Потерянная

Ощущение боли пришло неожиданно и оказалось таким сильным, что я дернулась. Кости ломит, кожу печет. Попробовала разлепить веки, но свет ослепил. Пришлось зажмуриться и ждать, пока перед глазами не перестанут плавать пятна. Когда разлепила веки, долго щурилась и моргала.

Надо мной бледное, почти белое небо с рядами облаков, за ними сияет желтое пятно.

Порезы мои саднит, попробовала шевельнуть ушами, но те не сдвинулись. Над головой некстати раздалось протяжное:

— Ка-аррр!

Я подняла голову. В небе нарезает круги огромный ворон. Белые глаза сверкают, как слюда, крылья переливаются синевой, птица наблюдает за мной с высоты.

Я вяло вяло наблюдала за ним. Когда горячий ветер принес облачко пыли, лоб зачесался. С превеликим трудом мне удалось поднять руку и поскрести его пальцами, затем я с выдохом уронила ладонь в песок и прохрипела:

— Летай. Пользуйся превосходством.

Ворон сделал еще несколько кругов и улетел.

Я опустила взгляд и скривилась от своего облика. Короткая юбочка едва прикрывает бедра, грудь стянута куском ткани. Ноги босые, серая кожа потрескалась от солнца.  

Местный пейзаж добавляет отчаяния — вокруг песчаные дюны, ветер гонит тучи желтой пыли. От самых моих пяток тянется зигзагообразный след и теряется где-то в бархане.

Я шумно сглотнула, в груди шевельнулась тревога. Но когда пригляделась, заметила по краям ямки от трехпалых лап, и облегченно выдохнула – не змея. Ящерица.

Вокруг пусто, но на всякий случай я развернулась в сторону бархана и сделала самое суровое лицо, на какое способна в таком состоянии.

— Не видать вам сегодня свежего мяса! – крикнула я  хрипло, распластавшись на песке.

Горло обожгло, я закашлялась. Попытка подняться обернулась головокружением. Еле удержалась, чтобы не упасть. Пришлось снова лечь на спину и сделать несколько глубоких вдохов.

Продолжая бессильно лежать, я прислушалась к состоянию. В порезы попал песок, но я сжимаю губы и молчу, будто что-то внутри заставляет терпеть.

Несколько мгновений я неподвижно лежала на песке, перевернувшись на живот. Горячие крупинки впились в щеку, словно пытаются проникнуть под кожу, так что  пришлось заставить себя подняться. Тут же меня резко повело в сторону, я растопырила руки и какое-то время ждала, пока мир перестанет качаться.

Постепенно картинка сбалансировалась. Всего в нескольких шагах зеленеет роща, от деревьев тянет прохладой и свежестью. Во мне шевельнулась надежда. Тяжело переставляя ноги, я  добралась до травы и пробормотала:

— Подожди смерть… Не сегодня.

Длинные кончики моих ушей все еще безжизненно висят. Влаги в них не больше, чем в остальном теле, но слабеют первыми, потому, что кожа тонкая и мяса внутри почти нет.

— Пить. Нужно срочно попить, — пролепетала я и,  доковыляв до ближайшей тени, я села под дерево и раскинула ноги.

Но сделала это неуклюже и ветка соседнего куста противно царапнула плечо, выступила густая сукровица и тут же схватилась корочкой. Я безразлично посмотрела на рану.

Голова снова закружилась, пришлось вцепиться пальцами в траву, чтоб удержаться сидя. Из нее брызнул зеленоватый сок с сильным мятным запахом. Когда попал на ссадины на ладонях, их сильно запекло. Я измотано опустила взгляд, наблюдая, как пузырится сукровица.

Когда жжение прекратилось, я с изумлением обнаружила здоровую серую кожу без единой царапины.

— Ну и дела, — прошептала я и уставилась на ладонт. – Чудо-трава, природная магия.

Наверху хрустнуло. Я подняла голову, но успела заметить лишь черный силуэт и ветку, усыпанную крупными плодами, которая стремительно полетела вниз.

Надо было сгруппироваться, подвинуться, но я лишь подтянула колени, а ветка пронеслась  справа, задев уголок уха.

— Проклятая деревяшка. Нашла, куда падать… – произнесла я пересохшими губами.

Коряга замерла у правого бедра, а я с изумлением уставилась на нее, в тайне надеясь, что это не мираж. На секунду закралось подозрение — вдруг плоды несъедобные. Но пальцы сами потянулись к пище.

Сорвав плод, я наслаждением впилась в сочную мякоть и поглощала плоды, пока на ветке не остались одни черешки. В животе довольно булькнуло, уши потеплели и поднялись.

— Не умру, – прошептала я в пустыню все еще хриплым голосом. – Слышишь, ящерка? Не сегодня.

У меня хватило смелости сорвать пучок чудесной травы и натереться, пока раны не воспалились. Кожу запекло, когда все порезы вспенились, я откинулась на ствол и замерла в ожидании. Жжение проникло в самую глубь, словно крошечные жуки вгрызаются в тело.  Чтобы не потерять сознание, я попыталась думать об исцелении, о полезности травки, хоть и жгучей до дурноты, и молча терпела с каменным лицом.

Боль отступила неожиданно и полностью. Сукровица исчезла, раны затянулись, даже шрамов не осталось.

Как только телесная боль отступила, в черепе загудело. Я тряхнула головой, пытаясь освободиться, но шум лишь усилился. Миллионы голосов зашептали на разных языках, галдя и пытаясь перебить друг друга.

Я зажала уши ладонями и закричала:

— Оставьте меня в покое!

Рой моментально затих. Я замерла в ожидании новой волны, но, мысли будто поняли, кто тут хозяин, разбежались и тихонько выглядывают из-за углов.

Повисла тишина.

Из глубины сознания поднялась мысль, настолько огромная, что я съежилась. Она уставилась пустыми бездонными глазами и зашагала вперед. Даже слышно стук каблуков, а может это просто пульсирует в висках кровь.

Мысль царственно подошла и поклонилась.

— «Кто я», — представилась она.

Во рту пересохло, теперь уже от нервов.

— Кто я? – механически повторила я и опустила руки в траву.

Мысль зловеще захохотала и растворилась в пустом сознании.

По небу плывут реденькие облака, солнце беззаботно сияет. Ветерок играет с кронами деревьев и шелестит листвой. Мир такой, как прежде, и просуществует еще миллионы лет. Ничего не изменилось кроме одного – я не помню этого «прежде».

Я с силой потерла лоб, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, но в голове пусто, разве что муха не летает по кругу.  

— Может все сон? – спросила я себя. — Во сне всегда не помнишь, как уснул.

Ожидала, что величественная мысль снова поднимется из неведомых глубин, но та предательски молчит.

Снова потерев лоб, я проговорила быстро:

— Нет. Боль была вполне реальной, такое не спутать. Имя! У меня должно быть имя! Все плохо, все очень плохо!

В районе солнечного сплетения  ухнуло, будто оборвался подвесной мост, по телу прокатилась волна паники. Я подскочила, едва не стукнувшись о ветку, и в ужасе кинулась в глубину рощи.

Несколько раз чуть не осталась без глаз из-за кривых веток. Еловые колючки ободрали кожу, листья налипли на лоб и плечи. От чумного бега в затылке потеплело, даже нагрелись уши. На пути выскочил раскидистый куст с блестящими от сока шипами. Когда попыталась обогнуть его  слева, споткнулась о пень и рухнула  в заросли.

Колючки оставили неглубокие, но длинные порезы. Я взвыла от досады, но падение в терновник немного отрезвило. Поднявшись, я встала рядом с кустом, чтобы осмотреть на наличие яда.

— Вырос, бестолочь! – процедила я, будто пень может понять.

