Печать, которую запретил еще дед правящего ныне императора.

Что-то внутри нее щелкнуло, словно порвалась струна.

Во второй раз за столь короткое время Талила подумала, что собственные глаза ее обманывают. Этого просто не могло быть.

Но расстояние между ней и Клятвопреступником было небольшим, и потому печать она видела очень и очень четко. Омерзение с отвращением прилили к горлу, и Талила обхватила ладонью шею, чтобы остановить тошноту.

Два символа, из которых состояла печать, выглядели словно свеженанесенное клеймо. Набухшие, налившиеся цветом и кровью, воспаленные. Вокруг них по коже расползались алые линии.

Император отвел взгляд от Клятвопреступника и перевел его на Талилу. Стражники грубо толкнули ее в спину, желая бросить на колени, но она устояла. Она все же была воином и умела держать удар. Она сделала несколько шагов и сама опустилась на татами: как бы ей ни претило преклоняться перед человеком, который сидел на троне, но это было самым разумным из всего, что она могла сделать.

Но голову перед ним Талила опускать не стала. На языке ощущалась горечь. Она смотрела на Клятвопреступника, который с трудом сидел, опираясь на дрожащие руки, и перед глазами стояла его фигура, распростершаяся на татами, когда она только вошла в этот огромный и пустой зал.

Волна удушающей ненависти и отвращения поднималась изнутри. Она думала, что более мерзким, чем уже, император Сакамото в ее глазах не станет. Но, как оказалось, у его бесчеловечности не было предела.

Использовать печать подчинения на собственном брате... пусть и бастарде, но они были рождены от одного отца. И Клятвопреступник был старшим.

Кто же поставил ему это печать? Как он это допустил?

— А-а-а-а... Талила.

Масахито посмотрел на нее, и ей не удалось сдержать дрожь отвращения.

— Говорят, с тебя осмелились снять кандалы, нарушив мой приказ. Подойди и покажи их мне.

Прежде, чем Талила сделала шаг, заговорил ее муж.

— Оставь ее... брат. Ее вины нет... она была без сознания...

Ее ноги словно приросли к татами, а взгляд не отрывался от его изможденного лица. В неверном свете масляных ламп она заметила кровь на его губах.

— Тихо! — взревел император. — Конечно, твоя девка была не в себе! Иначе ни ты, ни я сейчас бы здесь не сидели. Ты мог убить нас!

Он взмахнул рукой, сжав кулак, и Клятвопреступника скрутила новая волна боли. Его плечи сгорбились, спина — изогнулась, дрожь в руках усилилась, и спустя несколько секунд он вновь рухнул лицом на татами.

Печать под его лопаткой стала практически алой, цвета крови.

Талила сцепила зубы. Зачем он за нее заступился? Пусть бы она показала императору оковы — разве это что-то изменило бы?..

Масахито устало опустил руку и откинулся на спинку трона, шумно выдохнув. Использование печати стоило ему немало сил. По годам он был моложе Мамору, но выглядел гораздо, гораздо старше. Одутловатое лицо и мягкие, нежные ладони выдавали в нем человека, который нечасто брался за катану и еще реже — подвергал тело тренировкам. Двойной подбородок и рыхлые щеки прибавляли лет, но не мудрости.

— Знал бы, что твой муж окажется такой размазней, взял бы тебя себе третьей женой, — брезгливо выплюнул Масахито.

«Не взял бы, — подумала Талила ожесточенно. — Не взял бы, ведь ты боишься меня даже в оковах».

— Забирай его! — император махнул ладонью.

— Что?..

— Забирай его и уводи прочь с моих глаз! Я запрещаю кому-либо его лечить и прикасаться! Или ты, или никто!

Молча она смотрела на императора, пытаясь увидеть хоть что-то человеческое в его безумном взгляде и искаженных чертах. Но с тем же успехом она могла заглядывать в черную бездну.

Талила не двигалась. Император хочет, чтобы она помогала убийце своего отца? Лечила человека, который уничтожил ее род?..

