Последняя тайна

Утро принесло с собой только туман. Он стелился вдоль берега, обхватывая низенькие домишки прибрежного портового городка  густыми лапами и пряча их в своей перине. Издалека казалось, что облака устали путешествовать по небу и прилегли вздремнуть. 

Туман колыхался, вздыхал, как живой. Он с удовольствием принял в свое нутро и несущуюся повозку. Привратник не спеша открыл едва видные среди густых клубов ворота и лениво проводил глазами въехавших. За последние несколько дней это была уже двенадцатая: с  ярким красным знаком на двери, и ажиотаж, возникающий здесь каждый год, когда новые воспитанницы монастыря святой Адальберги собирались в городке перед отплытием на остров Фюн, уже поутих. 

Правда, эту повозку стоило рассмотреть. Куда больше, чем те, в которых обычно приезжали сюда желающие постичь премудрость Господа; в разы богаче украшенная, чем даже те, в которых попадали сюда аристократы и посланники короля - и без того не частые гости в унылом портовом городишке. Но раннее утро не располагало к любопытству, а туман, так удачно разлегшийся в низине, скрыл и знаки отличия повозки. Не особенно-то и рассмотрел сонный привратник странно одетых для северных широт воинов, что ехали верхом по обе стороны от повозки, ни любопытного девичьего лица, мелькнувшего в мутной слюдовой вставке дверцы на несколько секунд. Городок, не избалованный заграничными диковинками, долго потом обсуждал и эту повозку, и свиту, и девушек, и их старого слугу. И только привратнику нечего было добавить к россказням, еще долгое время занимавшим людей и после отплытия лодьи.

Внутри повозки было холодно. Гизем так и не смогла уснуть в эту ночь. За несколько месяцев путешествия она не приспособилась к холодным дням, мокрым и промозглым ветрам побережья и моря. Ей нравилась строгая красота северных земель, но так не хватало солнца и тягучей жары родного юга! Все, все вокруг казалось ей замершим и окостенелым в неярком солнце, которое не могло ослепить, а, как благородное золото, сияло в небе, с достоинством касаясь толстым брюхом далёких горных массивов.

Небольшое разнообразие в скучную дорогу внесло появление в повозке Алау. По годам чуть старше, она казалась не в меру  рассудительной и строгой. Больше похожая на чопорную англосаксонку, чем на открытых и доброжелательных валлийцев, девушка держалась приветливо, достойно, но холодно. Было ли это продиктовано воспитанием - большую часть жизни Алау провела в семье своей тётки в Лондоне, - или стеснительностью, а может быть ожиданием попрёков приживалке, за обучение которой заплачено было немало монастырю и впредь будет потрачено, Гизем не знала и вникать особенно не хотела. Достаточно и того, что набожная христианка принимала щедрый дар  от мусульман. Обучение на острове Фюн по карману было немногим, и дабы уравнять всех, имевших дар, девушки из богатых семей выплачивали двойную цену. За себя и за ту, которая была выбрана монастырём. 

Алау смиренно ждала благодетельницу в Гамбурге, если и была разочарована тем, что своим обучением обязана мусульманке - то никак этого не демонстрировала, приветливо, но в меру, улыбалась сопровождающим и никому не навязывала свое общество. И за это Гизем особенно была ей благодарна. Ничего против нечеститвых христиан, утверждающих - о, Аллах! - что Иса и был так ожидаемым Богом, и не слушавших пророчеств верных, она не имела. И рада была расстаться с домом, оставив все свои воспоминания там, на просторах солнечной страны Караманидов. 

Безусловно, если бы Алау захотела сблизиться - Гизем сделала бы вид, что и сама хочет этого… Но впереди ее ждало слишком много непривычного, смутного, нового и оттого - пугающего. И от мысли о том, что вскоре опять нужно будет оставаться настороже, в напряжении и обдумывать каждое слово, каждый поступок, каждую мысль, становилось совсем безрадостно. 

Из Гамбурга их ждало морское путешествие в Аархус, Королевство Данов, а потом - последний переезд, до маленького портового Виндсшёльда. Ни один порт, кроме этого, не мог похвастаться, что принимает корабли с острова Фюн. Правда, никто и не стремился особо в древний монастырь, невесть кем выстроенный на северном отдалённом островке Данмарка в незапамятные времена, когда суровые викинги-язычники поклонялись Тору и даже подумать не могли о забвении суровых культов.

Алау и в Аархусе проявила себя достойно. Не удивилась, что все нужные покупки будут отложены до последнего городка, равнодушным взглядом проводила рынок - манящее место для всех девушек. Ах, чего стоил ей этот взгляд! Но когда ты всю жизнь зависишь от кого-то, и все твоё благополучие зависит от кого-то - приходится быть терпеливой. Нет, Алау не была коварной или злопамятной, даже наоборот. Но жизнерадостностью и непосредственность девочки так явно раздражали ее благодетелей, что приучилась она скрывать и свои желания, и свои надежды. Зато природа наградила ее иным даром, и щедро приложила к нему терпение, невиданную интуицию и умение располагать к себе. Когда мать стала не в силах кормить двенадцать ртов, – ибо дети ее, не смотря ни на что, рождались крепкими и  выживали тоже не смотря ни на что, – старшая дочь сама напросилась к тётке в Лондон. В городе шансы ее устроиться повышались немерено. А то, что тётка обладала не слишком ровным характером, и муж ее вовсе не являлся оплотом милосердия и добродетели, Алау не смущало. И не правда, что по малолетству она не ожидала ничего плохого от родни, к которой шла в приживалки. Ожидала. Наивность свою девочка потеряла чуть ли не на первом году жизни, а романтичность ей и без того не была свойственна. Она умела терпеть и добиваться своего. Невзирая на цену. 

Новая роль приживалки в свите восточной знатной леди ее не напрягала. Юная товарка оказалась не спесивой, не пробовала превратить Алау в  личную прислугу, смиренно беседовала со своими сопровождающими на латыни, только иногда переходя на родное наречие, и вообще ничем не напоминала восточную заносчивую принцессу, коими их изображали в сказках. Она вообще не напоминала принцессу. Никаких пышных платьев и накидок. Чёрное робообразное одеяние скрывало фигуру, чёрные же платки тщательно прятали от посторонних глаз волосы, а лицо скрывала плотная чёрная накидка, оставляя только небольшой просвет для глаз. Выдавал знатностей происхождение Гизем только меховой плащ - он просто-таки кричал о своей роскоши и о знатности той, чьи плечи носили его.

Последний переезд до Виндсшёльда оказался самым тяжелым. Луна стояла высоко в небе, недоступная и холодная, и отрешенно взирала на все усиливающийся ветер, круживший вокруг повозки, раскачивающий ее и грозящий вот-вот перевернуть. Алау задремала только под утро, старый евнух, сопровождавший Гизем, давно спал - дорога наконец утомила и его; воины, охранявшие их, периодически заглядывали в окна, и Гизем, которая никак не могла справиться с усталостью и хотя бы немного отдохнуть, была благодарна им. Их силуэты, мелькавшие за окошком в тумане, не давали уйти из реальности, удерживали эту хрупкую связь между ею и миром.