Пень, естественно не ответил, стоит себе у куста, качает грибочками на тонких ножках. Зато куст цветет и благоухает, призывно раскрыв бутоны. Над ними гудят пчелы, от чего куст кажется неведомым зверем.

Поняв, что яда в нем нет, я осмотрела царапины. Они оказались не глубокими и заживут без магической травы. Но все же пришлось минуту стоять без движений и глубоко дышать, приводя мысли в порядок и заставляя сердце биться ровно.

— Хорошо, — попыталась рассуждать я, — мне не известно имя, откуда и куда направлялась. Но я жива, могу связно думать и изъясняться. Какая-то тварь дала мне по голове и бросила погибать в пустыне. Не с неба же я свалилась. Но потеря памяти не бывает вечной. Скоро вернется. Непременно должна вернуться.

Наивные выводы немного меня успокоили, но в груди заворочались смесь обиды и гнева. Я сдавленно зарычала и двинулась сквозь заросли в поисках разумной жизни.

Мысли потекли  пустые и безответные, похожие на разбавленный кисель. Безмолвная тревога притаилась в районе груди и время от времени напоминает о себе короткими спазмами.

Я понимала, произошло что-то нехорошее. Возможно, сама натворила что-то ужасное – съела чей-то обед или пришла на прием в одинаковом наряде с какой-нибудь королевой.  Но за это не убивают. Или убивают?

В ветках пискнула синица. Вспорхнув с ветки, она села мне на плечо и залилась звонкой трелью. Я с удивлением покосилась на бесстрашное создание. Птичка перестала петь и развернулась пестрым боком. Глаз-бусинка внимательно уставился  на меня.

Я поднесла палец к пушистому брюшку, осторожно прикоснулась. На ощупь перышки мягкие, как высококлассный шелк. Птичка встрепенулась, растопырила крылышки, но не улетела.

— Привет, козявка, — прошептала я в пернатую голову. — Не боишься?

Птичка повернулась, посмотрела другим глазом, будто поняла. Затем чирикнула и упорхнула к сородичам.

Я вздохнула, в голове проплыли странные мысли о небе, полетах и бескрайних просторах, даже подумала, что из меня бы получилась отличная птаха. Тогда бы точно не попала в эту нелепую передрягу. Просыпаешься, чистишь перья и отправляешься ловить жуков, чирикать хором и гадить с веток. Если не нравится – лети в другое место, где небо выше, трава зеленее и жуки жирнее.

Под ногами похрустывают ветки, приходится ступать осторожно, иначе напугаю местное зверье или еще кого-нибудь. В лесу обитают такие твари, которых лучше не встречать.

Вверху тихо шелестит листва, тень от нее настолько густая, что полностью накрывает нижний ярус. Из-под зеленых кочек время от времени выпрыгивают любопытные белки, смешно растопыривают лапы, шевеля рыжими носами.

Я покосилась на них и произнесла, стараясь заставить голову работать в нужном направлении.

— Итак, — проговорила я. — Помню названия зверей и растений, но не помню ничего о себе. Это странно. Я думала, если память отшибает, то полностью.

Густая поросль кончилась, вместо нее пошли аккуратные кустики с прозрачными зелеными шариками. Сразу видно, кто-то нарочно высадил, то ли для красоты, то ли  для удобства сбора ягод. Я на ходу сорвала горсть и отправила в рот. Круглые шарики с треском лопнули на зубах, расплескивая горький вяжущий сок.

Я скривилась, терпкий вкус высушил язык, пришлось выплюнуть.

Через несколько шагов выбралась на хорошо утоптанную тропу. Из дальних зарослей донеслось фырканье и сопение. Медленно подкравшись к обочине, я раздвинула ветки.

За кустом в середине полянки скачет енот вокруг огромного ореха, коготки царапают скорлупу, пытаясь расколоть. Орех катается по траве и разваливаться не торопится. На шорох енот обернулся, шерсть вздыбилась, глаза испуганно уставились на меня.

— Может, тебя надо изловить и съесть? – поинтересовалась я.

Енот словно понял, уши прижались, он сжал коготками орех и испугано присел на задних лапках. Когда представила, что придется гоняться за ним, подманивать, возиться, уши мои уныло повисли.

— Радуйся, звереныш, — сказала я. – Мне идти надо.

Я отпустила ветки и отошла, а из зарослей донесся топот убегающих лап.

Тропа вновь двинулась навстречу. Ноги по щиколотку утопают в пыли и противно чешутся, но под рыхлым слоем чувствуется утоптанная земля. Такое бывает после суховеев, видимо, надувает со стороны пустыни.

Деревья редеют, кто-то явно позаботился о том, чтобы по тропе можно было свободно передвигаться даже ночью. По обочинам воткнуты палки с намотанными на концы тряпками. От ткани идет резкий маслянистый запах.

У старых деревьев ветки толстые, их подперли деревяшками. А деревца помоложе сами торчат, как веники. Видно — умелые руки любовно обрезали ветки, чтоб те скорее достигли плодоносного возраста, окопали.

Уверенности у меня прибавилось. Жители, которые, бережно заботятся о кустах, непременно должны быть добродушными. И уж конечно, окажут посильную помощь потерявшейся путнице.

Тропа стала шире, деревья ниже, трава превратилась в кудрявый спорыш.  Наконец, роща кончилась, и передо мной открылось пшеничное поле. Высокие колосья с приятным шорохом шумят на ветру и клонят золотистые головы. Я провела рукой по желтому ковру и облегченно выдохнула – землю возделывают, значит помощь близко.

Пришлось оставить спасительную тень и двинуться сквозь пшеницу. В прокаленном мареве пахнет соломой, в зарослях стрекочет то ли кузнечик, то ли еще кто-то. Воздух тяжелый и солнце палит, но душа ликует.

Через каждые три шага холмики кротовых нор, слишком больших для обычных кротов. Приходится перепрыгивать, пока под ногами шмыгают  разжиревшие мыши.

Впереди замаячили коренастые фигуры мужчин и женщин, я подошла ближе и присмотрелась.

Те, что впереди — орудуют косами. Лезвия срезают тонкие стебли, оставляя у земли невысокие черенки. Другие следуют за ними на почтительном расстоянии, укладывают пшеницу аккуратными рядам и вяжут в снопы.

— Точно, — прошептала я. —  Как и думала. Фермеры. Добродушные фермеры.

Вскинув ладони в приветственном жесте, я направилась к ним.

Первой мое приближение заметила толстая баба с пучком соломы в кулаке. Она приглядывалась и щурилась, пока я прыгала через кротовые норы. В конце концов, баба бросила солому и приложила ладонь козырьком ко лбу. Глаза медленно округлились, она подхватила подол юбки и истошно заорала:

— Эльфы! Чертовы эльфы вернулись!

Потом резко развернулась и бросилась убегать  через выкошенное поле.

Я уронила руки и застыла в глубокой растерянности, оттопырив уши. Горячий ветер тем временем буквально скребет кожу, треплет волосы, в лицо летят остатки сломы.

— Мне… мне помощь нужна, — пробормотала я изумленно.

И тут же поняла, как глупо это прозвучало.

Работяги на секунду замерли в замахе, приглядываясь ко мне. Лица хмурые и настороженные.  Женщины еще секунду смотрели на меня, потом с поросячьим визгом крутанулись и кинулись вслед за первой, а мужчины хором взревели и ринулись на меня.

У меня мелькнула запоздалая мысль — надо бежать обратно в рощу, а не стоять истуканом посреди поля. Но ноги словно приросли к земле, а я выпучила глаза, наблюдая, как приближается толпа разъяренных мужиков. Когда, наконец, смогла шевелиться, фермеры окружили меня плотным кольцом и наставили острия кос прямо в живот.