«Но по своей ли воле?..» — мелькнула мысль, от которой она быстро отмахнулась.

— Мамору, твоя жена не умеет подчиняться приказам. Прямо как ты, — Масахито покачал головой. — Заставь ее.

Услышав, ее муж поднял голову. Их взгляды встретились. В его глазах не было мольбы — ни просьбы, ни надежды. Только боль, усталость и, возможно, отчаяние. Он не произнес ни слова.

В этот миг, в этом тяжелом молчании, что-то внутри нее содрогнулось. Он не знал, поняла Талила. Император не знал, что Мамору не может заставить ее, ведь их брак не был скреплен по-настоящему.

Талила смотрела на мужа, и все в ней разрывалось на части. Она ненавидела его. Но в то же время внутри что-то ломалось. Ее губы сжались, в груди всколыхнулась горечь.

— Я жду, Мамору, — сказал император, чье терпение было на исходе.

Он ждал того, что никогда не случится. Клятвопреступник никак не может ее наказать.

Талила крепко сжала руки, чтобы скрыть дрожь. Ее глаза вновь устремились на мужа. Он все еще смотрел на нее, почти не мигая, и она ощутила, как по стене равнодушия пробежала первая трещина.

Сама не до конца осознавая, что она намеревалась сделать, Талила звонко, пронзительно вскрикнула и рухнула на татами, словно подкошенная, и впилась раскрытыми ладонями в жесткие циновки.

Следом раздался довольный смех Масахито.

— Так-то лучше, брат. Так-то лучше.

Талила замерла, прижимаясь щекой к татами. Ее сердце билось так быстро, как никогда прежде. Она притворилась! Она притворилась ради Клятвопреступника!..

Отец, верно, проклял ее уже тысячу раз, и этого будет мало для такой отступницы, как она.

На дрожащих ногах она поднялась с циновки. Ее и впрямь трясло: от стыда за собственную ложь во имя убийцы ее рода. Она сделала шаг вперед. И еще один. Император наблюдал, его глаза довольно сверкали в полумраке.

Талила хотела кричать, бросить ему в лицо, что она уничтожит его. Вместо этого она опустилась на колени рядом с мужем.

В этот момент она поняла, что пути назад нет.

Мамору ничего не сказал. Наверное, не мог, запоздало догадалась она. Сорвал горло, пока кричал от разрывающей его боли. Талила помогла ему подняться.

Предки рода уже прокляли ее. Больше ей было нечего терять.

«Я делаю это не для него, — подумала Талила. — Но чтобы это мучение наконец закончилось».

На краткое мгновение Мамору позволил себе прикоснуться к ее локтю, опереться на нее. Но, едва оказавшись на ногах, первым отстранился от Талилы.

А она вдруг узнала его жест, его перекошенные плечи, когда одно было выше, чем другое. Она ведь видела его множество раз за предыдущие дни.

Тогда она удивлялась. Теперь же пришло понимание.

По пустынным коридорам дворца они добрались до спальни. Император потерял к ним интерес, едва Талила опустилась на колени, чтобы помочь мужу.

Но чутье подсказывало, что затишье было временным. Пытки, которым подвергся Клятвопреступник, были несоизмеримы с последствия, к которым могли привести его действия. В глазах императора Сакамото его поступок был сродни измене. И одним наказанием, каким бы унизительным и болезненным оно ни было, он не отделается.

Они не отделаются.

Едва они пересекли порог спальни, Мамору резко отстранился, будто прикосновения Талилы обжигали. Его лицо исказилось от боли, но он тут же выпрямился, словно на этом держалась его последняя гордость.

Наверное, так оно и было.

Он даже не взглянул на нее, и только дыхание выдавало, как ему тяжело.

Скрестив руки на груди, Талила застыла возле дверей, ледяным взглядом наблюдая, как Клятвопреступник опускается на колени рядом со стеной, сдвигает в сторону перегородку и вытаскивает из ниши свертки с лекарственными корнями и пузырьки с мазями.