Периодически стали встречаться пробирающиеся сквозь туман рыбаки, стремящиеся поскорее миновать городские улочки и выйти на побережье, к своим домам и лодкам. Ночные уловы уже перекочевали к лавочникам и трактирщикам, открывались двери и окна, люди отодвигали туман, требуя места для привычных повседневных дел. Утро начиналось, до рассвета оставалась пара часов.

Повозка миновала торговую площадь и остановилась.

Таверна, где путешественникам предстояло дожидаться корабля, выглядела вполне сносно. Чистые комнатки, предназначенные для девушек, располагались на самом верху, и даже были теплыми. Заботливая хозяйка застелила постели яркими стеганными пледами из разноцветных лоскутов, так искусно подобранных, что, взглянув только на них, становилось тепло и радостно.

Что ни говори, а маленькие комнатки были уютными, хоть старый евнух и ворчал, что негоже, ах как негоже знатной леди ютиться в таких недостойных покоях. Правда, недовольство свое он благоразумно высказывал на родном наречии, здешним непонятном и звучавшим, должно быть, грубо, а может и смешно.  

Хозяева как могли позаботились о покое новых гостей. В общем зале, где уже собирались завсегдатаи и жильцы, служанки подавали простой и сытный завтрак, а стол, предназначавшийся для принцессы и ее свиты отгородили шторой - глухим тёмным куском шкуры невиданного морского зверя. Полному уединению мешали звуки, доносившиеся с заднего двора и с кухни, топот деревянных башмаков, голоса людей за перегородкой. Они встречали новый день, радовались новой пище и предвкушали новые пусть и привычные дела.

Гизем радовали эти звуки. За последние месяцы ей не раз приходилось слышать похожее, и это было куда приятнее, чем страшный, завывающий ветер в бесконечном поле или крики громогласных чаек, высматривающих очередную добычу в море. Она прислушивалась, улыбалась и радовалась, что путешествие их почти закончено.

- Гизем хатым, госпожа моя, покушай хоть что-нибудь!

Старый Хассан, успевший наскоро поесть и из-за этого чувствовавший себя почти преступником, достойным самого сурового наказания, стоял около своей госпожи с подносом. Все самое вкусное, что он смог найти здесь, было в глубоких мисках: лепёшки, сметана, вяленое мясо, жареная рыба, тушеная рыба, диковинные морские обитатели всевозможных размеров, овощи - совсем немного, солёная рыба, вяленая рыба… От одного вида Гизем затошнило. После бессонной ночи есть не хотелось, только греться у очага и дремать, закутавшись в уютный плед. 

- Убери это, пожалуйста, Хассан-баба (baba, ağa, efendi). Я не голодна. И ты сам мало ешь, отец. С кого мне брать пример?

- Старику много не надо, хатым. А тебе нужно много, много сил! Впереди еще долгий путь. Покушай, прошу тебя.

- Нет, убери. Распорядись, чтобы к моему возвращению накрыли обед в моей комнате. Да спроси Алау, где она будет обедать - в комнате или внизу. Позаботься и о ней тоже.

- Не достаточно разве, что наш могучий и благородный правитель Суфа-бей оплатил ее обучение? Она должна быть рада и тем, что ей дают, и сядет там, где накроют, - недовольно пробурчал евнух и с места не сдвинулся, опустил поднос пониже: - Покушай, Гизем-хатым. Что я скажу моему господину? Как оправдаюсь в том, что ты и взглянуть на еду не хочешь? Он скажет: «Ты плохо следил за моей невесткой, старый Хассан! Она такая худая!» И будет прав! Покушай, госпожа. Не огорчай мое сердце.

Пришлось отломить кусочек лепёшки. Не хотелось огорчать старого евнуха, смысл жизни которого сузился до сытной трапезы - иначе никак у него не получалось проявлять свое беспокойство. Хлеб был тёплый, мягкий, как объятия, и почему-то напомнил Гизем о доме. А ведь еще весной она не чаяла вырваться из своей клетки. Ей было всего пятнадцать, но столько всего хотелось оставить позади и забыть, что иному и за несколько жизней не выпадет. 

Она был вторым ребёнком и старшей дочерью султана Караманидов.  Мать ее некогда, задолго до того, как Суфа-бей отвоевал у слабеющей Византии право назваться повелителем благословенного края, где мирно жило его племя, и основать свое княжество, по мощи и великолепию не уступающее, а то и превосходящее многие ханства, была рабыней, подарком властителю, и принесла своему господину принца и девочку. Для воспитания, и то ненадолго, оставили наложнице дочь. Но когда придворный астролог по собственному почину прочел карту звезд, что осветили рождение Гизем, то и девочке пришлось покинуть уединённый гарем, поселиться в большом дворце. Не брату, который должен был наследовать престол и укрепить и прославить в веках царство, а ей предрекалось стать оплотом новой страны. И пока соблюдались условия, заповеданные звёздами, повелитель нового царства Суфа-бей мог не беспокоиться о своем царстве и о своем роде. 

За столь добрые вести молодой правитель поклялся выполнить любое желание своего мудрого друга. И девяти лет,  как только девочка достигла возраста, отдал Гизем ему в жены, исполняя обещанное. Четвёртой, младшей женой вошла она в дом супруга. Отец ее правил, одерживал победы, брат ее - наследник, обещавший продолжить славный род Караманидов, рос и везде сопровождал отца, а Гизем, рождённая с даром, училась жить по-новому. 

Внезапная смерть супруга стала для неё шоком. Она и не задумывалась, насколько успела привязаться к мужчине, с которым провела пять лет жизни в одном доме. Все казалось ей игрой, и вот сейчас, вот, еще немного - и скажут, что все это просто ошибка… Но вместо этого ее ждало письмо от мужа, знавшего о скором конце, и его последний завет: обучиться всем премудростям на острове Фюн. «Так необходимо» - было сказано завещании, и султан не пожелал ничего слушать. Вопреки всем правилам Гизем не выдали замуж вновь - а желающие были, ох, сколько желающих… да и кто бы не хотел породниться с султаном Караманидов? Через положенный срок, который отводился правилами приличия на траур, Гизем отправилась в путешествие к нечистивым неверным, чтобы прожить здесь год:  завершить свое обучение и полностью овладеть собой и своим даром. 

Никто не спрашивал ее: «Чего ты хочешь, женщина?», никого из сильных этого мира не интересовало, что она чувствовала, о чем думала длинными ночами, оставаясь в роскошных пустых покоях. И письмо, переданное ей после смерти супруга, так и лежало не распечатанным. И если и были там какие-то ответы, а может быть и что-то, что успокоило бы девушку, то теперь оно и вовсе хранилось на самом дне сундука, и Гизем так и не хватило смелости вскрыть его. 

- Гизем-хатым, - почтительно позвал один из стражников. - Рынок открывается. Нам пора.

Они уже купили все, что предписывалось и было разрешено. Алау как нарочно выбирала что-то, что изначально было дешевле, и они даже пару раз поспорили с Гизем, ибо та считала, что чем теплее и добротнее будет выбранная одежда, тем лучше. Кто знает, что ждет их среди моря на пустынном острове? И не зря ведь список начинался с одежды. С тёплой и прочной одежды.

По счастью остальное - от листов пергамента и перьев до сосудов из меди и иных диковинных сплавов, - было четко оговорённых размеров и форм, и в лавках за выбором они провели не так много времени, зато порядочно нагрузив сопровождающих. Оставалась самая последняя покупка.