Я мысленно выругалась. Ну конечно, только мне могло прийти в голову, что фермеры раскроют объятия непонятно кому. Рожи перекошенные, носы картошками — такими только малышей пугать.

Делать нечего, пришлось поднять руки над головой.

— Я с миром, — сказала как можно дружелюбней. — Я вам не враг.

Рыжий мужик со шрамом на щеке замахнулся косой и оскалил гнилые зубы.

— Заткнись, мерзкая тварь! – проревел он басом. — Не враг, ишь ты! Незамеченной решила пройти? Ничего, Старейшина решит, что с тобой делать.

Он выставил лезвие перед собой и медленно обошел, не сводя с меня злого взгляда. Остальные замерли с поднятыми косами. Пока я таращилась на фермеров, мужик прошмыгнул за спину и скрутил мне руки колючей веревкой, при этом умудрился удерживать черенок косы. Затем бесцеремонно толкнул в спину и проорал:

— В деревню её, под замок!

Я зажмурилась. Перед глазами поплыли цветные круги, в ушах зазвенело. Самое время взмолиться каким-нибудь богам. Но, как назло, ни одного не помню.

Когда открыла глаза, почему-то стало еще страшней. Вокруг угрюмые фермеры со сверкающими косами и растворяться, как дурной сон не намеренны.

В животе похолодело. Мужики сверлят меня глазами и качают остриями над землей. Если с размаху кто-нибудь из них ударит – голова с плеч.

Я нерешительно шагнула, но споткнулась о сухой корень. Однако ноги резко поджались и аккуратно спружинили, будто обладают собственным разумом, не дав мне позорно грохнуться. Я выпрямилась и с изумлением опустила взгляд на стопы.

Мужик гаркнул прямо в ухо:

— Шевелись, тварь!

Мое самообладание пошатнулось, даже в голову не приходило, что фермеры могут на меня накинуться. Ох, нельзя выдавать страха, нельзя. И уши прижимать тоже нельзя, а очень хочется.  

Я нервно сглотнула, проталкивая комок в горле, когда рыжий поднес лезвие к самому носу.

— Ну, пошла! Тебе два раза повторять надо? – заорал он в нетерпении.

Я подчинилась.

Пока шли, незаметно рассматривала фермеров. Кожа  бронзовая от солнца, могучие тела закрыты рубахами. Бороды настолько длинные, что можно заплетать. В глазах чернота, смотрят враждебно, будто я что-то украла. Рыжего слушают – значит, главный.

Руки у меня быстро затекли в неестественном положении. Попробовала растянуть узел, но сухая веревка лишь сильнее впилась в кожу, и я в бессилии закусила губу. И все же, пытаясь выглядеть бесстрашной, я выпрямила спину, а голову подняла. Рыжий это заметил и больно ткнул мне черенком в плечо.

— Не выделывайся, эльф, — сказал он и поскреб пальцами подбородок. — Старейшина быстро собьет с тебя спесь.

Клочки смелости моментально испарились.

— За что? – вырвалось у меня.

Мужик не ответил, только многозначительно гыкнул, губы расползлись в ухмылке, обнажив гнилые зубы. Я отвела взгляд, чтобы не видеть мерзкой рожи.

Мы пересекли поле и вошли в деревню. В нос ударил запах тухлятины и  навоза. Я скривилась, щеки сами надулись, стараясь сдержать дурноту, а рыжий снова толкнул в бок и указал на дорогу.

В моей груди закипело, страх перемешался с гневом, и я прошипела:

— Чтоб  тебе провалиться! Не обязательно все время тыкать. Можно и словами.

Фермер трубно высморкался, лезвие его косы пролетело над головой, я еле успела уклониться, чтобы уберечь уши.

— Словами будешь со своими болтать, — бросил он, и тут же злорадно улыбнулся. – Хотя нет. Скорее всего, тебя прибьют сегодня.

Пока мужик вытирался рукавом, я огляделась. С десяток деревянных домов выстроены по кругу и обнесены частоколом. В середине  высокий терем с длинным крыльцом и резными колоннами. Двор похож на гигантское грязевое поле, в середине которого две глубокие колеи тянутся мимо ряда корыт и теряются где-то за домами. Вместе с поросятами в луже кувыркаются дети, такие похожие, что не отличить, кто есть кто.

Из-за телеги с сеном вывернула та самая баба, которая подняла шум. За ней уверенно шагают две дородные девки с полными корзинами. Из плетенок тянет кислыми плодами и гнилым мясом. У меня в носу засвербело, я с трудом сдержала чих.

Тетки  решительно приблизились. Баба злобно оскалилась и запыхтела. От постоянного солнца и ветра лицо толстухи покрылось паутиной морщин, щеки обвисли и сотрясаются как обезвоженные уши.

Она уперла руки в бока.

— Вы когда-нибудь видели что-нибудь более мерзкое? – бросила она подругам через плечо.

Мое сердце застучало, как безумное, уши дрогнули, но я проговорила, скривив губы:

— Ты себя вообще видела? Я грязная и не одетая. Но точно не мерзкая. Если бы не веревки, не косы, нацеленные в живот – задушила бы собственными руками.

Девки глупо захихикали, подставляя бабе корзины с тухлостями.

— Что-о? – только и смогла выдохнуть бабка.

Ее щеки надулись, как у жабы в летнюю ночь, глаза выпучились. Она выхватила из кучи красный блестящий плод и запустила мне в лицо.

Я сама не поняла, как успела увернуться, колени резко согнулись, спина выгнулась и на секунду я застыла параллельно земле. Потом мышцы во всем теле сократились, и меня моментально выпрямило, как ивовый прут.

Я с трудом сдержала победную улыбку, зато баба побелела от злости и завопила:

— Ах ты тварь! Ловкая значит? А если так?

Она обернулась к подругам и подхватила подол юбки.

— Ну-ка, девочки, — прокричала  она, — покажем эльфийской заразе, кто здесь главный! Хватайте помидоры!

Девки заржали, будто только и ждали, когда тетка даст команду, и обрушили на меня поток тухлятины.

Затылок моментально потеплел. Прежде чем успела что-то осознать, мое тело изогнулось, корпус отклонился назад и быстро завертелась, избегая унизительных встреч с помидорами. Я крутилась и проявляла чудеса гибкости, краем глаза замечая, как мужики и бабы таращатся с открытыми ртами, даже дети побросали поросят и выглядывают из-за юбок.

Рыжий вскинул широкую ладонь, и обстрел моментально прекратился.

— Довольно! Ведите в темницу. Макар! – гаркнул он и обернулся к коренастому мужику в красной рубахе. — Иди к старейшине. Скажи,  мы поймали эльфа-шпиона.

Мужик с бородой до груди бесцеремонно толкнул меня и повел к низенькому сараю, двери которого нараспашку, будто специально ждали весь день. Из прохода тянет затхлой сыростью и старой картошкой.

Мы спустились по скрипучим ступенькам в небольшое темное помещение. По глазам прокатилась желтоватая волна, через секунду проступили мельчайшие детали, как если бы кто-то включил свет.

Нет. Лучше.

От солнечного света получается масса бликов, а тут предельная четкость и глубина. В моей груди затрепетало. С ночным зрением можно попытаться сбежать, когда деревня уснет. Правда, пока не знаю как.  

Стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, я задержала дыхание и украдкой глянула на стражников. Те нелепо щурятся, вглядываясь в сумрак подвала, и держат косы наготове.  Можно рвануться сейчас, но выход сторожат несколько фермеров. Придется ждать.

Мужик указал в конец подвала, который полностью занят клеткой с прутьями толщиной в руку.

— Туда, — приказал он.