Поимо воли ее взгляд возвращался к печати на его спине, которую не скрывали обрывки куртки. Она по-прежнему казалась налившейся кровью, словно пиявка. Смотреть на нее было мерзко, но не смотреть почему-то Талила не могла.

Она наблюдала за мужем с тягучим, мучительным чувством. Она видела, как каждый жест давался ему с трудом. Клятвопреступник боролся не только с ранами и болью, но и с ее присутствием. Он не хотел показывать слабость. Особенно ей.

— Ты думаешь, я уйду? — нарушила она тишину и сделала шаг вперед.

Он поднял на нее взгляд — темный, острый, как лезвие кинжала. Потом криво усмехнулся, словно не он четверть часа назад валялся без сознания, уткнувшись лицом в татами.

— Такой милостью Боги меня не одарят.

Талила вспыхнула и сузила глаза. Жалость к нему — ее крохи — испарилась без следа.

— Зачем ты помог мне? Зачем снял кандалы?

У нее было столько вопросов, что она не знала, с чего начать. Но Клятвопреступник не намеревался ей отвечать. Он пожал плечами, отвернулся и принялся высыпать сушеные травы в миску с водой.

Он стискивал зубы при каждом движении. При каждом. Его лицо сделалось практически серым, даже не белым уже.

— Печать, — Талила не собиралась молчать, словно послушная рабыня. — Кто тебе ее поставил?

Он будто не услышал. Вместо ответа взял очередную повязку, смочил в воде с разведенными травами и принялся выжимать на плечо, под которым алела печать.

— Это из-за него, да? — произнесла она тихо, но ее слова рассекли воздух, как кнут. — Тебе поставили ее, чтобы брат держал тебя на привязи. Но кто это сделал?..

Его лицо исказилось, и Мамору резко выпрямился.

— Замолчи, — произнес с хрипотцой. — Это не твое дело, Талила.

— Не мое дело?! — повторила она, глядя на него с вызовом. — Ты убил моего отца! По приказу императора! И ты считаешь, что это не мое дело?!

— Чем меньше ты знаешь, тем лучше, — холодно ответил он.

Ее раздражение только росло.

— Зачем ты терпишь это? Зачем ты терпишь своего брата?!

Ладонь, в которой Клятвопреступник сжимал повязку, задрожала, и Талилу особенно остро кольнул этот простой жест.

Руки, которые она привыкла видеть уверенными, теперь едва держали бинты. Произошедшее никак не желало укладываться у нее в голове. Она чувствовала себя, словно человек, бредущий над бездной по тонкому канату с завязанными глазами. Пыталась нащупать следующий шаг, пыталась выбрать верное направление, но всякий раз срывалась и падала в пропасть.

— Потому что я не могу его убить.

Талила вздрогнула, услышав ответ. Ее взгляд метнулся к печати, которая, вдоволь насытившись кровью, потускнела и перестала выделяться на коже вздувшимися рубцами.

— Ты мог бы не исполнять его приказы, — она с горечью его упрекнула, — два раза не умирать.

Густую тишину разрезал его хриплый, пробирающий до мурашек смех.

— Ты сопливая девчонка, — жёстко отреза он. — Думаешь, что-то знаешь о жизни и о боли?..

Клятвопреступник покачал головой, и стыд, перемешанный со злостью, хлестнул Талилу по щекам. Не в первый раз убийца отца посмел ее осуждать.

Ее!

— Скольких ты убил, подчиняясь его безумным приказам? Сколько боли и страданий ты причинил?.. — прошептала она сорванным голосом.

Мамору скривил губы.

— Мы все платим свою цену. Ничто не дается просто так.  Помимо моего брата, есть еще страна, есть люди. Они заслуживают лучшей жизни и лучшего правителя. Я обещал их защищать.

Талила покачала головой, не понимая. И не желая понять.

— Ради одних ты уничтожаешь других?! Люди никогда не узнают о той цене, которую ты заплатил, мы все заплатили! Они тебя проклинают, называют Клятвопреступником! 

