Последняя травница. Медвежья кровь

Пение сверчков, треск поленьев в печи и голоса подвыпивших мужчин не давали уснуть и так тревожной в последние дни Марфе. Она лежала неподвижно, надеясь, что это все же поможет ей приблизить сон, но метод не работал. Ни усталость, ни кромешная темень за окном, ничего не помогало. В итоге женщина повернулась в сторону говоривших, от которых ее разделяла лишь самодельная ширма, и прислушалась.

– Про волчью кровь слыхивал? То-то. А мне батя рассказал. Ты наливай да запоминай, обряд есть особый, запретный и очень действенный. Надо сынку твоему крови вожака дать испить, тогда и хвори пройдут, и смелости прибавится. А то гляжу, Илише твоему скоро юбку будет впору носить, чуть что – к мамке со слезами сбегает, да до травницы тропинку потаптывает, – молвил Степка сосед, крепкий коренастый мужчина с зарослями густой, рыжей, но местами уже седеющей, бороды.

– Ты про Илишу моего рта не открывай. Малой он еще, вырастет – настоящим мужиком станет, не хуже других. В детстве, поговаривают, и я немощным родился, а теперь хоть медведя голыми руками одолеть смогу, попадись он мне на пути, – Кузьма стукнул крепким кулаком по столу, что посуда звякнула.

– А ты что ли меня врагом теперь считать будешь, что правду в лицо говорю, а не за спиной нашептываю, как другие деревенские? А говорят-то всякое. И что нагуленный он, и что слаб, да паренек в юбчонке, и что всю жись за мамкиным подолом будет плестись…

– Хватит! Я тебя не за тем звал! Думаешь, не слыхал я уже? Мой он, мой! Моей крови! Я Марфу со свадьбы из избы не пускал, пока не обрюхатил! Те языком мелят, а ты и рад донести, уж сам-то чем лучше бабы будешь? – вспылил Кузьма. Ему ли не знать, чей сынок под боком растет? Уж лучше б и вправду загулёнышем был.

– Да я помочь хочу, дурная ты ботва-голова! Обряд говорю есть, на крови волчьей. Всего-то надо вожака выследить, да убить, да сынку крови дать испить со словами нужными. У моей бабки хранится книжонка. Сам я неграмотный, а тебе Марфуша твоя прочитать сможет. Вот, – Степка разлил настойку до краев кружек и осушил свою, чуть сморщившись и шумно втянул воздух с засаленного рукава.

– Всего-то говоришь, да волков у нас уж полсотен годов нет. Как медведи пришли, всей стаей из леса утропали. А мож, Степка, в книжонке-то про медвежью кровь чего имеется? – спросил Кузьма соседа.

– А мне почем знать? Мне вот про волчью только ведомо. А ты ради Илиши хоть в другой лес на охоту бы сходил по весне, чем пути полегче искать, - укорил собутыльника Степка и вновь взялся за кружку.

– Вот что, сосед добрый, принеси-ка мне бабкину книжонку, а уж я тебе за то воз сена привезу, али дров, чего попросишь. Не поскуплюсь за помощь такую, – голос Кузьмы потек змеиным ядом, смешанным с медком да маслом. Уж когда надобно умел он и мягонько молвить, хоть и неискренне. А простому сельчанину подвоха в том не виделось, ведь чего плохого можно ожидать, когда сам со всей душой к человеку относишься?

– Да что я, ради соседа и не то могу. Мне и настоечки Марфушиной хватит, много не попрошу, – пьяно икнул Степка, медленно завалился набок и с грохотом упал со стула. Кузьма смотрел на него с презрением и плеснул в лицо остаток настойки со дна кружки. Чуть погодя все же собрался и отвел соседа до двери его дома, да там и бросил мешком.

 Дружить Кузьма не умел совсем, зато больно ловко делал вид какой он достойный друг, муж, отец, умелец, охотник и просто мужик с крепким кулаком и норовом. Но репутация его пошла под откос, когда жена первого сына хворого родила. Виноватых он не искал, даже Марфу свою не побил, только злость все равно брала. Кузьма аж полгода любимой настойки в рот не взял, когда женился и ребенка зачинал, но даже местная травница тогда не смогла сказать в чем причина слабости его первенца. Заявила, чтобы радовался, что жена с сыном живехоньки остались и ушла. А чему тут радоваться? Уж семь годков сыну, а по виду и пяти не дашь. Тощий, слабый, трусливый. Тьфу. Семь лет позором на отцовской шее сидит. Ну, ничего, скоро все поменяется. Уж теперь-то Кузьма нашел способ, как всё исправить.