Почти у самого причала расположился рынок рабов, последний в этом месяце. Для подобных покупок было уже слишком холодно и уже слишком мало спроса в Виндсшёльде. Но одним пунктом списка для каждой воспитанницы монастыря с острова Фюн был спутник-раб. Несколько обрядов предполагали участие двоих, но где же взять столько желающих мужчин? Кто добровольно позволит заточить себя на острове, на целый год, да еще и провести этот год придется в трудах на благо монастыря и одной воспитанницы? Рабу же была обещана свобода - если все сложится, если все условия будут выполнены. Действительно, всех устроил такой выход: девушки получали необходимое для ритуалов, монастырь - работников на ближайших год для тех дел, с которыми не могли справиться сами сёстры, а презренные трэллы - возможность обрести свободу, а может быть и заработать что-то на первое время, если хозяйка окажется достаточно обеспеченной и достаточно благодарной. Иногда на торг заезжали и управляющие соляных карьеров. Для них выставляли отдельный ряд. Да и окрестные жители знали: возникни вдруг надобность в новом труднике для хозяйства - ступай в начале осени в порт, выбирай себе работника по карману и желанию, работорговцы удовлетворят любой спрос. 

Конечно, больше было среди живого товара дорогих. Девушки, которым посчастливилось стать воспитанницами монастыря святой Адальберги выбирали чаще всего тех, кто моложе и привлекательнее, порасторопнее и поумнее. Каких только в связи с этим слухов не бродило среди торговцев и жителей - смысла нет пересказывать, каждый и сам знает, а не знает, так додумает. 

Гизем не торопясь переходила от одного торговца к другому. В ее планы эта часть не входила - вот оно, преимущество знатности и власти: ради тебя могут пренебречь любыми правилами. Но для Алау по-прежнему требовался слуга, “спутник”, а строгая юная валлийка так и не могла выбрать.

- Пожалуйста, - тихонько уговаривала ее Гизем, так, чтобы не привлекать ненужного внимания торговцев и посетителей этой части рынка, - не спрашивай цену! Выбери того, с кем ты пройдешь обряд, выбери сердцем! Это важно, а цена - нет.

Но Алау все больше выглядела подавленной и опечаленной. Стоимость того, что ей нравилось начиналась от пятнадцати золотых монет - целое состояние! Да все покупки их столько не стоили! Сплошное безумие. Но, кроме того, она боялась ошибиться. Ни один из понравившихся трэллов не был тем самым, за которого стоило бы заплатить. Кто-то был хорош и соответствовал всем ее желаниям, но… сердце-то как раз и молчало, а ее хваленая, почти звериная, интуиция свернулась калачиком где-то глубоко и спала, предоставив юной валлийке решать все самостоятельно и без советчиков. Господь милосердный! Столько ждать, а получить в итоге вот это? А если его, того самого, кто должен быть выбран, нет здесь?

Они прошли почти весь ряд, когда Алау наконец-то увидела. И почувствовала! Это был точно он, тот самый, кого Провидение предназначило именно ей. И она была счастлива ровно до тех пор, пока не услышала цену - двадцать пять золотых монет. Двадцать пять!  Достаточно, чтобы выстроить дом и завести хозяйство, и даже на приличное приданое хватило бы… Двадцать пять монет!

- Что же ты хочешь, фрейен? - удивлялся торговец. - Он молод и силён, и годен к любой работе. Он знает грамоту и говорит на пяти языках. Он умён, и послушен, и обучен всему необходимому. Двадцать пять монет только из уважения к тебе, фрейен, на любом крупном торге я выручу за него все тридцать. 

Конечно, это было явным перебором, и все знали это. Все, кроме Алау, завороженно смотревшей на свою мечту. Она слышала только цену, которую называл торговец, а достоинства товара не позволяли и надеятся на то, что это сокровище продадут дешевле.

Гизем, все это время рассматривавшая что-то за спинами выставленых на продажу трэллов, наконец-то обратила внимание на Алау и подошла к ней.

- Славно, что ты нашла то, что искала. Сколько хочет за него торговец?

- Двадцать пять монет золотом, - прошептала девушка безнадёжно. - Это очень дорого, Гизем хатым, я понимаю.

-   Это не все, кто у тебя есть? - обратилась Гизем к торговцу, и тот, почуяв наживу, встрепенулся.

- Весь товар отборный, леди, - почтительно заявил он. - Все, кого вы видите перед собой - любой будет прекрасным слугой для вас.

- Это не все, кого ты продаёшь, - терпеливо повторила Гизем. -  Покажи мне всех.

- Леди, это все, кто подойдёт для острова Фюн. Клянусь тебе.

- Я не спрашиваю про это. Покажи мне всех.

- Пойдёмте, - неохотно согласился торговец. 

Гизем отправилась следом, сердито взглянув на старого евнуха, двинувшегося было за ней следом:

- Останься там! Мне помощник не нужен.

За помостом прямо на земле сидели человек шесть рабов. Еще несколько - стояли рядом. Им предстояло стать помощниками на окрестных фермах или отправиться в соляные копи с ближайшим кораблём - как повезёт. 

- И этого ты продаёшь тоже? - уточнила Гизем, указывая на раба, стоящего в колодках за помостом.

- Да. Но он… он слишком стар для острова, леди. Ему уже почти сорок лет. И потом, он слишком строптив. Сложно будет с ним справиться, леди. Это плохое качество для раба.

- Я не вижу, чтобы что-то говорило об этом, - возразила Гизем. На стоящем у столба мужчине действительно не видно было никаких иных меток, кроме шрамов от кнута - и уже заживших, и свежих.

- У него нет клейм, это правда… но… Его хозяин не просто так отправил его в карьеры. Леди, поверь мне, ты юна, и я легко мог бы обмануть тебя и выгодно продать негодный товар, выручить за него куда больше его стоимости и точно куда больше, чем получу от хозяина солевых карьеров. Если он захочет выкупить этого, конечно. Но этот раб - совершенно не то, что тебе нужно. Он стар. Он не здоров. Этот не годится тебе. Он рожден свободным, а в рабство попал после военного плена, он был рыцарем, леди. Этого уже достаточно, чтобы ты знала: хорошим слугой он не станет, как ни старайся. И у столба он не просто так. А ведь продан был не вчера, двадцать лет, леди. Поверь мне, он негоден для острова. Взгляни, вот тут есть моложе него. И намного…

Раб поднял голову, и Гизем вдруг поняла, что что ему все равно, он даже не видит их - настолько пустым и безжизненным был его взгляд.

- Сколько? - равнодушно уточнила девушка. Увиденного ей было достаточно. А решения она принимала иногда и быстрее.

- Есть и образованные, леди, - упрямо гнул свое торговец. - Вот, взгляни: знает грамоту, станет хорошим слугой… Или этот - он совсем ребенок, но ведь и ты, леди, так юна! А он знает три языка, умеет писать и сведущ в богословии. Или вот этот: быстро обучается, приятен внешне, услужлив, хоть и не обучен грамоте, но быстро освоит любые премудрости - только пожелай. Выбирай. Нет лучшего товара, чем у меня. Спроси здесь кого угодно, врал ли когда я, продавая раба. Солгал ли когда, подбирая слугу. Все подтвердят - никогда! 