— Как и ты. Иронично. Ведь существует одна-единственная клятва, которую я не могу преступить. Клятва подчинения младшему брату.

Мамору отряхнул руки, отложил в сторону испачканную в крови тряпку и медленно поднялся. На Талилу он больше не смотрел. Он уже сделал шаг в сторону футона, когда резко замер на месте, к чему-то прислушиваясь. Вокруг было так тихо.

Так неправильно тихо.

Так не бывает даже посреди ночи. Всегда доносятся какие-то звуки: шелест листы и травы, всплески из пруда, хруст гравия и палок под тяжелыми шагами.

Но в тот миг Талила, казалось, могла услышать собственной мысли, ведь тишина была оглушительной.

Она моргнула и привычным жестом потянулась к поясу. И досадливо одернула себя, когда вспомнила, что на нем больше не висела катана. Ее муж же схватил с татами меч и приблизился, остановившись между нею и раскрытыми сёдзи, что выходили на сад.

Талила оказалась за его спиной, как раз с той стороны, где стояла печать.

— Что слу...

Спросила она и не успела договорить, когда из сада метнулась первая тень.

Тень оказалась лишь иллюзией, о чем Мамору подозревал с самого начала. Оказавшись на свету, она исчезла, словно ее никогда и не было, но ей на смену пришли другие.

Оружие против них было бесполезно. С тем же успехом он мог разрезать мечом воздух: что проку уничтожать тень, которая соберется воедино после каждого твоего удара?

Но Мамору не стал опускать катану, потому что очень хорошо знал, как любили атаковать те, кто управлял тенями. Сперва они ошеломляли противника иллюзиями, заставляли терять концентрацию и рассеивали внимание. Затем нападали уже настоящие воины, из плоти и крови. И даже самый опытный самурай становился легкой добычей, ведь он истратил немало сил, борясь с воздухом.

Мамору шагнул назад, чувствуя взволнованное дыхание Талилы. Мелькнула мысль: жена первой ударит его в спину, если поймет, что это поможет вырваться из плена императорского дворца. Опрометчиво поворачиваться к ней затылком.

И он не мог ее винить.

— Дай мне оружие, — потребовала она.

— Тихо, — велел, нахмурившись.

Тени стелились по татами, медленно проникая в спальню из сада сквозь приоткрытые сёдзи. Они подползали к ногам и приносили неразборчивый, тихий шепот, в котором переплетались тысячи голосов. Если долго в него вслушиваться, можно было сойти с ума.

Мамору почти пропустил, как три воина, с ног до головы закутанные в черное, просочились в комнату. Двое метнулись к нему. Последний же попытался зайти сбоку, чтобы схватить Талилу.

— Идем с нами, госпожа! Наш повелитель передал тебе то послание!

Мамору не видел, но почувствовал охватившее Талилу напряжение, и стиснул челюсть. Он догадывался, что жена обманула главу императорской охраны. Но убедиться в этом было отчего-то приятно.

Он не стал попусту растрачивать драгоценное время и бросился вперед. Боль в спине и ребрах, отголосок наказания брата, пронзила тело, но он заставил себя забыть о ней. У него не было права на слабость.

Нападающие двигались быстро и бесшумно. Первый накинулся на него с коротким клинком, нацелившись в живот. Мамору шагнул в сторону, его катана молнией рассекла воздух, встретившись с оружием противника. Удар отозвался острой болью в боку, но он выстоял, удержал меч.

Краем глаза заметил сбоку движение: по неведомой причине жена не пошла добровольно к самураю, который ее позвал, и теперь тот пытался к ней подобраться.

— Талила! — выкрикнул Мамору, не отрывая взгляда от нападавших. — За меня, быстро!

Она не сдвинулась с места. Не приблизилась, но и в сторону не ступила.

Между тем третий воин, воспользовавшись тем, что он отвлекся, кинулся на него с занесенным мечом. Мамору перехватил катану обеими руками и встретил его удар, заставив отступить, и уже сам бросился вперед, атакую.  

Движения отзывались жгучей болью.