А бабка-травница была сомнительного мастерства. К ней было принято обращаться только по сурьезным недугам, но и там она не всегда могла помочь. Хотя, возрастом уже немолода, может и тяжко ей было, тем более без мужика в доме, тута тоже не осудишь старуху. Дочку единственную похоронила, померла та в родах, оставив малютку на руках матери. Ни слезинки бабка на людях не проронила, всё по правилам сделала, оттого народ ещё ее больше жалел да уважал.

А вот внучка росла уж больно хорошенькая. Илише нужно сосватать, когда вырастет. Да после обряда, небось, и на старостову дочь замахнуться можно. Там и сытая жизнь настанет, и злые языки замолкнут. С этими мыслями Кузьма и дошел до своей калитки, но не спешил заходить. Как же приятен ночной воздух, а дома еще соседский дух не выветрился.

– Марфа. Все слыхала? Сделаешь как сказано, иначе и тебя, и отребье недорослое в канаву брошу, зверям на клык попробовать. Ходила юбкой вертела, сына не доносила, а позору мне на голову сыплется. Смотри, дряная, если попытаешься помешать, сгною, – стукнул кулаком по двери, как только вернулся. Он заранее знал, что жена без него не будет спать, поэтому не боялся разбудить шумом. А на ребенка плевать. Пусть спасибо скажет, что вообще жить оставил.

Марфе ли не знать, что в такие моменты лучше помалкивать? Вот и сейчас закрыла рот ладошкой и лежала мышкой, прислушиваясь к словам мужа и его шагам. А ведь ночь еще только наступила, и Кузьма мимо койки не ляжет. С одной стороны, ей очень хотелось понести вновь и родить крепкого сына для мужа, чтобы тот гордился и наконец успокоился. С другой стороны, как увидит пьяного супружника рядом, так и воротило ее, да противиться себе дороже. Помалкивать и терпеть, вот чему научилась Марфа за годы замужества.

А в уголке избенки на мешке, набитом сеном, безмятежно посапывал Илиша, чью судьбу сегодня определил отец. Вот только ему еще неведомо, что не только жизнь сына поменяется с тех пор, но и его самого, да всей деревни в придачу. А к добру или худу – будущее покажет.

Веда

Щебет птиц и жужжание насекомых начинали доноситься задолго до того, как заголосит петушок Тёпа, которого я просто обожала. Он у нас был самый красивый и важный в Лыкове, деревушке, что растянулась на краю леса. Все им любовались, кому видеть доводилось. Его гребешком набекрень, хвостом разноцветным, нарядным, шпорами и немного более пушистыми, чем у остальных, лапками. А как голосисто он пел! Громче всех петухов в округе.

Бабушка его тоже любила, но всё ждала, пока курочки на замену высидят похожего красавца, только все были не те, что нам надо. Она говорила, что Тёпка наш особенный и злых духов, что за ночь к домишке прибились, отгоняет. А я конечно же верила, ведь бабушка обо всём на свете знала и никогда не ошибалась. Люди поговаривали, что она с духами общаться умеет, а сама она ссылалась на опыт и житейскую мудрость. Но, казалось мне, что и то, и то было правдой, но о догадках бабуле не сказала.

Дана, бабушка моя, была потомственной травницей, какой и мне пророчила стать, поэтому с детства учила всему, что знает сама. Я противиться не стала, ведь всегда мечтала стать умелицей, как она и помогать всем, кто нуждается.

Она была моим единственным родным человеком, так как мать умерла в родах, а отца называть отказалась. Да и бабушка пару раз обмолвилась, что не отдала бы меня никому и все равно забрала бы себе на воспитание. Любой ценой. От этого почему-то становилась тепло на душе, ведь я не представляла своей жизни без неё. Кто бы меня полюбил также сильно, как она? Никакой мачехе приблудня не по нраву.

– Веда, открывай глазёнки, сегодня в лес пойдём, – услышала родной голосок и поняла, что чуть не уснула обратно.

– Ясного утра, бабуля! А я уже не сплю, – отозвалась охрипшим ото сна голосом.

– Знаю я, знаю, – ответила она, открывая занавески, а затем и окна. Голоса птиц ворвались вместе с летним свежим ветерком, прогоняя остатки сна и пробуждая жажду действий и новых знаний. Сегодня мы пойдем в лес, собирать особую траву, о которой я еще не знала. А вечером меня ждет тёть Марфа, которая будет учить грамоте.