- Я дам тебе десять монет за этого трэлла, - равнодушно предложила Гизем, кивнув на того, что стоял у столба, запертый в колодках. - И тридцать за того, которого выбрала моя спутница. Обидно, если ты потеряешь выгоду, не продав его на крупном рынке, не так ли? - с усмешкой добавила она.

Торговец молчал, и на его лице боролись желание избавиться от балласта, выгодно сбыв не самый удачный в этом сезоне товар - что греха таить, получить сорок монет золотом, почти в два раза больше их реальной стоимости, редкая удача! - и зачатки совести. Нет, последнее не было ему свойственно, отнюдь. Но столько лет занимаясь торговлей, выработалось у него и некое чутьё на опасность. И сейчас оно вовсю подсказывало ему: не зарывайся. Возьми свой процент и забудь об этой сделке.

- Тридцать монет, леди. Тридцать. Я отправлю твою покупку в гостиницу. У кого вы остановились?

Он кивнул помощнику, и тот торопливо бросился отмыкать деревянные колодки.

- Мой слуга заберёт их сейчас. Вот твоя плата. И пусть твои дела будут успешны впредь и на долгие годы - сегодня ты сделал правильный выбор.

Гизем уже не слушала радостного бормотания торговца. Она вернулась к своим спутникам и кивнула в ответ на полный мольбы взгляд Алау. 

- Все в порядке. Али приведет их в гостиницу, Алау. Ты сделала отменный выбор, мне надо бы поучиться у тебя разумности.

Сияющий взгляд Алау - первое искреннее чувство от отстранённой спутницы за месяц с лишним - обрадовали ее как никогда. Осталось только позаботиться о комфортной дороге обратно в гостиницу. 

- Хассан-баба, - обратилась она к старому слуге, не давая ему и слова сказать. - Я устала. Все ли мы купили? Можем мы вернуться в гостиницу?

Евнух подавил все, что так жаждал высказать юной хозяйке - «Ай, непослушная!» - и засуетился вокруг:

- Гизем хатым, госпожа моя, все, все уже куплено. И хозяйка ждет с обедом, ах, как вкусно она готовит! Не так конечно, как во дворце почтеннейшего Фахреддина ибн Хакима, достойнейшего мужа, светоча знаний и мудрости, ныне покинувшего наш мир… Прости меня, хатым, я напомнил тебе о твоём горе, - добавил он, заметив, как изменилось лицо Гизем. - Твоё горе, твоя утрата невосполнима, я знаю, прости старика!

Он бормотал всю дорогу, а Гизем старалась не прислушиваться. И у неё это даже почти получалось.

Словно специально юная хозяйка посылала Хассана то уладить вопрос с обедом, пожелав, чтобы тот лично проследил, не попадёт ли в котёл нечистое мясо свиньи, то согреть камни и уложить их в постель, дабы та не была слишком холодной и сырой, когда захочется отдохнуть. А то и вовсе послала отнести в лавку негодный пергамент и обменять его на другой! На резонный вопрос: а нельзя ли послать с поручениями кого-то ещё из свиты, помоложе, порасторопнее, Гизем серьезно заявила, что такое важное дело, как выбор пергамента доверить можно только такому знающему человеку, как старый Хассан. Возразить было много чем, но почему-то не получалось, и  пришлось идти.

Внизу заглянул он на кухню, вызвав недовольство повара своими придирчивыми расспросами, передал он хозяйке просьбу подать помимо обеденных блюд еще и чашку бульона - крепкого и горячего обязательно, и не позднее, чем через час, выслушал заверения, что все будет готово в срок и, ничуть не успокоенный, поплёлся на холодный двор.

Лавка с пергаментами, по счастью, располагалась по соседству - нужно было только миновать пару домов. Как на иголках проведя полчаса в беседе с торговцем, внезапно возжаждавшим побеседовать с приезжим мудрецом, Хассан наконец-то выбрался наружу, нагруженный пергаментом и запасными перьями, и дополнительной бутылью чернил. Ветер усилился и грозил перейти в ураган, сильными порывами потрясал неплотно прикрытыми дверьми, вздымал пыль и никак не хотел успокаиваться. Добравшись до постоялого двора, старик вздохнул с облегчением: ничего не уронил по дороге, и даже почти не замёрз. Но оказаться у очага все равно было приятно. Он и просидел бы так, отдыхая и нежась у огня, но заботы гнали его дальше, не позволяя расслабиться. Готов ли обед? Где юная госпожа? Куда подевались охраняющие их воины-янычары? Одного он заприметил внизу, у очага, и оставалось надеяться, что двое других не забыли о своих обязанностях и охраняют свою госпожу.

Ох, сколько проблем, сколько проблем, всемилостивый Аллах! Недостаточно было, что сам наимудрейший Фахреддин ибн Хаким, добрейший и праведнейший господин, повелевающий мудростью и Востока, и Запада, обучал дочь повелителя Караманидов. Недостаточно разве было тех лет, что провела она в его доме? Бесценных лет рядом со светочем мудрости и доброты? Надо было обязательно отправлять ее на далекий северный остров, невесть куда, в дикие и неприветливые края, к неверным! Чему здесь ее научат еще, чего не знал бы его господин? Разве что открывать лицо перед мужчинами да забыть всякий женский стыд среди варваров. Далеко и за примером ходить не надо: уединилась с торговцем на площади! Конечно, как подобает хорошему слуге, он наблюдал! Но разве так делают знатные леди? Разве сами ходят они - о Аллах! Пешком! - по лавкам и выбирают себе товары? Разве нет слуг для такого? Или хоть этой христианки, которую им навязали в дорогу. Ей не зазорно, и это была бы хоть какая-то благодарность. Не учиться бы ей на острове Фюн, если бы не мудрейший, справедливейший султан, защитник веры и страж нового царства, могущественный и щедрый, милосердный  Софу-бей. Вот и отплатила бы добром. Так нет, вздумалось госпоже сначала долго гулять, а теперь по делам послать именно его!

Под такие мысли подниматься было сподручнее. Ноги ныли после прогулки по холоду и грозили вот-вот отказать, боль в коленях мучительно раздражала. Сейчас бы к огню. Растереть их дурно пахнущей, но так помогающей настойкой, закутать в тёплое одеяло и выпить виноградного напитка, бодрящего не хуже заваренных чайных листьев. Коран не одобрял подобного, но что взять со старика, много ли радостей остаётся, когда прожил долгую жизнь?

Погруженный в свои мысли, он вошёл в комнатку хозяйки, еще раз подивившись ее малому размеру, и разложил свои трофеи в сундук, еле впихнув туда дополнительный сосуд с чернилами, заботливо переложил пергаменты, устроил перья, и только удостоверившись, что доехать все должно в целости и сохранности, запер крышку. 

Старик собрался было выйти, как заметил в углу, у выступа печной трубы, нового раба. Тот сидел, прижимаясь к тёплому камню, закрыв глаза,  руки у него по-прежнему были связаны, и одежда осталась та же, что и на торгу - непонятного цвета грубая шерстяная рубаха, порванная и грязная, штаны, ничем ей не уступающие, и совершенно сношенные, перемотанные обрывками верёвки сапоги, потерявшие свой вид лет десять назад, не меньше, и державшиеся только чудом.

Поражаясь устройству мира и злясь не то на обманщика-торговца, подсунувшего наивной хозяйке - ох, Гизем, ох! - негодного и наверняка больного раба, не то на чувство жалости, которое так некстати подняло голову в его душе, он пошаркал к углу.