Он думал, что давно привык.

Младший брат заставил привыкнуть.

Но еще никогда прежде эта изощренная пытка-наказание печатью не длилась так долго. И ему не приходилось сразу после сражаться с тремя сильными противниками.

Самурай у стены был уже близко к Талиле. Мамору стиснул зубы и одним прыжком оказался между ним и женой. Катана мелькнула, в последний миг отбивая замах, нацеленный в нее. Нападающий застыл на мгновение, и этого было достаточно — Мамору нанес короткий, стремительный удар, сразив его.

Татами обагрились кровью, дыхание Мамору сбилось, но он повернулся к оставшимся врагам. Его глаза горели яростью, сквозь которую пробивалась усталость. Но даже в этом состоянии он не собирался отступать. Он будет стоять, пока может. А когда не сможет, то будет, скорее всего, уже мертв.

— Кто вы? — прохрипел, сжимая катану.

Ответом ему послужило молчание.

Он усмехнулся и поудобнее перехватил рукоять меча. Больше он не намеревался с ними говорить. Они бросились на него уже вдвоем, на время позабыв о Талиле.

От первого удара Мамору шел, ступив вбок, и нанес ответный. Катана встретила клинок врага, с силой отведя его в сторону. Он резко повернул корпус, со свистом рассек лезвием воздух и уже на излете полоснул нападавшего по животу. С коротким вскриком тот рухнул, его тело с глухим стуком ударилось о татами. Мамору замер над ним, тяжело дыша. Клинок в его руке дрожал.

Последний самурай шагнул вперед, чтобы подкрасться к нему со спины. И Талила, застывшая у стены и молчаливо наблюдавшая за поединком, бросилась тому наперерез, сбив с ног. Он попытался откинуть ее в сторону, словно тряпичную куклу, но ее наставники не зря ели свой рис. Она ушла от захвата и вцепилась в него голыми руками, и, наверное, смогла бы одолеть, но подоспевший Мамору снес ему голову одним точным ударом.

После этого катана выскользнула из его рук и с глухим стуком упала на татами. Он покачнулся, но устоял. И обернулся за спину: тени в саду рассеялись, словно их никогда не было.

— Зачем ты вмешалась? — с ожесточением спросил, обращаясь к Талиле.

Та отвернулась и перекатилась в сторону, подальше от мертвого самурая. И промолчала. Потому что у нее не было для него ответа.

По губам Мамору скользнула усмешка. Он тоже ничего не сказал. Подошел, прихрамывая, к одному из валявшихся на татами самураев и краем лезвия, брезгливо поддел пояс куртки. Мамору едва дотронулся до одежды, но этого хватило, чтобы остро наточенная катана разрезала ткань. Талила, поборов злость и раздражение, подошла к мужу, чтобы взглянуть на нападавшего. Она нахмурилась, когда увидела, что его грудь полностью покрыта темными узорами. За ними виднелись лишь несколько островков нетронутой кожи.

Пока она пялилась на одного, Мамору осмотрел оставшихся двоих. Узоры на теле у них были различными, но в остальном все трое были схожи: черная одежда, черные рисунки. И ничего, что позволило бы узнать их имена. Или кто их нанял.

— Я знаю эти узоры, — сказала Талила. — Их набивают в стране Сёдзан.

— Они приходили за тобой. А еще раньше передали послание. Ты сговорилась с ними, чтобы сбежать?

— Когда бы я могла с кем-то сговориться, если ты запер меня в этих покоях, как дикое животное и не пускал никуда? — она воинственно вскинула подбородок, но быстро остыла, когда Мамору посмотрел на нее, словно на неразумное, глупое дитя.

— Тебя здесь запер Император, — сказал он ровным голосом, от которого у нее внутри все сжалось. — Как и меня. Я бы увез тебя. Если бы мог.

— Печать?..

— Да, — коротко отрезал он и отвернулся.