Наш дом мало чем отличался от остальных в деревне. Несмотря на то, что в хозяйстве нет мужика, крыша не текла, а забор стоял крепко. Это всё деревенские нам помогали в благодарность бабушке за лечение. Были у нас сени радушные, кухня с большой печью, задняя часть которой выходила в сторону горницы и комнатушка для больных, где бабушка их лечила, а еще небольшой погреб, где хранились овощи и фрукты из огорода. Но моя самая любимая часть в доме – это чердак, где бабушка сушила и хранила травы. Запах там был настолько приятным, что я захаживала туда по несколько раз в день под любым предлогом, лишь бы надышаться ароматами будущих лекарств.

Во дворе у нас стоял колодец, который староста Молот лично велел выкопать и обустроить, когда бабушка вылечила его сына от зимней хвори. Такие стояли только у него, да у нас. У остальных колодцы были меньше, а у некоторых имелся всего один аж на несколько дворов. Был небольшой крепкий сарай, где держали несколько коз и курятник с несушками во главе с Тёпкой удалым. А вот огород у нас был больше всех, потому что дом находился на самом краю деревни и нам было разрешено оградить столько земли, сколько надобно. Бабушка отказываться не стала и вот с весны до осени я проводила там почти все свое свободное от обучения время. Но я не только трудилась целыми днями. Если попрошусь, бабушка никогда не запрещала гулять или ходить купаться с местными ребятишками моего возраста.

Не стала залёживаться и встала с топчана, чтобы не заставлять бабушку ждать и наскоро заправила одеяло, после чего поспешила приводить себя в порядок. Умылась во дворе студёной водой и побежала обратно в дом, так как утренний холодок вызывал мурашки и заставлял съёжиться, да поторопиться. Уже заходя внутрь глянула на солнце, которое обещало сегодня греть щедро. Ах! Как же я любила лето!

К моему приходу в доме уже пахло раскаленным маслом, значит, будут блины. Иногда мне казалось, что бабушка встаёт даже раньше Тёпки и именно она его, а не он нас будит спозаранку. Завтрак прошёл прекрасно, вкусные блины со сметанкой и свежим душистым мёдом, ароматный чай из свежих трав добавили мне настроения и вот, наконец, мы взяли лукошки, положили туда немного хлеба, завернув в тряпицу, платочки и отправились в лес.

Я сбивала босыми ногами утреннюю росу с травы и наслаждалась прекрасной погодой. Я всегда так делала, когда появлялась возможность. Уже у кромки леса под ворчливые замечания бабушки натянула тонкие шерстяные носочки и обулась, после чего продолжила путь, с подскоками обгоняя бабушку от нетерпения и любопытства.

Несмотря на возраст, бабушка всегда ходила бодро и быстро, словно куда-то опаздывает. Раньше мне приходилось подстраиваться под её темп и ускорять шаг, так как мечтательно разглядывала всё вокруг и слегка отставала, но с годами я превратилась в егозу, за которой глаз не успевал. Так бабушка поговаривала.

– Чего выше деревьев подпрыгиваешь? Лесных перебудишь, тонко ступай, – поучала бабушка. Сегодня она была взволновала, оттого и ворчала, но что я, девчонка семи лет, могла понять?

Тихо в лесу, да в то же время звонко. Слышно каждую каплю, что с травинки на травинку падает, пока в почве не утопнет, как колокольчики перекликаются, как ветерок листья колышет, как птичка с ветки по важным делам упорхает или беспечно песни насвистывает, как жучок на цветок садится да весело качается... И меня слышно, как душа поёт!

– Тише сказано! – бабушка шикнула да застыла на месте, и я вместе с ней. Чего старую волновать? Мне несложно и послушной быть.

– Глянь, – ткнула чуть скрюченным да морщинистым сухим пальцем на землю. Ах! Да то ж след медвежий! Чего это он так близко к деревне прикосолапил?

– Дурной то знак, – зашептала она и качнула головой, – Ох и дурной. Али человечья, али медвежья кровинка прольется. Вертаемся в избёнку, внуча. Нельзя сегодня ни по травы, ни по хворостину. Попожжа придем, коли беды избежать удастся.

На обратном пути, уж чего говорить, я трусливо оборачивалась назад, не нагоняет ли нас хозяин леса. Бабушка шла ровно да уверенно, но её тревожность передалась и мне, меняя настроение на корню. Вряд ли она ошибается, отродясь такого не бывало, поэтому не верить ей было просто невозможно.

Утренний туман над лугом, что разделял деревню с лесом, уже растаял под жгучими лучами летнего солнца и я вновь отвлеклась от всего, наблюдая как бабочка села на незабудку, раскачав ее как колыбель, и сложила красочные крылья, словно стесняясь показаться во всей красе, точно скромная девица на выданье. Стрекот кузнечиков с разных концов звучал мелодией, отчего ноги сами начали подскакивать и хотелось кружиться-кружиться-кружиться.