Я угрюмо опустила голову и подошла к решетке. Лязгнул засов, двери камеры распахнулись и меня с силой толкнули внутрь. Чтобы не упасть, пришлось снова успеть перескочить с ноги на ногу и спружинить.

— Да чтоб вас! – процедила я едва слышно и угрюмо покосилась через плечо на мужика.

Послышались грохот замка, топот на лестнице и стук двери. Через секунду в подвале затихло. Руки развязать мне никто не потрудился, так оставили со стянутыми локтями.

Камера с земляным полом и решетчатым окошком под  потолком моментально навеяла тоску и уныние. Чтобы хоть как-то отвлечься от хандры я стала разглядывать помещение. Фермеры потрудились укрепить стены подвала деревянными балками – весной наверняка подтапливает. На них полки с глиняными кадушками, в основном пустые, иначе учуяла бы. Лишь в одном остатки какой-то кислятины. Пол завален мешками с картошкой. Мыши постарались на славу – снизу ткань вся в дырах. Трухлявая лестница без перил, ощущение, что она выходит прямо из земли и заканчивается на выходе.

От сырости и примесей мышиной жизни в носу противно защекотало. Сквозь основной запах проступили более тонкие, едва уловимые ароматы. Я закрыла глаза. В голове одна за другой проступили картинки. Вот упитанная женщина тащит в подвал набитый  мешок, затем какой-то мальчишка сидит между перекладинами, видимо прячется от кого-то, потом молодая парочка предается утехам втайне от посторонних глаз…

Образы родились прямо из воздуха, показывая все, что здесь происходило. Я потрясла головой, сбрасывая остатки бесполезных видений. Чтобы сберечь силы, опустилась на сырой пол и уперлась спиной о стену. В голове осталась единственная мысль — за что?

Из-за неё в груди медленно заклокотало и горячая волна поползла вверх. Когда достигла головы, перед глазами вспыхнули желтые и сиреневые круги, а уши запылали, будто их намазали перцем.

— Уродливые гады! – прошипела я. — Я же ничего не сделала. Ничего! Каким-то эльфом назвали. Отлично. Значит я  эльф, которого ненавидит вся деревня.

Мне стало до того обидно, что даже всхлипнула. Чтобы  совсем не раскиснуть, несколько секунд таращилась в пол и старалась ни о чем не думать. Получалось плохо – мысли в полупустой голове двигаются, как важные гуси.

Я перевела взгляд на решетку. Прутья толстые, за сто лет не распилишь. От них идут странные волны, от которых тело постепенно становится мягким и безвольным. Едва уловимый приторно-горький запах растекается по подвалу, мягко лезет в нос и заполняет легкие.

Мысли противоречиво раздвоились: с одной стороны захотелось бежать подальше, с другой – поддаться усыпляющему аромату, расслабится и навечно уснуть, забыв о заботах.

Железо.

Крепко же меня ударили, если забыла, как пахнет проклятый металл. Я пригляделась. Прутья светятся красноватым, широкие волны медленно ползают по подвалу и колыхают воздух. Вот он, тот самый ализариновый цвет, который туманит ум, сковывает волю и ослабляет тело.

В попытке избавиться от сладковатого дурмана я резко выдохнула через нос и, поглядев, на всякий случай,  по сторонам, я пробормотала:

— Я выжила под солнцем. Глупо будет погибнуть в плену у полоумных дикарей. Давай, давай, голова, думай.  Раз не убили, значит будут допрашивать. Что говорить? Если сказать правду — прикончат.  

Рой мыслей, как назло неподвижно замер и тихо наблюдает за бессильными попытками найти спасение.

Едва додумала, как за дверью послышались легкие шаги, я растопырила уши и вслушалась, шевеля острыми кончиками. По ним прокатилась легкая дрожь, кожа покрылась мурашками.

Дверь тихонько отворилась, на ступеньки опустилась маленькая ножка в сапоге, затем показалось хрупкое тельце. Маленькая девочка с золотистыми косичками прокралась вниз и замерла у стены, засунув в рот пальцы. Огромные голубые глаза с интересом уставились на меня.

Мы несколько секунд таращились друг на друга. Она не проявляла агрессии, и я решила поговорить — дети должны быть сговорчивей взрослых.

— Привет, малявочка, — сказала я тихо. —  Тебя как зовут?

Голос прозвучал глубоко и вкрадчиво, я сама не ожидала. Девочка почему-то вздрогнула и высунула пальцы изо рта. Затем резко развернулась и, спотыкаясь, кинулась вверх по ступенькам.

Я крикнула:

— Подожди! Не убегай!

Но малышка уже выскочила на улицу. Послышался удаляющийся топот маленьких ножек и гусиный гогот.

Дверь осталась открытой, сквозь решетку видно небо и кусочек деревянной крыши. Вздохнув, я снова уткнулась затылком в обшарпанную стену.  

От холодной поверхности веет старостью и тоской. Наверное, она перевидала множество безнадежных пленников, которые уходили отсюда в последний путь. Себя стало тоже жалко, в глазах опять помокрело. Захотелось, чтобы пришел кто-то большой и сильный, наказал всех плохих и спас из этого проклятого места.

У входа вновь послышались шаги, на этот раз тяжелые и уверенные, в подвал потянуло сильным запахом сандала и курительных трав. Я точно знаю, такие ароматы используют для вызова духов и окуривания помещений.

Чутье опасливо пискнуло и свернулось  калачиком в районе пяток, уловив душок магии. Я попыталась вспомнить богов, которые карают врагов, с раскалыванием небес и молниями из туч. Но в голове чисто, как у новорожденной, только мухи не хватает, чтоб летала от уха до уха.

Тяжелый сапог тем временем ступил на лестницу, старые доски скрипнули и прогнулись. Спустя пару мгновений закутанная в цветные одеяния фигура спустилась в подвал, демонстративно задирая голову, и остановилась у стены. Лицо костлявое, скулы острые, как у покойника, черные глазки впились в меня, изучая сантиметр за сантиметром.

Несколько секунд его взгляд змеёй ползал по моему телу, останавливаясь то на груди, то на неприкрытой талии. Затем главный, а это непременно главный, хмыкнул и скривился в непонятной ухмылке.

За ним по ступенькам сбежал невысокий плюгавенький мужичок и остановился у тощего. Взгляд заискивающий, козлиная борода на треугольном лице  растрепалась, как метелка.  Из-под жилетки выглядывает красная рубаха поверх штанов.

Плюгавый  подскочил к решетке, по-лисьи зыркнул на меня, теребя в руках нитку с деревянными бусами, и отпрыгнул обратно.

— Ей-ей, эльфийка, как пить дать, — проговорил он скрипучим голосом. — Серая-серая. Почему она серая, господин?

Он подхватил подол одежды,  потянул к подбородку, гнусаво сопя в длинный нос, и заискивающе уставился на тощего.

Тощий сдержанно прокашлялся и сделал несколько шагов в мою сторону. По моему телу прокатилась волна мурашек, но, чтобы сохранить достоинство, я громко задышала, пытаясь заменить страх гневом.

Пока скелет мерил меня оценивающим взглядом, я поднялась.  Замерев у стены, я разглядывала его в ответ и думала, что совсем не похожа на местных. Все они крупные, мускулистые, кроме этого тощего. Ушей почти не видно. Не уши, а культи, кожа желтая, морщинистая, как перезрелое яблоко. То, что я эльф, уже выяснила. Но ясности от этого мало.

Тощий благоразумно остановился в метре от клетки и накинул себе на локоть край длинного рукава.

— Так-так, что тут у нас, — протянул он бархатным голосом.

Я напряглась, от его слов уши едва не прижались к голове, с трудом удалось удержать их в вертикальном положении. Он прищурил левый глаз и вытянул подбородок. Нос заострился, голова стала похожа на орлиную.