Раб дремал, согревшись у трубы, и не расслышал его шагов. Хассан постоял с минуту, и потыкал в сидящего сапогом.

- Подымайся, лентяй. Тебя взяли не для того, чтобы ты здесь рассиживался. Ну?

- Да, - раб немного подумал, и добавил: - эффенди.

Голос у него был тихий, хриплый и неприятный, и отвечал он медленно, неохотно разлепляя черные растрескавшиеся губы. 

Старик смотрел, как с трудом, пытаясь удержаться за выступающие камни стены, он встаёт. Надо бы отправить его за обедом - не старику же снова ступени вниз да вверх отсчитывать, - да справится ли? Вон какой худой и изможденный, и стоять-то толком не может, куда уж его посылать. 

- Хассан-баба!

- Ох, госпожа моя, вот и ты! – обернувшись, старик засеменил к хозяйке. – Вот и славно!

Он с облегчением вздохнул и собрался было докладывать и о лавочнике, и о чернилах и пергаментах, заново уложенных в сундук, и о том, как губительно для любого раба отдыхать в тепле, пока госпожа его в трудах и заботах об отъезде, но не успел.

- Не трогай его, Хассан-баба. Хотя бы сегодня, - и Гизем сложила ладони перед собой. - Знаю, что так не положено. Но ты не думай, что положено, ты просто меня послушай и сделай, как я тебя прошу. А сейчас я хочу есть, позови Али, пусть позаботится об обеде. И обязательно бульон! Слышишь? Ты передал поварам?

- Какие тут повара, Гизем-хатым! Повар-неумеха, один за всех, и даже без помощников. Сейчас, сейчас все накроем, госпожа, сейчас все принесут.

- Вот и славно, и поторопись! А пока Али все принесёт, спроси Алау, где она хочет обедать - внизу или в своей комнате? Пусть и ей накроют там, где она хочет. И не забудь про себя, ты наверняка голоден тоже. И ступай, ступай уже.

Стол наконец был накрыт, служанки под бдительным присмотром старика Хассана принесли обед: «Самый роскошный, госпожа, какой только смогли достать для тебя, госпожа!», евнух замер у стола - готовился прислуживать за обедом.

- Нет-нет, ступай, - заупрямилась Гизем. - Мне помощники не нужны, сама здесь справлюсь. Ступай-ступай! Ты и сам не обедал еще! Ну?  - грозно сдвинула брови она. Да только кого могло это напугать? Не Хассана точно. Но правила, требовавшие безоговорочно подчиняться пусть даже неразумным требованиям юной хозяйки, оставались непреложными. С поклонами, медленно пятясь к двери как и подобает доброму слуге, он все же вышел, но дверь не закрыл, и Гизем слышала, как даёт он наставления охранять и глаз не спускать. Впрочем, это уже было неважно.

Выпроводив евнуха, девушка присела наконец на кровать. После бессонной ночи Гизем чувствовала себя совсем слабой и несчастной. Сказывался и пропущенный завтрак - есть хотелось до головокружения. Радовало только то, что до месяца рамадан было далеко и никаких запретов не существовало. Отец свято выполнял все, что предписывалось верой  и требовал того же от своих подданных. В тайне Гизем подозревала, что сопровождающимся евнух был навязан не столько семьей ее покойного супруга, сколько ее отцом - следить, чтоб дочь не забыла заветов религии среди нечестивых христиан, не предала веру, не нарушила скромность. Что ж, Гизем тоже считала это разумным - помнить всегда, что все приходит и уходит, оставляя в руках лишь пыль. И ничто никогда не будет вечным, как бы ни было тяжело осознавать это. Только вера твоя останется с тобой.

Прошедшая ночь тянулась бесконечно и казалось, что рассвет никогда не доберётся до этой части мира. Температура резко упала, лил дождь, и капли его не успевали долететь до земли, превращались в колкие холодные кристаллы. Ни о каком костре и речи не шло, и к утру он окончательно продрог. 

Хозяин отсортировал их еще накануне: кому предстояло привлекать внимание посетителей побогаче и стоять впереди, а кому - дожидаться прижимистых покупателей-фермеров за помостом. 

Но утро, принесшее туман и промозглый запах моря, все же наступило, печальное и хмурое. Он и правда не ожидал, что его купят. Разве что какой местный фермер польстится на дешевизну. Но в целом уже было все равно, чем это закончится. А закончилось бы достаточно быстро, в этом был уверен не только он. 

Хозяин, забравший последнюю партию из карьера, особенно не изучал новый товар: отдают по дешевке - можно и взять, отчего же нет. И не прогадал. За четверых, проданных из всей партии, он уже выручил вдвое против затраченного, а потом продал и самого дорогого, и заодно самого негодного рабов, и тоже вполне выгодно для себя. Правда, явно не выгодно для новой хозяйки, но… вроде, она внимательно рассматривала свою покупку. Да видно не так, как это делали остальные. А осмотри, так тоже прошла бы мимо. Наверняка. 

Как бы то ни было, сейчас он чувствовал себя куда легче: в тепле он расслабился, и даже задремал. И хотя после внезапного пробуждения - он так забылся, что не услышал даже, как старый евнух вошёл в комнатку, -  нестерпимо ныла голова и болели затекшие от статичной позы руки, но все равно здесь было куда лучше, чем в холодном и продуваемом со всех сторон сарае у самой кромки моря. 

Потом стало шумно. Служанки суетились, накрывая стол, запах от горячей еды заполнял комнату и раздражал. Он не ел несколько дней, и теперь, когда небольшая комнатка наполнялась запахами из ненакрытых ничем тарелок, становилось совсем тяжело. Запах раздражал. Лез из каждой мисы и заставлял желудок сжиматься в болезненных спазмах.

Он отвернулся, надеясь, что получится не привлекать к себе внимания и, пусть даже ценой наказания за лень, получить немного покоя, лишь бы не видеть все это, но настырные ароматы со стола - вот он, руку протяни и достанешь, - которые, казалось, проникли бы и сквозь любую щель, не давали покоя.

Отвлекшись, он не сразу почувствовал, что кто-то держит его за плечо, и открыл глаза. Девушка уже сняла черный балахон, а вместе  с ним и тонкую вуаль, тщательно скрывающую лицо. И оказалась неприлично молодой. Юной. Совсем ребенком.

Она сидела на корточках рядом, почти вплотную, рассматривала его, но никакой реакции на ее лице он не смог прочитать: ни любопытства, ни интереса - или как там еще смотрят на старых рабов дети. А еще он даже не услышал, как она подошла, и не почувствовал сразу прикосновения - плохо, очень плохо.

Одну руку она положила ему на плечо, в другой держала чашку со все еще дымящимся бульоном. 

- Поешь, давно время обеда.

Она выговаривала слова негромко и медленно, но почти правильно, голос у нее был спокойный и уверенный. И догадаться о том, что латынь - новый для нее язык можно было только по лёгкому акценту - не столько даже акценту, сколько по «неправильной» для европейца интонации - да увидев смуглую кожу, темные, с тем особым блеском, который присущ только тюркскому племени, да тонкие черты, свойственные только восточным девушкам. 

Он недоуменно и недоверчиво посмотрел на новую хозяйку, пытаясь понять, не шутка ли все это. Но она упорно протягивала чашку, и оставалось только принять эту данность.