– Тю, словно блаженная, – бабушке не нравилось веселье в такие моменты. Предчувствие ей шептало, что быть вскоре беде, ох и быть не миновать.

А у калитки нас поджидал мальчишка Илиша, который вытирал рукавом слезы на чумазом, пыльном лице, да поглаживал успевшие налиться синевой ушибы. Снова кто успел поколотить, а ведь ещё только рассвет настал. Вот же непутёвый, да и жалко его. Годок мой, хоть и выглядит малым, да неудачлив, хоть и безобиден. Как нарочно каждый его, если не умышленно, то ненароком заденет, сшибёт. Ребятишки местные неустанно пальцем тычут да обзывают по-всякому, а взрослые уже тише за спиной шушукаются.

Он был худ и мал ростом, суетлив и неуклюж. На худом лице казались особенно большими его медового цвета глаза в обрамлении пышных смоляных ресниц. Волосы его чернее ночи, вились густыми кудрями и опускались на глаза, закрывая обзор. Он постоянно ходил с виновато опущенной вниз головой и сутулился, отчего казался ещё меньше.

С ним никто не водил дружбы, ребятня насмехалась, кидалась камнями, поколачивала за просто так, потому что отпор дать не может и оговаривала его. Побитый он бежал к маме или к моей бабушке, где находил утешение и лечение от боли душевной и телесной.

- Баб Данааа, – заикаясь жалостливо протянул он, – Намажь чего, пока папка не увидел да ремня не всыпал. Я к баб Тоське за мукой ходил, а там сынка её мне тумаков надавал, мол обираю мамку егоооо, – заревел во весь голос. – А я с медком лесным взамен ходиииил, чужого не трогал.

Мука стояла рядом, неполным маленьким мешочком, но и его Илише вряд ли удалось бы донести до дома без надрыва и передышек. Удивительно, что до нас смог добраться, хотя по следам на дороге видно, как часть ноши местами рассыпалась.

– Вот и всыплет пускай, неча меня отвлекать, – проворчала бабушка, но калитку за собой не закрыла, позволяя войти. Не любила она, когда люди по пустякам приходят, с чем и сами справиться могут, то ли дело хвори сильные, где без нее не обойтись. Вот тогда она никого за калитку не гнала, всегда откликалась.

– Веда, неси кувшин со смяткой луковицы и мёда. И тряпицу смочи в холодной воде, – велела мне и пошла убирать пустые лукошки на место. Я уже знала, как убирать синяки, поэтому поспешила обработать больные места сама.

На холодную тряпицу нанесла смесь и приложила на следы побоев. Мальчишка сморщился от запаха, но противиться не стал.

Известное дело, что следы за раз не пройдут, но Илише, казалось, достаточно того, что о нём позаботились. Он постепенно успокоился, умыл лицо студёной водой и собрался домой.

– Проводи, – коротко сказала бабушка и я не посмела ослушаться. Уже и не тайна, что рядом со мной его не тронут, боясь задеть будущую травницу. Бабушку здесь уважали и ценили, да знали, что на место неё я останусь в будущем. Но и сама я маху не давала, кто ко мне со злом приходил, сам в слезах убегал. Неча обижать.

– Спасибо тебе, Веда. Добрее и краше тебя нет никого на деревне. Вот вырасту сильным, как папка, да женюсь на тебе, – в который раз сказал Илиша, с которым мы на пару несли его мешок, держа с двух сторон.

– Бабушка сказала, что мне жениха обряд особый укажет. Коли ты им окажешься, так тому и быть. А коли другой явится, тогда и выбирать не придётся, – впервые призналась ему.

– Кто же это может быть кроме меня? Сама же видишь, что злые тут все. Я им тебя не отдам, – с запалом сказал он.

Злые они были только с ним, но говорить об этом не стала, чтобы не расстраивать его ещё больше. Мне было жалко мальчонку, поэтому я старалась не обрывать дружбу, чтобы Илиша совсем не озлобился. По нему был видно, что он помнит каждого, кто кривое слово сказал или ударил. Он был непрост и выжидал, когда представится случай вернуть должок обидчикам. Но мне хотелось верить, что его душа не очернится жаждой мести и когда вырастет, всё же найдёт своё место в этой жизни, женится и станет счастливым.

Ко мне он привязался, потому что я была единственной, кто принимал его, кто встречал с улыбкой на лице и не прогонял. Нас таких было всего двое – я и его мама. Вот только хватит ли наших сил, чтобы сберечь его доброе сердце ото зла?

Наступила весна.

Кузьма запряг лошадь еще до того, как утренняя заря окинет лучами верхушки деревьев, на которых кое-где уже набухали почки и были слышны трели птиц. Пора выдвигаться.