— Хм, серая, но красивая, — проговорил он нараспев. — Откуда вы беретесь? Раньше только  светлые донимали, теперь еще желтоглазые. Лазутчица?

В животе екнуло, как если бы он все-таки ткнул в него палкой. Меня передернуло, и по спине в очередной раз побежали крупные мурашки.

Покосившись на прутья решетки, я отодвинулась. Память о железе лежит где-то в глубине сознания, где хранятся самые древние инстинкты. Можно забыть, кто ты и откуда, но красноватое сияние, которое приносит боль и забвение, запоминается навсегда.

Тем временам маленькие глазки тощего разглядывали меня с подозрительным интересом. Я скривила губы, представив на секунду, какие мысли приходят в остроносую голову, видя перед собой полуголую эльфийку. Затем проговорила осторожно:

— Зависит от того, что меня ждет.

Тощий приподнял орлиную бровь, по лицу медленно поползла хищная улыбка, он глухо засмеялся, а плюгавенький подпрыгнул на месте, физиономия сморщилась, он захихикал. Эти двое хохотали, наверное, вечность. Затем тощий  взмахнул ладонью и резко замолчал. Плюгавый моментально затих, согнувшись с заискивающей улыбкой.

Тощий прочистил горло и демонстративно вытянулся.

— Не в твоем положении торговаться, серая, — проговорил он серьезно. — Допустим, все-таки ты лазутчица.

Я сдунула со лба серебристую прядь и спросила:

— И что?

Тощий прищурился, сухие пальцы скользнули по гладко выбритому подбородку.

— И то. Будем допрашивать. С пристрастием, — пообещал он.

При этом странно ухмыльнулся, в глазах полыхнул нездоровый огонёк. Я невольно поёжилась — что-то отталкивающее есть в этом долговязом персонаже с колючим взглядом.

— Да пожалуйста, — проговорила я, усиленно вытягивая уши, хотя внутри все сжалось. — Пытками ничего не добиться.

— Ты права, — хмыкнул тощий, задумчиво вытянув губы. — Как-то три дня мучили молодого эльфа – хотя бы звук издал. Так и помер молча. Умеете вы терпеть.

Страх и бешенство заклокотали в груди. С большим трудом мне удалось унять дрожь в коленях. Я подняла на него взгляд, показалось, тощий побледнел, но через секунду его лицо вновь приобрело хозяйское выражение.

— Рядом с тобой даже блоха покажется героем, — проговорила я медленно и подумала, что теперь мне точно конец.

Тощий шагнул к решетке и злобно прищурился, его щеки покрылись красными пятнами.

— Не забывайся, эльфийка, — процедил он. — Я могу убить тебя прямо здесь.

Он отвернул пальцами край накидки и показал огромный зеленый камень, ограненный черным металлом. Пальцы коснулись блестящей поверхности, подвеска сверкнула и  зашипела.

Самое время замолчать и проявить смирение, но меня уже понесло.

— Так чего ждешь? – сказала я с вызовом. — Давай, убей и закончим. Все равно я тебе ничего не скажу.

А про себя добавила, что говорить мне, особо, не чего.

Тощий с достоинством завернулся в одежду, поправляя складки на груди, и пожал плечами.

— Я бы с удовольствием, — проговорил он, не забыв еще раз скользнуть неприятным взглядом по неприкрытым частям моей фигуры. — Но народ не поймет. Не могу же я лишить развлечения изголодавшуюся по зрелищам толпу.

Глаза тощего выжидающе вперились в меня. Взгляд хищный, лицо в морщинах, на голове одуванчиком торчит редкая седина.

Я уставилась вниз, делая вид, что разглядываю куски глины на полу. Тощий мог бы расправиться со мной в один момент. Оба понимаем – ему нет дела до народных увеселений. Власть удерживает другим способом, значит, надеется что-нибудь выведать.

Мысленно я вознесла молитву неизвестным богам, надеясь, что они и дальше меня не оставят. Затем снова подняла глаза и в упор посмотрела на тощего.

— Могу я узнать, с кем говорю? – спросила я, покосившись на карлика за его спиной.

Нос прихвостня широкий, глаза сально блестят из-под кустистых бровей, губы кривятся в мерзкой улыбочке. Кожа неестественно желтая, наверное, болеет. А вообще, уродцы обычно умирают в раннем детстве.

Тощий хищно улыбнулся, обнажив белоснежный клык, все больше походя на живого скелета.  Видимо, он единственный в деревне, у кого зубы не проела гниль. От зеленого амулета пахнет примитивной магией. Но ее достаточно, чтобы пришибить меня прямо тут.

Он наклонил голову и вздернул нос.

— Проквас, – обратился он к прихвостню, не сводя с меня взгляд, — объясни нашей удивительной пленнице, с кем  говорит.

Плюгавенький встрепенулся и подскочил к железной решетке. Рот кривится в ехидной  ухмылке, зрачки расширились, все  мысли отражаются на лице карлика, от них становится совсем дурно.

— Ей-ей, мерзкое отродье, — проговорил он скрипучим голосом. — Трепещи, серая! Перед тобой Старейшина Последнего рубежа.

—  Рубежа перед чем? – спросила я и глянула на потолочную грязь. Кто-то ловкий умудрился оставить след сапога на побелке.

Плюгавый плюнул себе под ноги.

— Будто ты, ей-ей, не знаешь, – огрызнулся он. — Последний рубеж перед вашим, будь он трижды сожжен, лесом!

В голове стало гулко, как в улье, мысли хаотично понеслись в разные стороны.  Нашим лесом? Нашим – значит, эльфийским? Сердце чуть не выпрыгнуло из груди от волнения. Стараясь не выдавать возбуждения, я подняла подбородок и выпрямила спину.  

— Знаю, — проговорила я сдержано. — Хотела, чтоб сам признал.

Проквас обиженно завизжал и прыгнул обратно к Старейшине. Тот погладил его по голове, как ручного волка и указал назад. Коротышка шмыгнул за спину, его щека прижалась к подолу тощего, он довольно выглянул из-за ног.

Брови Старейшины сдвинулись, по центру лба пролегла глубокая морщина. Так он возвышался, казалось, вечность. У меня уже спина устала стоять по струнке.

Наконец, тощий снисходительно улыбнулся. Щеки втянулись, он стал еще больше похож на скелет, я поежилась, но взгляд выдержала. Зеленая стекляшка под его одеяниями сверкнула, ее стало видно даже сквозь ткань. Я сделала вид, что не заметила, хотя во рту пересохло.

— Дерзкая желтоглазая, — спокойно проговорил Старейшина. — Продолжай в том же духе. Хотел пожалеть тебя, да, видно, поспешил с выводами. Ты не похожа на эльфов, которых видел прежде. Даже закралась мысль, что можно было бы.…  Хм, не важно.

Он выдержал многозначительную паузу и довольно облизнулся.

— Знай, блудница, — продолжил он, — тебя вытащат на площадь и будут пытать каленым железом. Надеюсь, будешь вопить и корчится в нестерпимых муках. А когда обессилишь – лично отсеку тебе уши и повешу на шею в качестве трофея. Потом тебя разрежут на кусочки и скормят собакам.

С этими словами он резко развернулся, мантия всколыхнулась и пошла крупными волнами. Тощий затопал по ступенькам и скрылся в проходе в сопровождении прихвостня.

Я обессилено опустилась на колени и уронила голову. Демонстрировать смелость совсем не то, что ее испытывать. Связанные за спиной руки свело от напряжения, плечи болят, словно меня вместо мулов запрягали.

— Он отрежет мне уши… – прошептала я.