Припадая на одну ногу и пытаясь это скрыть, Мамору подошел к кувшину и повязкам, которые чудом оказались нетронутыми во время короткой, яростной схватки. Он плеснул водой в лицо, позволив каплям стечь по шее и обнаженной груди, и тяжело, стыло выдохнул.

— Почему здесь никого нет? Слуг, стражников? Раньше они были...

— Это часть наказания, — он равнодушно пожал плечами. —  Ты же слышала приказ. Лечить меня позволено лишь тебе. Как и приближаться.

— Но... но это же…

Она хотела сказать: безумие. А потом поняла, что были вещи куда важнее этого.

— Они знали, что ты будешь один, — Талила бросила быстрый взгляд на трех мертвецов.

Она и не догадывалась раньше, насколько сильно все прогнило в императорском дворце. Шпионы и предатели наводнили ближайшее окружение Масахито, а он срывал злость и пытал собственного брата.

Человека, который не мог пойти против него. Даже если бы и хотел.

Но хотел ли?..

— Почему ты убил моего отца? На самом деле? — спрашивать о таком было больно.

Губы жгло огнем, и Талила чувствовала себя так, словно говорила о чем-то кощунственном. Как будто причина имела значение!

Это было неправильно. Мамору убил, и этого должно быть достаточно! Чтобы желать отомстить, чтобы желать смерти мужа.

Это было для нее достаточно.

Еще несколько дней назад.

— Принеси воды, — вместо ответа Мамору протянул опустевший кувшин. — Я расскажу.

— Я тебе не рабыня! — ненамеренно ощерилась Талила. — Сходи сам.

Она прикусила язык, но было уже поздно. Муж смерил ее долгим, очень долгим взглядом. Она кожей почувствовала его презрение и едва заметно покраснела, и разозлилась на себя еще и за этого.

Так ничего не сказав, Мамору развернулся и зашагал прочь, а Талила словно приросла к татами и могла лишь смотреть ему в спину. На безобразную печать-клеймо, которая заставляла горло сжиматься от тошноты и отвращения.

Мужчина хромал. Шел медленно, перекосившись в плечах, потому что не мог держаться ровно.

Так омерзительно она не чувствовала себя еще никогда. Что с ней творилось — она не понимала. Казалось, во дворце императора был отравлен даже воздух, иначе откуда в ней вылезло все это?..

Вся эта липкая дрянь, от которой на душе становилось тяжело и противно, словно она вляпалась в грязь?

«Он убил твоего отца!» — мысль потонула в бесконечной веренице других, и вот уже Талила заспешила вслед за Мамору. Она забрала кувшин, всеми силами избегая на него смотреть.

— Я принесу, — выдохнула, и язык обожгло горечью.

Он промолчал, и она была ему благодарна. 

Управлял ли ею лишь стыд, или желание узнать правду, или к ним добавилось сострадание к мужу, который выглядел так, словно одной ногой уже стоял в погребальном костре, она не знала. И не собиралась выяснять, потому что, единожды ступив на эту тропинку, уже не сможет с нее свернуть. И потому Талила молча вышла в соседнюю комнату, где в бочонке была свежая вода, зачерпнула ее в кувшин и вернулась в покои.

Мамору, ссутулившись, стоял снаружи, на деревянной веранде, нависая грудью над поручнями, в которые впивался ладонями. Талила сбилась с шага и вздрогнула. Увиденное сдавило ей грудь. Ни раны, ни пытки, ни следы ударов — ничего не тронуло ее прежде, как сгорбленная спина мужа теперь.

Наверное потому, что она сама слишком хорошо знала, каково это — когда не было мочи терпеть.

Талила решительно мотнула головой и быстро прошла вперед. Она не должна, не должна испытывать сострадание. Или жалость.

Это ее погубит.

— Спасибо, — просто сказал Мамору и взял из ее рук кувшин.

Она отвела взгляд.

В тишине слышались только звуки ночи — шелест ветра в деревьях да отдаленный крик птицы.

— Твой отец участвовал в заговоре, о котором узнал мой брат. Потому я его убил, — напившись, произнес Мамору.