Уж сколько Марфушиной настойки вылакал сосед, прежде чем донести до него заветную, потрепанную со временем, рукописную книжонку, откуда жинька его вычитала условия обряда с волчьей кровью. Да чего там Стёпка, Кузьма полдеревни споил, пока не узнал, где в последний раз видывали волков, чтобы выйти на охоту. Силёнок у него было много, лошадь крепкая, справится за седьмицу, а то и ранее, коль удача мимо не обойдёт.

Мужики в Лыково частенько на охоту ходили, поэтому никто не удивился, когда Кузьма заявил, что хочет отведать медвежатины. Да только и посмеялись за то, ведь по весне медведи худые да злые. Но под тяжелым взглядом мужчины осекались. Все его побаивались, мужчина умел нагнетать страху, был удал кулаком и злопамятен. Никому не хотелось оказаться ему соперником или врагом. Казалось только сам староста его не боялся, но жаловал, да приглядывался с прищуром.

Молва о его сыне поугасла, когда тот сдружился с внучкой травницы, но Кузьму это злило еще больше. Чтоб мужичонку из-за девки уважали – пуще позор, чем был. Против семьи травницы он бы не ополчился, пригодятся обе. Жизнь длинна, никогда не знаешь, когда хворь постигнет да с ног свалит. Да и низко это – с бабьём тягаться. Разве ж они ему соперничать будут? Пусть поживают себе тихо, делом занимаются. Зла от них не видал – зла и не покажет, коли выгоды в том не заимеется.

Дороги в это время года были неровные, слякотные, снег вперемешку с талой грязью замедлял путь, колеса жалостливо поскрипывали и соскальзывали в сторону. Но разве это преграда, когда у человека есть цель, которая буквально стала одержимостью?

Волков по слухам видывали в соседнем лесу в двух днях пути от деревушки. Если повезёт, то он скоро сможет выследить стаю, главное надежно спрятать от них лошадь, иначе трудно ему придется добраться обратно.

В телеге руками заботливой жены было собрано все необходимое в дорогу. Кузьма был доволен супружницей, которая со свадьбы стала кроткой и послушной, была верной и скромной, мастерицей на все руки и красоты с годами не растеряла. Такой, что все ему тихо завидовали и нахваливали. Такой, что можно легко за пояс заткнуть, да в ежовых рукавицах держать. Такой, что и на сторону глядеть не хотелось, даже если пытались заманить вдовушки молодые, к любой на выбор иди. За воз дров те и в баньке искупают, и бражки нальют, и в изложне порадуют. Но мимо жены он в койку никогда не ложился, а она всегда была приветлива, да спиной к нему спать не смела. Марфуша боялась мужа и уважала, отчего ему было приятно на душе. Как глянет напуганными глазами, так все внутри него загоралось желанием, что порой изводил жену до визгов в любом месте, где вздумается. Хороша жена, ничего не скажешь.

Одно только негодство снедало душу. Илиша, медведь бы его подрал! Но ничего, уж Кузьма сделает из него мужика. Дело ли это, мамкиного подолника в штанах растить.

По пути Кузьма останавливался редко, разок днем, да ночью всего на несколько часов. Лошадь послушно тащила ношу вперед, стойко выдерживая трудности дороги. Благо деньки были солнечные и дождь безостановочно не накрапывал, как то бывало в прошлые годы. Но и на такой случай у него тулупчик запасной имелся да настойка Марфушина для согрева крови и духа бойкого.

До места добрался аккурат за два дня и уже на рассвете приступил к делу. Соседний лес несильно отличался от Лыковского, вот только дома он был смешанный, а здесь росли лишь лиственные деревья. Лошадь привязал длинной веревкой к березе за ногу, чтобы не застоялась на месте и травку свежую кое где на проталинке подщипала, взял с собой мешочек со всем необходимым, заправил за туго натянутый пояс топор и пару остро наточенных ножей, в карманы уложил деревянные фляжки с пробками и крадучими шагами направился по свежим следам в самую чащобу.

Уже полдня он пытался найти волчьи тропы, вот только встречались ему лишь заячьи потоптыши, вепревы, лосиные, да лисьи мелькнули. То, что вначале на подтаявшем снегу он принял за волчью лапу, оказалось собачьей, которая пала на месте от удара топором по голове, лишь успела попасться на глаза охотнику. Она хоть и не нападала, а явно хотела прибиться в спутники к человеку, но явно мешала Кузьме, хлопотать с ней мужчина не собирался, не за тем сюда два дня ехал.