Сердце ударилось о грудную клетку и зашлось в бешеном ритме, когда представила, как меня волокут на середину площади, привязывают к столбу и безжалостно прижигают каленым железом. Народ вокруг довольно улюлюкает, требует, чтобы жертва вопила диким голосом.

И не каленого было бы достаточно. От одной  мысли об ализариновом металле кожа покрывается мурашками размером с горошину.

Из глаз потекло горячее. Мокрая дорожка проползла по носу и повисла тяжелой каплей на кончике. Я горько всхлипнула и вытерлась о плечо, оставив на коже грязные разводы от пыли.

Несколько минут я просто сидела и ревела, как самое никчемное существо в мире. Потом, видимо, влага кончилась, осталось только шмыганье носом. В конце концов, это тоже надоело. В районе солнечного сплетения вспыхнуло и в порыве гнева я ударила коленкой пол.  В стороны разлетелись мелкие комочки глины.

— Сбегу, — произнесла я твердо.

Внимательно оглядев камеру, поняла — самостоятельно выбраться из-за железной решетки не получится. Даже ключ не смогу взять – наверняка ализариновый. Разве что выломать ненавистные прутья чем-то тяжелым…

Скрипнула лестница, я подняла голову и откинула со лба грязную прядь. На ступеньке стоит та же девочка с золотыми косичками и прижимает к груди тряпичную куклу.

Я замерла. В первый раз детеныша напугал даже звук моего голоса.

Девочка спустилась на пол и осторожно подошла к решетке. Только сейчас заметила ее неестественную худобу. Щеки впали, скулы острые. Из широкого выреза торчат ключицы, такие тонкие, что даже я переломлю одним пальцем. На ножках-палочках безразмерные кожаные сапоги. Только огромные живые глаза наблюдают с неприкрытым интересом.

Девочка поежилась и сильнее сжала куклу.

— Мама говорит ты эльф, — проговорила она тонким голоском.

Малышка решилась подойти еще ближе.  Переминается с ноги на ногу, робко жмется, и все ближе подбирается к решетке. Я сотню раз пожалела, что связаны руки. Не побоялась бы ализариновой дряни. Обожглась бы, но шанс выбраться этого стоит.

На всякий случай, я потянула локти в сторону, но сухие веревки сильнее врезались в кожу. Досадно выдохнув, я проворковала, стараясь быть ласковой, насколько умею:

— Наверное, твоя мама права. Что еще она говорит?

Девочка опустила глаза и проговорила тихо:

—  Что вы ненавидите людей. Если  не буду слушаться, то придут злые эльфы, утащат в свое логово и заживо съедят.

Она замерла. Я задумалась — сама только что окольными путями выяснила, какое имею отношение к эльфам. Откуда мне знать, злые мы или нет, и как поступаем с человеческими детьми. Мой маленький опыт подсказывает, что к людям вряд ли питаем глубокую привязанность.

— А ты слушаешься? – спросила я

Она неуверенно кивнула, я продолжила:

— Тогда тебе нечего бояться.

Я решила выведать о своем народе, пока она не поняла, что слишком много болтает. Взрослые агрессивны, а этот золотой одуванчик даже милый. Ресницы пушистые, глаза блестят. Если бы не широкий подбородок и короткие уши – могла бы за эльфенка сойти.

Приподняв затекшее колено, я спросила:

— Значит, в лесу живут эльфы?

Девочка задумчиво накрутила косичку на палец и чуть подалась вперед, пристально разглядывая меня.

— Да, — ответила  малышка. — В лесу живут эльфы с длинными, как у тебя, ушами и красивыми лицами. Но это обман, на самом деле они нападают на деревни и забирают самых сильных.

Девочка нахмурилась, в совсем не детском взгляде немой укор и неприкрытая обида. Даже немного совестно стало – дети самые беззащитные у всех живых существ.

Я тряхнула головой, выбрасывая остатки сочувствия, и попыталась сложить четкую картинку. Из слов детеныша выходит, что я лесной монстр с милым личиком. Про личико даже старейшина упоминал. Краду детей и ем на обед.

Представила, как жарю на костре крошечное тельце, отрезаю кусок и кладу в рот. От омерзения  передернуло.

Девочка, осмелела еще больше.

— Мама однажды видела, как отряд эльфов напал на деревню, — проговорила малышка. — Она рассказывала, что лесные демоны налетели, как ураган, поймали брата и еще несколько человек.  Посадили на единорогов, которые скачут, быстрее ветра, и скрылись с ними в лесу.

Девочка замолчала, откровенно разглядывая мои уши. Я почти физически ощутила, как взгляд  ползает по острым кончикам и дернулась от раздражения – чувствую себя товаром на прилавке.

Девочка вздрогнула и отскочила назад. Я поспешила ее успокоить, боясь потерять единственного собеседника и информатора в одном лице.

— Пожалуйста, не бойся, — заверила я. — Ты в безопасности. Видишь, какие толстые решетки?

Малышка смерила недоверчивым взглядом прутья, через несколько секунд ее плечи снова расслабилась. Но больше приближаться не стала.

— Ты знаешь, где хранится ключ от клетки? – спросила я ласково.

Глаза девочки выпучились, пальцы крепче вцепились в куклу, она затаила дыхание.

Я торопливо проговорила:

— Если поможешь, обещаю, тебя никогда  не украдут эльфы.

Про себя поежилась – соврала ребенку и даже глазом не моргнула. С другой стороны – на войне, как на войне. Они ведь притащили меня, безоружную и растрепанную, посадили в клетку и готовят к позорной казни.

Девочка нахмурила лоб, губы надулись. Несколько секунд натужно сопела, наконец, шумно выдохнула.

— Ключ у главного сторожа, — проговорила она тихо, но четко. — Он носит его на поясе и никогда с ним не расстается.

— Тьфу ты пропасть… — прошептала я.

Но девочка услышала и все же отшагнула к лестнице.

— Ты серая, — сказала она вдумчиво.

— Гм.

— Раньше серых не было, – продолжила она. — Только белые, как стены в амбаре.

Я покосилась на нее и сказала, больше для виду потому, что уже поняла – выбраться отсюда без ее помощи не выйдет:

— Может в честь этого, окажешь услугу?  

Девочка вытаращилась еще сильней. Пока она хлопала ресницами, я быстро соображала, согласится ли принести ключ, если ее очень сильно попросить. Даже если получится выбраться из подвала, окажусь в середине деревни у всех на виду. Будет всего несколько секунд, чтобы добежать до поля, пока фермеры схватятся за оружие. Хотя я, определенно, быстрее их.

Вполне достойный шанс.

Я набрала побольше воздуха и подготовилась к длинной проникновенной речи.

— Малявочка, милая… — начала я.

Сверху донеслось громкое ржание, грохот копыт, раздались испуганные крики и звон металла. Из двери потянуло сквозняком, я  принюхалась — легкий  терпковатый запах похож на смесь дерева и гвоздики.

Шум  с улицы усилился. Вопли людей утонули в конском топоте  и металлическом лязге.

Девочка с ужасом замерла перед клеткой, боясь шевельнуться. Маленькие ручки вцепились в куклу так, что побелели костяшки, глаза выпучились и  не мигают.

— Мама! – сдавленно пискнула она.

Малышка метнулась к лестнице, но у самых ступенек остановилась, перепугано уставившись в проход. Потом отступила на несколько шагов и затравленно оглянулась на меня.

Грохот наверху усилился на столько, что в ушах зазвенело.

Я хаотично соображала, что говорить перепуганному ребенку. Обоняние рисует дикие картины. В голове мелькают образы, вижу, как  фермеры падают под блестящими копытами, женщины  прячутся в домах, набегу хватая детей. Наездники яркие и непонятные.