- Ох, Гизем-хатым, ох! - прошелестело от приоткрытой двери. Евнух и говорил на латыни, чтобы всем в этом доме точно было все понятно. - Ты еще и собираешься кормить этого бездельника! Бульон! С мясом! Ему и хлеба куска довольно, и то много! 

Девушка недовольно фыркнула, и дверь тут же прикрылась.

- Ешь, - еще раз повторила она. - Только не спеши, чтобы не стало хуже.

Он забрал чашку. Руки тряслись от голода, и ничего поделать с этим не получалось. И оказалось вдруг, что чашка - горячая и тяжелая, и донести ее до рта, не расплескав добрую половину, почти непосильная задача.

Новая хозяйка так и осталась рядом. Удержала посуду и не отпускала, пока он не выпил все.

- Ты долго не ел?

Он кивнул. Ответить не было сил. От горячей похлебки тепло разлилось по всему телу, и сделало его тяжелым и неповоротливым, и мысли, казалось, тоже стали  тяжёлыми, неповоротливыми и какими-то замершими.

- И вчера?

- Несколько дней, фрейен, - говорить было тяжело, и он предпочел бы не отвечать вовсе, даже ценой наказания. От каждого слова в горле возникала боль и долго не успокаивалась.

- У тебя есть имя? 

Имя, данное ему при рождении, было необычным для севера, где им пришлось жить - у дальней родни, почти что из милости, после того, как рыцари де Монфора заняли их замок, их земли, их жизнь. Лишили всего. И последний поход, на который так надеялся отец, становясь под знамена Раймунда Тулузского, оказался для всех них последним - во всех смыслах. 

- Эмери, фрейен, - ответил он, поняв вдруг, что пауза слишком затянулась, и хозяйка все еще ждет ответа. 

- Красивое имя. Ты католик?

- Я добрый человек, и следую за Христом так, как велит мне моя совесть и вера моих предков.

- Остров Фюн принадлежит католикам, добрый человек. И целый год нам предстоит провести среди католиков - монахинь и священников. Будь готов к этому. 

Знало ли дитя, о чем говорило сейчас? Он почему-то был уверен, что эта неверная все поняла и знала куда больше и о политике - ибо к вере все произошедшее безумие имело весьма опосредованное отношение, и у Эльмерика было достаточно времени, чтобы принять это понимание, - и о католиках, и об их методах, в разы больше простого завсегдатая костела. Было ли это необходимой частью воспитания царского отпрыска? Наследника - безусловно, но девушке, задача которой была выйти замуж за того, кого укажет правитель, дабы укрепить браком политический союз… правда, припомнить дочь хотя бы одного из множества мусульманских царьков женой не то что императора, а хотя бы герцога, он не смог.

- И еще там располагается школа для девушек. Монахини обучают особому искусству тех, кто обладает неким даром. Но для того, чтобы получить всю силу, нужен мужчина. Для некоторых обрядов, не для всех, но для большинства. Поэтому и повелась традиция привозить на остров рабов. Последний обряд тяжел и сложен. Если ты пройдешь его - получишь свободу. Такова традиция. Правда, говорят, что и сам мужчина должен идти на этот обряд добровольно, но почему-то подразумевается, что рабу достаточно вознаграждения, и он по умолчанию будет согласен на все ради будущей свободы. Поэтому выбора у тебя все равно нет. Ты должен будешь завтра отправиться со мной. И сбежать лучше не пробуй.

Про остров Фюн и среди рабов ходили слухи. Но ничего достоверного. Эмери, и всегда-то предпочитавший точность и определенность в данных, считал эти истории выдумкой. Слишком невероятно это все: райская почти жизнь на небольшом острове и в конце - свобода. И то, что в старом укреплении, выстроенном невесть кем, обосновался монастырь - это было тоже странно. И то, чем в этом монастыре занимались… Но с самого утра хозяин нахваливал живой товар, выставив вперед тех, кто моложе и смышленее, и знакомое название звучало регулярно. 

Думать было тяжело. Боль, неожиданно появившаяся маленькой точкой в висках, разрасталась, занимая все больше места, и даже от неяркого света, падающего из окна, хотелось скрыться. Тепло, разошедшееся по уставшему телу после горячей еды, становилось все сильнее, но не приносило облегчения. Дрожь унялась, и теперь ему казалось, что выступивший пот покрывает его всего, и даже одежда - еще немного, и промокнет насквозь. 

От камней тоже шло тепло, много тепла. Он постоянно ловил себя на том, что прижимается к стене, отключаясь от мира. И это ему не нравилось: слишком хорошим и спокойным все казалось вокруг. Так не бывает. Или бывает, но в другом месте. И точно не с ним. Что могут потребовать за час покоя и чашку бульона новые хозяева?

Голова болела уже почти нестерпимо, мышцы выкручивало, как будто кто-то, не жалея сил, проверял их, как веревки, на разрыв. Промокшая от пота рубашка прилипала к спине, и это не добавляло приятных ощущений. Там, на рынке, боль в спине от порки немного умерял холод, сейчас же грубая ткань раздражала свежие раны, и терпеть становилось все сложнее.

Наверное, в очередной раз постаравшись сменить позу, он сделал это слишком громко. Или слишком заметно. Потому что хозяйка поднялась из-за стола и направилась к нему. Девушка двигалась легко и почти неслышно, и он подумал вдруг, что эта игра наконец надоела ей, она внимательно посмотрит, увидит все, и в лучшем случае прикажет убираться отсюда. Нет, в худшем. В лучшем ее стража просто прикончит неудачную покупку. Время еще есть, и рынок рядом -  вполне можно послать кого-то выбрать другого раба, более здорового и более молодого.

Девушка присела рядом и протянула руку. Неосознанно он опустил голову и вздрогнул - ожидал удара. Она задержала ладонь около виска и только потом осторожно дотронулась. У нее были холодные пальцы, и это внезапно ненадолго принесло облегчение.

- Сильно болит? - спросила она участливо.

На всякий случай Эмери отрицательно покачал головой, и от нового приступа боли потемнело в глазах. 

- Я не болен, фрейен, - проговорил он. - У тебя не будет хлопот со мной. 

- И голова не болит?

Он решил не врать. Если только совсем немного и так, чтобы это могло быть похоже на правду.

- Болит. Немного. Это от тяжелого сна, фрейен. Я задремал, и только: здесь очень тепло. Спасибо за заботу.

Поверила она или нет, но расспрашивать дальше не стала, отошла. А минутой позже принесла плед. Евнух бормотал что-то недовольное за дверью, но не входил и не пытался вмешаться. Хотя, возможно, Эльмерик и ошибался, и слуга так хвалил свою хозяйку за заботу о новом рабе? Сам язык этих южан звучал подчас так резко, что разобрать, довольны они или, наоборот, сердиты, казалось непосильной задачей. Грубая, гортанная, состоящая даже не из слов, а из резких звуков, речь, с неожиданными завершениями фраз в восходящих тонах, раздражала, сливаясь в единый звуковой поток, шумный и бурный, как горная река. Но почему-то слышанное и выделенное среди всего этого бормотания знакомое уже слово - имя - обрадовало его. 