Уже смеркалось и мужчина подумывал вернуться к лошади, чтобы перекусить и устроиться на ночлег, но внезапно пред ним появился медведь. Эти два охотника явно не ожидали сегодня встретиться, однако судьба распорядилась иначе и вот, схлестнувшись взглядами, оба поняли – битвы за жизнь не избежать.

Молва о силе и ловкости Кузьмы вовсе не была вымышленной. Повстречав опасность, он тут же собрался и настроился не только на абы какое выживание, а на полную победу. Медведь пред ним был голоден и невероятно зол. Шерстка на нём после зимовки свалялась в комки и неровные колтуны. Кожа на исхудавшем теле дрябло свисала, делая вид убогим, но оттого и более противным и страшным. Соперник встал на дыбы и громко заревел, широко открывая пасть, откуда по острым клыкам закапала густая, вязкая слюна, обозначая настроение животного.

Кузьма на демонстрацию времени не терял, и пока медведь оглашал округу рёвом, решилась его судьба. Мужчина скорым движением достал один из ножей и метнул точно в пасть зверя, который затрепыхался и мотая головой ринулся прямо на него. Матёрый охотник, что и белке в глаз не раз попадал, знал свое дело. Пока хищник был дезориентирован, в руках у него уже оказался топор. Главное – подобраться сбоку или сзади, чтобы не сшиб лапой.

Разъяренное животное невольно наваливалось на деревья и окрапило кровью, смешанной со слюной, всю опушку, но никак не смогло добраться до врага. Кузьма двигался быстро, плавно, ловко уворачивался от ударов и клыков, хоть на снегу это было достаточно сложно, однако усилия не пропали зря. Исход столкновения стал ясен, когда мощный удар топора по голове оглушил медведя и свалил замертво.

Охотник собирался освежевать и целиком разделать не чаянную добычу, но внезапно недалече раздался одиночный волчий вой, который из глуби леса перехватили другие, оглашая округу высокими грустными нотами. И в этот момент в голове Кузьмы промелькнула мысль. А что если…

Дорога обратно показалась ему короче и уже на шестой день глава семейства вернулся домой с обещанной добычей. Жена, как чувствовала, встречала мужа у калитки полным тревоги и страха взглядом. Увидев на нём следы запекшейся крови, тут же ринулась в его сторону, чтобы убедиться, что он цел и невредим. Травмы на муже оказались несерьезными, и он ловко спрыгнул с телеги, чтобы крепко поцеловать заплаканную жену прямо при всех. Та залилась румянцем и попыталась отстраниться, вот только Кузьме было все равно. Уж больно соскучился.

Родственникам, соседям, друзьям – многим он дал отведать медвежатины, хоть и не мясистой, жесткой. И от каждого с удовольствием слушал похвалу, как он силен да удал. Лесть ему была приятна. Вот только никто не знал, что сам он тогда и кусочка в рот не взял. Мясцо ему было совсем не нужно, его он взял в доказательство того, что не сдуру в соседний лес полез и скрыть свои истинные мотивы. Полные фляжки в тот день приятно тянули карманы вниз, но никто того не заметил, глядя на телегу, откуда еще несло парным запахом крови и шкурой.

С той весны каждый заметил, как возмужал маленький Илиша. Вытянулся ростом, окреп и смотрел прямо и упрямо. Ребятня уже не смела его тюкать и колотить, не понравилось им с ответными побоями ходить. Он никого за зря не обижал и не лез в драку первым, но озлобленным взглядом мог отогнать от себя даже взрослого, ежели чего удумают сказать али сделать. Одно только оставалось неизменным – к внучке травницы исправно ходил, да дружил с ней крепко. На зависть ребятам, кому их внимания не доставалось и за калачи. Уж о том Илиша сам позаботился, тайком отгоняя от подруги соперников.

Все сулили им пышную свадьбу, как подрастут, однако бабка травница за те слова грозилась проклянуть каждого, так как не одобряла такого союза, хоть и не запрещала внучке с ним за ручку ходить. Уж ей было известно, что, когда настанет пора, он сам уйдет из ее жизни. А пока пусть дружатся, плохого в этом нет. Не хватало Илише добра сердечного, а у внучки того с лихвой имелось.

Одиннадцать лет спустя.

– Ведка, придешь после заката на наше место? – Илиша снова околачивался рядом с девушкой, наблюдая за тем, как ловко и быстро она собирает первые ягоды на опушке, не пропуская ни одной и не сминая за собой ни травинки. Она всегда торопилась вначале, чтобы донышко лукошка скорее закрылось, а там уже и до верхушки незаметно наберётся. Вот тогда и разговоры заводить можено.