Девочка затряслась, как осиновый лист, голубые глаза заблестели от влаги. Она всхлипнула и метнулась к куче мешков в углу. Дрожащими руками проделала небольшое отверстие и протиснулась внутрь. Затем подтащила  мешок с пола и заткнула проход. Теперь куча выглядит вполне натурально.

Я завистливо посмотрела на неприметную кучу — малышка нашла укрытие, а у меня в распоряжении лишь голые стены, земляной пол и смертоносная решетка.

Стянутые за спиной руки онемели на столько, что совсем перестала их ощущать. Безысходность накатила тяжелой волной и парализовала. Даже встать сил нет.

Я уронила голову и замерла в ожидании неизбежного.

Грохот раздался у самой двери, за ним последовал лязг металла и сдавленный крик. Я невольно повернулась, ожидая увидеть виновников заварухи. Напасть на фермеров могут только совсем отъявленные разбойники.

Воображение успело нарисовать суровых косматых людей, в звериных шкурах, с гигантскими топорами в руках, которыми они рассекают людей, а за сражением, сидя на черной лошади, наблюдает предводитель – угрюмый, с клыками  размером с ладонь. Борода свисает до самого живота, а из-под широких бровей блестят злые глаза…

На порожек ступила нога в высоком сапоге с витиеватыми узорами. Стройная фигура, не касаясь ступеней, пронеслась над лестницей и приземлилась на одно колено.

Внутри меня все взорвалось, сердце бешено заколотилось, точно выскочит из груди, если так и останусь сидеть. Дыхание, как у птички, даже связанные руки задрожали.

— Эльф… — прошептала я. — Эльф во плоти… Какой белый.

Он  выпрямился и быстро огляделся.

От высокой фигуры веет уверенностью и величием, грудь и плечи покрыты ослепительным металлом. Сверкающие мечи зажаты в ладонях, с лезвий срываются багровые капли и впитываются в пол. На лбу узкое кольцо с синим камнем в середине,  длинные волосы настолько белые, еще чуть-чуть и засветятся в полутьме подвала. Из этой копны торчат остроконечные уши, кончики нервно подергиваются.

У меня язык прилип к небу. Хотела крикнуть, но голос пропал, в глотке сжался тугой комок. Я покосилась на решетку — ализариновые потоки от нее превратились в настоящие реки, ползут по темнице, словно змеи, накрывают слабостью и дурнотой.

Нос защекотало терпким запахом вперемешку с железным дымом. Воин расширил глаза, взгляд слепо блуждает по комнате и периодически останавливаясь на крупных  предметах. Даже чуть остановился на куче с мешками, где, не помня себя от ужаса, трясется девочка. Чую, как запах страха поднимается из узких щелей между мешками.

Его взгляд переполз на железную решетку, глаза сощурились. Я поняла –  он и правда не видит.

Внутри все сжалось, я снова попыталась крикнуть, но получилось лишь проплямкать губами. Оцепенение усилилось, тело потяжелело, меня против воли стало прижимать к полу, захотелось уткнуться лицом в сырую глину и забыться.

Воин отвернулся, согнул колени, готовясь к мощному прыжку, и бросил контрольный взгляд на мою камеру. Брови взлетели на лоб. Синие, как глубокое море глаза, изумленно расширились. Он развернулся на месте и всплеснул руками, едва не задев мечами кувшины на полке.

— Святые эльфы… Кто вы, миледи? – затараторил он, подскочив к решетке. — Как здесь оказались?

Белокожий с открытым ртом разглядывает меня. Хотела спросить, не издевается ли он на счет миледи, но голоса все еще нет.

С великим трудом я поднялась с колен, чтобы не выглядеть совсем уж жалкой и, преодолевая головокружение, выпрямилась во весь рост.

Перед оторопевшим эльфом открылась моя грязная, поцарапанная и мало одетая фигура. Ноги до самых колен покрыты подвальной пылью, на животе след от помидора — один из снарядов все-таки достиг цели. Волосы превратились в сплошную паклю и свесились грязной сосулькой до пояса. Не так я представляла знакомство с представителями своего народа.

Эльф проморгался, приходя в себя,  и сказал с жаром:

— Как этим обезьянам удалось поймать эльфийку? Я немедленно вызволю вас из позорного плена, миледи.

Я похлопала ресницами и перевела взгляд на прутья. Ализариновые потоки слились в сплошное полотно и колышутся в воздухе, как утренний туман, наводя на меня слабость.

Одурманенный ум соображает медленно, но я все-таки успела заметить, что белокожий словно не обращает внимания на железо. Будто его вообще тут нет.

Он окинул озабоченным взглядом решетку и пробормотал что-то неразборчиво. Я  понимающе закивала — края прутьев закреплены в стене, а даже если  нет — руками расшатать не получится.  

Белокожий сдвинул брови и потер подбородок. Несколько секунд разглядывал камеру, затем раздраженно фыркнул, словно не привык проигрывать.

Он успокаивающе вскинул ладони и попятился.

— Можете не беспокоиться. Я все устрою, — сказал он и, метнувшись к лестнице, скрылся в проходе.

Я не сомневалась, что белокожий вернется, уж очень обнадеживающе смотрел. На сырой глине остались едва заметные следы его сапог. Такие слабые, что даже мой зоркий глаз с трудом видит. Застыв в мучительном ожидании, я уставилась в проход.

С улицы доносятся звуки затихающего сражения, сквозняк приносит запах свежей крови и непонятных животных.

Секунды поползли медленно, словно толстые улитки, растягиваясь в такие же бесконечные минуты. Я стала считать удары сердца, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей. Но они все равно лезут в одурманенную голову, перед глазами появляются какие-то образы, чужие лица, незнакомые места.

Я потрясла головой, уши приподнялись и зашевелились. В куче мешков раздался едва различимый шорох, из маленькой щели показалась золотистая головка с перепуганными глазами.  Девочка с перекошенным от ужаса лицом уставилась на меня. Я успела понять, что общаться с человеческими детьми не очень умею. Чтобы не напугать в очередной раз, решила молчать.

Сверху донеслись жалобные всхлипы и грубые глосса. Малышка замерла, шумно вдыхая воздух, и нелепо вытянула руки.  На тоненькой шее пульсирует синяя жилка, зрачки расширились. Слышу, как трепещет детское сердце, теперь больше похожее на мышиное.

У входа послышался топот, девочка молниеносно юркнула в незатейливое убежище и прикрылась мешком. Донесся сдавленный чих – не удивительно, подвальная пыль даже мне нос свербит.

В подвал влетел синеглазый эльф, за ним в дверь попыталось протиснуться огромное каменное существо, но проход для него оказался слишком узким. Существо секунду пялилось на дверь, затем шагнуло на лестницу. Раздался сухой треск, со стен посыпалась известь и глина, заполняя подвал клубами серой пыли.

Белокожий закашлялся, отскакивая в сторону, а каменный монстр с невозмутимой рожей пролез внутрь. Ступеньки под ним жалобно скрипнули, существо спустилось и выжидательно остановилось у стены.

Я замерла в середине камеры, всем видом показывая, какая я послушная и беззащитная. Синеглазый  таращит глаза, щурится – ему точно не хватает ночного зрения.

Он осторожно шагнул к решетке и поправил обруч на лбу.

— Миледи, вам лучше отойти, — проговорил синеглазый. — Голлем лишен чувства меры. Не хочу вас ранить.

Я молча отошла в дальний угол, когда спина коснулась стены, крепко прижалась, не обращая внимания на стянутые руки.

— Дергай! Живее! – скомандовал белокожий.

Каменный монстр приблизился к решетке, оставляя в полу глубокие следы. Он ухватился огромными руками за прутья и рванул в сторону. Решетка жалобно заскрипела и прогнулась под грубым натиском. Боковые штыри зашатались, но остались в стене.