Талила едва не подпрыгнула на месте. Неужели все то, о чем шептались во дворце, оказалось правдой?.. И не существовало никакой тайны, которую от нее скрывали? Верить в это ей отчаянно не хотелось.

— Это невозможно! — ощетинилась она, чувствуя, как в груди закипает гнев. — Ты лжешь!

— Нет, — сказал Мамору так, словно не заметил ее злости. — Я ведь тоже в нем участвовал.

— Что?.. — рвано выдохнула Талила, отступив на шаг, будто слова мужа ударили ее.

Сердце сбилось с ритма, в груди поднялась волна ярости и боли.

Вот теперь она по-настоящему не верила тому, что слышала.

— Ты меня испытываешь? — спросила она, прищурив глаза, в которых блеснуло подозрение. Ее голос звенел. — Думаешь, в ответ я проболтаюсь тебе о чем-то?..

Она смотрела на него, и каждая клеточка тела кричала, что это неправда. Этого не могло быть.

Не должно было быть.

Мамору устало растер ладонями лицо.

— Как Император узнал? Кто еще был с вами?

— Среди нас был предатель, и это все, что я скажу, — железным голосом отрезал муж.

— Почему?! Я имею право знать, если все... если все на самом деле так, как ты говоришь...

Он поднял руку, жестом остановив ее.

— Хватит, — резко сказал Мамору, его голос обжег подобно удару хлыста. — Задавай свой следующий вопрос.

— Почему меня в жены взял ты? Почему не император? Почему… почему не тронул ночью и не скрепил кровью нашу связь и печать?

Мамору посмотрел на нее долгим взглядом. Тяжело сглотнул и вновь помассировал виски.

Проклятая ночь никак не хотела заканчиваться.

Он не успел ответить: в тот миг в покои ворвался Такахиро. Избитый императорскими стражниками, он едва держался на ногах. Но рухнул на татами на колени вовсе не из-за боли или усталости.

— Мамору-сама! Пришли вести из горного перевала Кэйсин. Войско Сёдзан перешло границу!

— Что?.. Когда? — оттолкнувшись от поручней, Мамору вернулся в спальню.

Лишь день назад он отправил к перевалу двух своих опытнейших полководцев. Велел им забрать часть гарнизона от другой границы, что пролегала вдоль реки Хагурэ, чтобы укрепить ту, где линия защиты истончилась.

Выходит, они опоздали.

Он опоздал.

— Господин?.. — Такахиро наткнулся взглядом на тела мертвых самураев в черных одеждах. — На вас напали?! Я прошу прощения, я должен был быть...

— Тихо, — осадил его Мамору, которого подосланные Сёдзан мертвецы тревожили меньше всего. — Когда пришли вести?

— Во дворце узнали несколько часов назад. Я подслушал разговор императорской стражи, среди них есть те, кто еще сохранил верность Кагарэ... — торопливо, захлебываясь словами произнес Такахиро. — Они отпустили меня, велели сообщить вам.

— Что?.. — Мамору свел на переносице брови.

Внезапно все обрело смысл. Попытка похищения Талилы и прорыв границы — звенья одной цепи. Они готовились к этому удару заранее, потому и хотели совершить все в один день. Выкрасть девчонку из дворца, захватить горный перевал Кэйсин.

— Мой брат знает?

Такахиро невольно побледнел.

— Говорят... говорят, Император Сакамото не подпустил к себе никого из советников... — сказал и опустил голову, уткнувшись взглядом в татами.

Судорога пронзила челюсть: так сильно Мамору ее стиснул. Пока брат пытал его, пока по его приказу стража через весь дворец тащила в тот зал Талилу, пока он удовлетворял любопытство жены — все это время кто-то среди советников знал, что граница пала?.. И не делал ничего?..

— Встань, — нетерпеливо велел Мамору.

Горло обжигала злость, которую он не мог больше сдерживать. Он хотел лишь одного: взять катану и снести головы всем, кого его брат набрал в совет. К чьим словам прислушивался.

Тем, кто решил столь долго утаивать такие вести.