– Вчера же только видались, зачем же каждый день ото всех таиться? Опосля слухов не оберёшься. Либо жениться заставят, либо палками отходят за срамное поведение. Ты-то мужиком будешь, тебе ничего, а мне куда позор девать? – не хотелось ей сегодня никуда идти, вот и искала повод отказу. Уж слишком частыми стали их встречи, а сам Илиша больно настаивал на поцелуе в уста. Видано ли такое до сватов жениховых?

– Отчего бы и не жениться? Хочешь, сватов отправлю хоть бы и завтра, а по осени свадебку сыграем? – не отставал ухажор. Илиша уже давно видным парнем стал, девки так и стреляли глазками, зазывали, а он все никак от Веды своей оторваться не мог, ходил по пятам, никого боле не замечал.

Поговаривали, что то от отца ему передалось, преданность волчья. За сколько лет Кузьма мимо жиньки ни разу не глянул, да всё к ней тянулся, как на веревочке привязанный. Поговаривали даже, что колдовкины промыслы его таким сделали, вот только по-близости отродясь таких даже мимо не проходило и грешить было не на кого. Не травнице же этакими делами заниматься, не было за той греха, это каждому известно.

– Ты, друг сердечный, нужного часа дождись, не торопись. Коль суждено нам быть вместе, так обязательно будем, – в очередной раз ответила она, шутливо кинув спелую ягодку в его сторону. Илиша хотел её поймать, да ловкости каплю не хватило. Ягодка на траву упала, а после по земле покатилась. Уж такую Илиша поднимать не станет. Лучше бы в руки ему горстку насыпала, только кажись, не дождется он сегодня щедрости.

Как бы люб Илиша ей не был, Веда честно ждала обряда, ведь совсем немного до того дня оставалось. Как середина лета настанет, так можно и суженого звать. Сомнений в том, что это Илиша, у Веды не было, но спешить ей всё равно не хотелось. Всё должно было быть правильно, а не так, как дурной голове вздумается. Вот и не пошла она сегодня к благоверному, хоть и знала, что тот у деревца заветного ждёт. И как бы ни трепетало сердечко, не соглашаясь с ней, травница стойко держалась. Не стоило судьбу торопить, то не игры уже детские.

За все годы Веда выросла ладной да красивой девушкой, созрела, как самое сладкое яблочко, только потянись да сорви. Тёмные волосы толстой косой спускались до талии, глаза манили и молодой зеленью горели, уста сахарные налились медком цветочным. Двигалась плавно, глядела ласково, молвила сладко. Всем хороша! Однако никому не удалось её внимания даже на гуляниях получить, только Илише одному и то крохами доставалось. По законам травницы жила девица и заветов не нарушала. Как из поколения в поколение сказано – всё верно исполняла да училась исправно.

Старушка уже не имела прежних сил, поэтому всё чаще её внучка заменяла и сама смело лечила каждого, за кого бабушка по немощи не бралась. Местные, конечно, заметили, как ловко у неё получалось травничать, оттого и радовались, что есть кому Данкину ношу на себя взять и со хворями тягаться в будущем. Что не говори, а таких умелиц не в каждой деревушке встретишь. Молва такова, что и чужаки к ним иной раз захаживали за здоровьицем.

По мере того, как девица подрастала, бабушке Дане становилось тревожнее. Переживала она за сердечко наивное и мягкое, ведь знала, что ждут внученьку испытания, да не те, что самой по молодости достались. Как сегодня медвежий след пред глазами стоит да покоя не даёт. Неужто духи лесные зазря страху на бабку навели? Вряд ли. Отродясь такого не бывало, значит, и сейчас чутьё не врёт. Быть беде, не миновать, в который раз пробежала мысль. Девоньку подготовить надобно, времени всё меньше.

Утро в деревне всегда хлопотным бывало, все торопились делами заняться, чтобы за день успеть побольше. Вот уже пастушок овец на луг гнал, а рядом пёс мельтешил, друг его верный да помощник. Где-то звуки топора эхом отдавали, то мужики без устали строили али дровишек кололи. Кое-где бабы с удоем виднелись, шли не торопясь, чтобы и капли не пролить, да успевали из-под ног котеек прогнать, которым парного отведать хотелось. Топот копыт, что к полю золотистому тянулся, перебивался ржанием лошадей. Детские голоса и беззаботный заливистый смех наполняли душу радостью и счастьем. Запах свежеиспеченного хлеба дразнился, да во дворы с ветерком заглядывал, чтобы каждый его отведать захотел. Жизнь кипела и это было прекрасно.

Веда вышла во двор, чтобы проверить, не снесли ли курочки яиц. Надобно собрать, покуда сами же и не склевали. По утрам их всегда бывало меньше, чем с вечера, но и то радость, что корзинка не пуста.