***

Корабль отплыл на рассвете. Капитан, пообещавший доставить своих пассажиров на остров,  торопился: нужно было успеть до окончания судоходного времени добраться до безопасной гавани и зазимовать там, пережидая ветра и непогоду, которые приносила в эти края долгая зима. Остров же лежал в стороне от судоходных путей, и добраться до него, да еще и в начинающийся сезон ветров иногда становилось делом непростым. 

Капитан возил девушек на остров каждый год вот уже почти двадцать лет. И за все годы - он поклялся бы чем угодно и на чем угодно - ни разу именно в этот день его не подвела погода, не случилось ничего экстренного или непредвиденного. Это-то и заставляло его быть осторожным в пути. И именно это - каждый раз становилось причиной выбора его корабля. Это и кое-что еще. 

И хотя путь предстоял недальний, и, несмотря на все неудобства, знакомый, и даже отчасти безопасный - ибо кому из морских искателей приключений и наживы интересно выжидать на мертвом отрезке жертву, когда рядом можно найти куда более крупную добычу? Правда, раньше пытались. Но слухи ходили, что смельчаки, посмевшие напасть на корабль монастыря, заканчивали так страшно, и  так быстро, что проверять на собственной шкуре правдивость этих слухов давно не возникало желания. Да и добыча - так себе, весьма сомнительна.

Тринадцать рабов сели на вёсла, тринадцать девушек и две сопровождающих их монахини разместились в каморках-каютках. Корабль не спеша начал свой путь, чтобы к полудню уже пристать у неприветливого скалистого берега.

Серые, строгие в своей неприступности скалы вырастали из такого же серого и печального моря, состав перед кормой неприступными пиками. 

Одна из монахинь повела воспитанниц. Вторая, постарше, осталась бдительно следить за выгрузкой вещей. К моменту, когда все пожитки новых воспитанниц были доставлены,  на берегу уже ждали четверо охранников.

Странное это было «войско». В кольчугах, с пиками и плетьми, горбуны производили комическое впечатление. Кряжистые, двое - с огромными, непропорционально большими головами, и все - с длиннющими бородами, спускающимися чуть не до колен, они казались насмешкой над большим миром со своим маленьким оружием.

Монахиня отдала какой-то приказ - Эмери, стоявший в последних рядах, не расслышал ее слов, - и рабы по очереди, следуя команде, подходили к ней и протягивали руки. Рассмотреть, что происходит, Эльмерик толком не мог, но тишина, нарушаемая только шепотом моря и ничем больше, настораживала. Еще больше заставляло напрячь внимание - почти до предела возможностей - покорность, с которой все окружающие принимали происходящее. Словно не понимали, где они. Словно все вокруг было привычным и обыденным. Словно каждая покупка именно так и начиналась. Может быть, в их жизни это были первые торги, и они просто не знали, как все происходит? Сам Эльмерик за двадцать лет рабства сменил трёх хозяев. И каждый раз, хоть и не был похож на предыдущий, но на это точно не был похож. Во всем, абсолютно в всем! Начиная от неестественной покорности и заканчивая полным безразличием ко всему.

Он стоял последним. Как и все до него - протянул связанные руки монахине, как и все до него - не поднял взгляда, равнодушно приняв происходящее. На обе ладони сестра отпечатала алый символ, указала жестом на последний сундук и тропинку. 

Стены монастыря возникли словно ниоткуда - из тумана, из дремавших ли рядом зимних туч, но не прошло и нескольких минут как мощные серые камни преградили дорогу. Ворота, распахнутые настежь, впускали пришлецов из другого мира. Итог  был уже близок.

Помещение было огромным. Единственное окно, закрытое, по обычаю христиан, разноцветными стёклами почти не пропускало  внутрь пространства умирающего света, и последние лучи заходящего солнца высвечивали причудливые неровности камней, из которых был сложен алтарь,, стоящий у самого. На гладко отполированных плитах пола неподвижно лежали тени, отбрасываемые им, переплетал в причудливые узоры.

Они уже успели переодеться и теперь выглядели одинаково - не поймёшь, где знатная леди, а где дочь пастуха, проявившая свои способности в самый неподходящий момент. Не разобрать, кто рядом с тобой - капюшон надёжно, не хуже полутьмы, скрывал лица.

Гизем стояла чуть в стороне. Непривычность и пустота внутри церкви сбивали ее с толку. Она никак не могла удержаться от соблазна снять капюшон и рассмотреть все вокруг. Все, совершенно все здесь было иным, никак не проходящим на привычные, не раз виденные ею храмы завоёванного отцом Ларенде. Самые крупные и красивые церкви христиан отец повелел перестроить в мечети и водрузить на их навершия символ торжества новых владык - полумесяц, изменить убранство. Но на окраинах старинные, тоже каменные, храмы еще стояли под знаком креста. 

Однажды Гизем упросила мужа - отец никогда не стал бы даже слушать такую просьбу, султан вообще не стал бы ее слушать - позволить ей зайти в христианскую общину, побывать внутри, увидеть все то, о чем она могла прочесть, но не могла представить. 

Двадцать вооружённых до зубов воинов сопровождали ее тогда, не подпуская никого на несколько метров вокруг. Подойти позволено был только священнику общины. Старик долго водил ее по церкви, рассказывая чуть ли не о каждом камне, лёгшем в ее основание, едва ли не о каждом куске мрамора, украшавшем древнее святилище. Переживший вторжение и разорение храм, ни на что невзирая выглядел величественным и отрешённым, и казалось, никакие мирские проблемы не касаются его древних стен, помнивших еще Константина и его буллы. 

Побродив по помещениям церкви, в алтарь Гизем не зашла, отдавая дань уважения традициям, хотя очень хотела. Правда, надо признать, что не столько ее интересовали догматы христианства, как само здание, но все, что желала, она узнала и увидела. Глава общины показал все, не ограничившись тем, о чем его спрашивала странная девушка, окружённая вооружёнными солдатами, готовыми, не задумываясь, отреагировал на любой жест, показавшиейся им опасным. На прощание гостья оставила мешочек с монетами - благодарность за подробные разъяснения. Потом из этих денег в конец обнищавшая община заплатила джизью и до сих пор отправляла свои службы.

Эта церковь была, наверное, такой же старой как и те, что окружали дворец султана в Ларенде. И настолько же необычной. Ни скамей, ни мрамора, ни украшений - ничего. Только серые плиты пола да каменный алтарь. Стены Гизем так и не разглядела, они терялись где-то в пространстве, куда скудный свет угасающего дня уже не доставал, и от этого казалось, что показавшееся небольшим снаружи, внутри помещение создавало ощущение поистине величественного и безразмерного. И очень страшного. Темнота вдруг стала казаться ей угрожающей, как свернувшаяся в тени змея.

У алтаря произошло движение. Невесть откуда появившиеся сёстры встали перед каменным крестом в полукруг и запели. Пустые созвучия поднимались к высокому потолку, терялись в пространстве и аминами где-то там, среди балок, поддерживающих крышу. Равнодушные тихие голоса выстраивались в аккорды, восхваляя Спасителя мира. 

Пропев очередное «Amen», сёстры замолкли и опустили головы - откуда-то слева, из темноты появилась еще одна фигура. Ничем не отличавшаяся по одежде от остальных. Но то почтение, с которым встретили ее обитательницы монастыря не оставила сомнений - это была сама настоятельница.