Войско страны, с которой Кагарэ враждовала испокон веков, прорвало границу! В горах, где Сёдзан чувствовали себя, как дома. Перевал Кэйсин было невероятно тяжело удерживать. Вернуть его будет почти невозможно.

Рык рвался из груди, и Мамору сцепил зубы.

— Это война, — его слова прозвучали холодно и резко. — Мы должны действовать.

У него за спиной раздался тихий вздох, и он резко обернулся. Глаза Талилы светились огнем, природу которого он не хотел знать.

— Останься здесь, — велел он ей. — Моему брату ни к чему тебя видеть.

По тому, как дернулся ее подбородок, он подумал, что Талила воспротивится. И заранее почувствовал раздражение. У него не было времени на ее капризы.

— Хорошо.

И потому удивился, не услышав возражений. Он впился в жену пристальным взглядом, но Талила, будто нарочно, склонила голову и смотрела себе под ноги.

С этим он разберется позднее.

— Подай куртку, — велел Такахиро и с трудом распрямился, чтобы натянуть на плечи принесенную одежду.

Стиснув зубы, завязал пояс и прицепил к нему ножны с катаной.

В теле, казалось, не осталось ни одного места, в которое не отдавалась бы сейчас тупая боль.

Остаток ночи слился в одно большое, темное пятно. Сперва он посетил постройку, где собиралась императорская стража, жалея, что не может срубить головы всем этим бездельникам.

— Во дворец проникли убийцы, подосланные Сёдзан, — его голос громовым раскатом пронесся по помещению, заставив многих поежиться и склонить головы. — Вы их пропустили. Вы.

Чем больше они опускали глаза, тем сильнее в груди Мамору вспыхивал гнев.

— Где служанка моей жены? — спросил он.

— Ее заперли в...

— Освободи Юми и возвращайся к госпоже Талиле, — велел он Такахиро, даже не дослушав ответ. — Будьте рядом с ней, когда придут за телами

Поклонившись, тот поспешно ушел. 

— Молитесь на моего брата, — презрительно бросил Мамору застывшим стражникам. — Лишь благодаря ему у вас еще есть руки и головы.

Чувствуя, как на висках выступает испарина, он широким шагом направился прочь. Впереди его ждала встреча с советниками. Или же лучше сразу попытаться достучаться до Масахито?..

Время утекало сквозь пальцы. Сколько уже потеряно!

Они должны были начать готовиться к жесткому ответу для Сёдзан еще несколько часов назад! Но вместо этого Масахито забавлялся пытками, а жалкие, никчемные советники страшились его отвлечь...

Мамору черной тенью ходил по дворцу, лишь одним видом внушая ужас. В покои одного из советников он вошел, усмирив стражу в дверях взглядом.

— Как вы посмели утаить сведения о прорыве границы на перевале Кэйсин?! — прогремел он, ничуть не удивившись двум служанкам, которые грели старику постель.

Тот вскочил на ноги — побледневший, голый, заикающийся. Комната наполнилась женским визгом и всхлипами, и Мамору скривился. Его тяжелый, мрачный взгляд заставил советника замереть на месте. Даже кимоно тот не решился взять, чтобы прикрыть позор.

— Вы будете наказаны, — посулил он и вышел.

Таким же образом он разбудил еще четверых. К той минуте проснулась уже половина дворца, и слухи распространились по самым дальним его уголкам за считаные мгновения. Отовсюду доносились шепотки и разговоры. Люди провожали друг друга взбудораженными, полными ужаса или предвкушения взглядами.

Мамору же чувствовал только усталость.

Ему оставалось переговорить с братом.

Самое тяжкое из всего.

Император спал в компании нескольких наложниц. Стража, наслышанная о том, что творилось во дворце, пропустила Мамору в покои без единого вопроса.

Втянув носом воздух, он опустился у дверей на одно колено и склонил голову.

— Сёдзан прорвались за горный хребет, — тяжело обронил он. — Ночью их самураи пытались убить меня и похитить мою жену. Это война, брат.