– Слыхивала я, что родители Илишины сватов к старостовой дочке отправить хотят, – Веда внезапно услыхала разговор соседок за высоким забором. Имя благоверного тут же привлекло внимание влюбленной девушки и она замерла, чтобы никто не заметил любопытных ушей.

– А чего же не к травнице молодой? Сколько лет за ручку ходили и нате, на другой жениться решил, – баб Ясиня чуть ведёрко не выронила от удивления. Уж всем было известно, что те с детства неразлучны.

– Откедова знать? Мож несговорчива подружка оказалась? А тут желающих за него пойти хоть телегой вози. Была бы умнее, давно бы эта Ведка паренька захомутала, а так глядишь и останется старой девой. После Илиши-то кому нужна будет? По молодости надобно мужей себе приглядывать, а то останется опосля за чужими подбирать, точно вдовка какая, – не унималась сплетница Улада.

– Чегой там подбирать собралась, коромысло старое? Не помираю еще, – сердито вмешался её муж, услышав лишь часть разговора. Они частенько звонко ругались, хоть и по-доброму. А потом и мириться не забывали, а то какая ж то жизнь, ежели в лад прийти не можется?

– Типун те на язык, Беляй! Да и не стара я еще, ажно на пять вёсен моложе буду. Ты вот скажи, правда ли, что Илишка, Кузьмов сын, на старостовой дочке жениться собрался? – спросила она в ответ, уперев кулачки на располневшие с годами бока.

– Мне почем знать? Скажут свадебка – пойду вина медового испивать, а коль нет, так чего заранее аппетит будить, – отнекался он от бабских разговоров. Слово скажет, так опосля отвечать придётся. Да и неведомо ему, чего там у молодых твориться. Кузьма мужик скрытный, вначале сделает, только потом за кружкой настоечки расскажет. Это бабам только дай повод трепаться.

– Баба Дана все равно бы добро не дала, вспомни, как сердилася, коли Ведку с Илишей обсуждали, – вмешалась Ясиня.

– А чего ей не позволять? Внученьку сытой жизни за пазухой мужской лишать? Неужто и Веда без мужской руки в доме проживет? Негоже это, – Улада никогда не понимала порядков, что травницы завели.

– Нам важнее, чтобы род их не прервался, тяжко придется без травницы. Кто хвори лечить будет, да роженицам помогать? – сказала Ясиня.

– И то верно. А коли своего муженька не будет, значится, от чужого понесёт? Если б дела доброго не делали, так и повырывала бы волосёнки за непотребство это, – Улада всегда была вспыльчивой да ревнивой. Уж Беляя своего стерегла как могла, чуть что – соперницам глазенки выцарапать бежала. А муженёк и рад, что жинька за него крепко держится. Значится, сама погуливать да по сторонам глядеть не станет.

Веда тот разговор застала невольно, вот только дослушать не смогла, сердечко болью сжалось, воздух словно сгустился, аж в глазах потемнело, потому поспешила убежать, чтобы на месте громко не разреветься. Неправда это! Не может Илиша на другой жениться! Он ей обещался, его она в обрядову ночь верно ждала! Ох судьбинушка, за что ты так с милой дочерью? Ни травинки зазря не смяла, не обидела, а ей такие страдания перепали.

Дана, застав заплаканную внучку, поспешила утешить, да отваром для спокойствия душевного напоить.

– Что такое, Ведушка? По что сердечко терзаешь? – спросила она, когда слёзы повысыхали и всхлипы стали тише.

– Разве ж не знаешь, бабушка? Говорят, Илишка на другой жениться будет. А как же я? Ведь ты говорила, что обряд на жениха укажет, а он и не дождется, сосватается, – поделилась внучка переживаниями и снова глаза на мокром месте стали.

– Тфу, чего удумала, за волчонка этого плакаться. Я тебе изперва сказала, что не твоя он судьба, а ты всё не слушала да сбегала за ручку гулять. Пройдешь обряд и видно будет, стать тебе женой любимой, али всю жизнь одной быть, как мне с мамкой твоей. Только не велико это горе, забудется. Мужик в доме – оно хорошо, да не главное. Не забывай чьих ты кровей, – ответила Дана, не показывая большой жалости. Да и не удивилась она. Кузьма давно партейку повыгоднее приглядывал, поэтому торопился, покуда сынок сам сватов к Веде отправить не захотел. Власти ему хотелось, наживы. Злой он был, недобрый. В такую семью внучу пускать, все равно, что волкам на растерзание. Хорошо, если и правда на другой женится Илиша его. А Веда смирится, чай не глупая девка. Это она по-молодости многого не ведает, а как мудрость придёт, еще судьбу благодарить будет, что именно так всё сложилось.