  Про мать Агату немногие могли рассказать хоть что-то. Скорее, больше промолчать, как и про сам монастырь. Больше сорока лет минуло с тех пор, как она, тогда совсем юная послушница с горсткой сестёр бежала на север от разоривших их обитель варваров. Рыбаки из безвестной прибрежной деревушки сжалились над ними, рассказали о пригодном островке неподалёку, дали лодку да собрали припасов на первое время, самое необходимое. Сёстры отправились в рискованный путь на проклятый остров, и все они, восхваляя милосердие Божие, добрались до земли благополучно. Девушки обустроили кельи в заброшенном обиталище язычников и принялись усердно молиться. И монастырь укрепился и процветал. Такова была всем известная история.

- Возлюбленые сёстры, приветствую вас. На год наш монастырь принимает вас как любимых детей: вам предстоит молиться и жить здесь на равне с его обитательницами, трудиться вместе со всеми и прославлять Господа нашего Иисуса Христа, сотворившего сущий мир таким, каков он есть, и нас - такими, каковы мы есть. И каждая из вас, сёстры, должна принять себя. Это - главное, чего мы ждём и о чем молимся ежечастно, - настоятельнице перекрестилась, и сёстры проторили жест за ней. -  Пока вы живете здесь - вы подчиняетесь правилам монастыря. Они просты: молитва и труд, кротость и любовь, умеренность и простота. Мы не делаем различий в сословиях и происхождении, именно поэтому одежда ваша да будет самой простой, ибо пришли вы сюда, чтобы  полной мере постичь путь служения Богу и ближнему. А прежде всего, запомните: послушание — это одна из важнейших добродетелей. Оно помогает нам смирить свою гордыню и научиться доверять Божьей воле, проявленной через устав и правила нашего монастыря. Когда вы выполняете свои обязанности, когда слушаете наставления своих старших сестёр, помните, что это не просто работа — это ваше служение Господу. Но не забывайте и о чистоте сердца и скромности. Пусть в ваших мыслях и делах не будет места гордыни и зависти. Мы здесь, чтобы учиться любви и прощению.

Итак, сёстры пока вы здесь - монастырь станет нашим общим домом. Молитвенные службы, возносимые нашим священником и сёстрами всегда открыты для вас и обязательны. Сестра Гертруда, ведающая храмами - а у нас их три, - и сестра Брижитта - наша кантонистка, - названные сёстры как по команде выступили вперёд и сняли капюшоны, - всегда помогут вам во всех вопросах Таинств и храма, а те из вас, кого одарил Господь прекрасным голосом и кто желает послужить Ему сестра Брижитта с радостью наставит. Сестра Агнеса - ваша наставница на ближайший год. Все вопросы и дела школы в ее ведении. В случае болезни, сёстры, вашей ли, спутника, который сопровождает вас - обращайтесь к сестре Софии. Те же из вас, кто хочет постичь секреты врачевания травами и настоями и выучиться секретам лекарского искусства, передаваемым от сестры к сестре в нашей древней обители - обратитесь к сестре Агнессе. Она рассмотрит вашу просьбу и примет решение. Также трижды в день в трапезной для вас накроют общий стол, вместе с сёстрами, а буде у вас возникнет необходимость - обратитесь к нашей келарисе сестре Магдалине. Сестра Клара хозяйничает на кухне. С другими вопросами обращайтесь к сестре Матильде, субприорессе, но помните, что ее решение окончательно: ее решение - мое решение. Представлю вам оставшихся сестёр: сёстра Хильдегарда - приоресса. Сестра Изабелла - ведает всеми делами монастыря с землей и финансами, вся обитель держится на ней. В ее ведении и библиотека нашего монастыря. Сестры Эльжбета, Каталина и Беатрис - наши юные девы, только ступившие на путь служения Богу.  Я также хочу обратить ваше внимание на одно важное событие. Среди наших воспитанниц мы принимаем в этот раз не только христиан. Выйди вперёд, дитя мое!

Гизем пришлось выступить из кучки воспитанниц. Никто не удивился, не проявил любопытства. Гизем, привыкшую к иному проявлению чувств, эта холодность пугала. Настоятельница ласково протянула ей руку, подзывая к себе:

- Мы должны воспринять это как особую милость от нашего Господа, сёстры! Как возможность показать всю красоту и глубину нашей христианской веры, нашего смирения и добродетелей. Пусть ваше послушание, молитва и труд станут для нашей гостьи примером того, как живут христиане. Не поучением, но своим примером мы можем показать ей, что христианство — это вера, любовь, прощение и служение ближнему. Через ваши дела пусть наша сестра увидит, какова истинная христианская жизнь. Будьте внимательны к ней, поддерживайте её с любовью и уважением, ибо этому учил нас Господь. Помните: наша миссия — это быть светом для других, и юная воспитанница наша может увидеть этот свет в ваших поступках. Если она почувствует здесь мир и любовь, она сама придёт к пониманию Христовой истины. Молись со всеми, если того требует твоя душа, но не забывай о заветах своей религии. Мы же проявим все уважение к тебе и к заветам твоей веры. И того же ждём от тебя. Ступай к сёстрам, дитя, и не бойся ничего. Здесь ты - дома, и с материнской заботой и лаской принимаем мы тебя. 

Итак, дочери мои, дни ваши будут проходит в молитве и учении, а данное вам свободное время используйте с пользой и со смыслом. Все вы помните о нашей главной цели, ради которой вы преодолели весьма значительное расстояние и значительные преграды. Помните об этом, будьте скромны и терпеливы. Жизнь в монастыре — это путь послушания, молитвы и духовного возрастания, воспользуйтесь же им со всем прилежанием. И пусть Господь благословит вас, направит ваши помыслы, дарует всем нам милость явить ваши способности.

Тихое «аминь», произнесённое сёстрами в один голос, разнеслось по пустому храму.

- Аминь, - ответствовали воспитанницы.

Мать настоятельница покинула собрание, сёстры по одной потянули за ней, а воспитанницы не двигались с места. Гизем не покидало ощущение, что все знают, что им надлежит делать, а ей почему-то забыли сказать об этом. А может быть это было нечто иное, а вовсе не привычный для христианок ритуал?

Она ждала возможности покинуть вместе со всеми храм и отправиться к себе в комнату. Плавание до острова нельзя было назвать тяжёлым, долгим или неудобным, но волнение сказывалось, и Гизем чувствовала себя до предела утомленной. 

К сожалению, куда больше собственного положения ей не давали покоя мысли о ее рабе - по давно сложившейся традиции здесь их называли спутниками, и никак иначе. Как ни пыталась Гизем сосредоточиться на происходящем вокруг, у неё все равно не получалось не думать о нем, и это озадачивало девушку. Следуя за другими воспитанницами на встречу с аббатисой, Гизем успела сунуть в руку одного из охранников, сопровождавших вновь прибывших мужчин в баню, пару монет с просьбой помочь тому, кто принадлежал ей. И, увидев с какой скоростью монеты исчезли, даже не сомневалась, что просьба будет выполнена, и обратилась она совершенно по адресу. Но беспокойство все не покидало ее, и желание удостовериться, что все в порядке, становилось все сильнее.

Из всех насельниц в храме осталась только сестра Агнесса. Пропев с ученицами Pater Noster и Sanctus, сестра новинциата, выстроив учениц парами, велела следовать за нею. Долгий день и не намеревался заканчиваться.