Голлем снова дернул, на этот раз сильнее, железо оглушительно простонало, штыри медленно поползли наружу. Из дыр посыпалась пыль и каменная крошка, я закашлялась.

Существо с ревом потянуло на себя, остатки окаменевшей глины треснули и посыпались крупными кусками на пол. Голлем с хрустом выдрал решетку, затем поднял над головой и несколько мгновений так стоял. Лишь когда белокожий что-то скомандовал, он швырнул ее на кучу мешков. Металл глухо ухнул, с протяжным шуршанием решетка сползла на глину, стягивая следом полупустой мешок.

Я застыла с вытянутыми ушами, в глубине свала тихо всхлипнуло. Но белокожий, кажется, не заметил. Он убрал один меч в ножны и приблизился.

— Миледи, вы свободны, — проговорил он, протягивая ладонь. — Позвольте проводить вас в безопасное место.

Я неловко поежилась и указала на связанные руки. Эльф выдохнул, краснея:

— О, прошу меня простить. В темноте плохо вижу.

Он одним взмахом рассек веревки. В пальцы хлынула кровь, онемевшие ладони приятно закололо. Я выдохнула и попыталась благодарно улыбнуться. Наверное, получилось не очень, потому что лицо эльфа осталось неизменным.

Повисла короткая пауза. Прислушалась – девочка перестала трястись и съежилась в комок. Белокожий слегка отступил назад и приложил кулак к груди.

— Меня зовут Лисгард, — представился он. — Я пришел с рейдовым отрядом. Но кто вы, прекрасная незнакомка, и как оказались в плену у людей?

Я хмыкнула, представив, какая сейчас из меня незнакомка, да еще и прекрасная. Грязная, босая, со свалявшимися волосами.   

— Это хороший вопрос, — наконец проговорила я хриплым от ализарина голосом.

Синеглазый непонимающе дернул ушами, острые кончики сверкнули в темноте, как крошечные молнии. В ночном зрении выглядит особенно красиво.

Я похлопала ресницами, ожидая, что он снова заговорит, но белокожий молча щурился, словно пытался что-то во мне высмотреть.

В конце концов, я не выдержала и пояснила:  

— Не помню имени.

— Чьего? – снова не понял он.

— Своего.

Лисгард сверкнул глазами и шарахнулся, как от прокаженной.

— Они с вами что-то сделали? – выпалил он изумленно. — Мы сотрем эту деревню в пыль! Найдем другую ферму для рейдов. Никто не смеет издеваться над эльфами!

Особо теплых чувств к фермерам я не испытывала. Тем более, после того, как закидали меня тухлятиной и грозили жуткой расправой с отрезанием ушей.

Я немного помолчала, искоса поглядывая на белокожего. Тот аж светится от возмущения. Простояв в тишине несколько секунд, поняла, что остывать он не намерен.

Я осторожно проговорила:

— Нет, они ничего не сделали.

— Точно?

— Да, — подтвердила я. — Только пригрозили.

Белокожий выдохнул и проговорил:

— Значит, я во время успел.

— Если бы чуть позже, — сказала я, прочищая голос, — мои уши болтались бы на шее Старейшины.

Лицо Лисгарда снова вспыхнуло, серебристое лезвие меча опасно качнулось, блеснув в темноте подвала, словно само светится. Показалось, даже зазвенело.

— Они угрожали вам? – выдавил белокожий сквозь зубы. — Угрожать одному эльфу – все равно, что угрожать всему эльфийскому роду!

— Что это значит? – осторожно поинтересовалась я.

Он ответил горячо:

— Нужно разобраться!

Я даже отстранилась, от белокожего повеяло праведным гневом. Глаза расширились, скулы заострились, словно у мертвеца, он скрипнул зубами. Вкинув мечи, Лисгард развернулся на месте и направился к выходу.

Весь его вид говорит о том, что сейчас устроит настоящую резню. Деревня зальется лужами крови, трупы детей и женщин в неестественных позах, отрубленные части тела, беспорядочно разбросанные по земле…

— Нет! – выпалила я в ужасе и зажала рот, понимая, как странно это прозвучало.

Белокожий замер и вопросительно посмотрел через плечо.

— Миледи? — сказал он и непонимающе прищурился.

Пока уши горячели от стыда, я мысленно себя ругала – он же освободил из плена, предлагает справедливую месть, а я, вроде как, не довольна.

Я едва заметно повернула голову и шевельнула левым ухом, чувствительный слух уловил слабое дыхание девочки, даже с такого расстояния слышу, как колотится ее сердце.

Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Чтобы как-то его ослабить, я выбралась из камеры, обойдя истукана, и подошла к белокожему.

Воин молчит и неотрывно следит за каждым движением. Взгляд строгий, непонимающий, но без враждебности.

В голове  зашумело, к горлу  подступил комок, будто жабу проглотила. Я быстро оглядела себя и сокрушенно опустила голову — выгляжу жалко перед высокородным эльфом. Немытая, полуголая, с длинной паклей на голове и ободранными плечами. Хотя белокожий деликатен и учтив, словно специально не замечает моего непотребного вида.

Я сделала глубокий вдох и выдала все, как на духу. Рассказала, как очнулась под палящим солнцем, как лечила кожу чудодейственно травой. Про то, как попала в плен к людям, полагая, что смогу найти помощь.

Лисгард внимательно слушал, пока в красках рассказывала о незатейливых приключениях. Когда закончила, он задумался на несколько секунд.

Я ждала его ответа, как приговора. Белокожий смотрел куда-то вниз. Глаза такие, словно не в подвале людской деревни стоит, а где-то в заоблачных далях созерцает великое.

Наконец, он поднял голову, затем сделал шаг ко мне и внимательно вгляделся в лицо. Взгляд на мгновение остановился на ушах, потом он отступил к лестнице и сдвинул брови.

— Думал, показалось, — смутился он. — Ваша кожа…

— Серая, — закончила я.

Снова повисло звенящее молчание, такое густое, что голова тяжелеет. Синеглазый нахмурился и задумчиво потер пальцами подбородок. Послышалось тихое сухое шуршание, похожее на шелест листьев. Затем он выпрямился, подняв голову, в глазах блеснула решительность.

— Миледи, я уверен, мы сможем все выяснить, — поговорил он. — Следуйте за мной, обещаю вам личную защиту и безопасность.

Белокожий протянул ладонь и выжидательно замер, тараща синие глаза в темноте.

Я насторожилась, уши дернулись и выпрямились столбиками.   

— Куда это? – спросила я вкрадчиво.

— Туда, где вас никто не посадит в клетку, — сказал Лисгард.

Он чуть наклонил голову и указал  на ладонь, которую все еще держит вытянутой.

Я поспешно схватилась, поскольку с придворным этикетом плохо знакома, во всяком случае я его не помню. Пальцы Лисгарда оказались прохладными и мягкими, как шелк. Едва сдержалась, чтобы не спросить, почему от постоянных тренировок у него на руках нет грубых мозолей. Но тут же решила, они только на людских лапах появляются. У тех и лица похожи на печеные яблоки, и руки — вообще деревянные лопаты.

От высокородного веет уверенностью и силой. Видно — привык отдавать приказы и получать все по первому требованию. У такого и отряд должен быть, и целый сарафан слуг.

Белокожий осторожно, но крепко сжал ладонь и быстро повел к выходу.

С улицы тянет горячим воздухом, человеческая вонь перемешалась с чем-то терпким. Покосившись на синеглазого, я потянула воздух и ноздри защекотало уже знакомым древесным запахом вперемешку с чем-то сладковатым и гвоздичным. Наконец, дошло – это общий запах высокородных.

Звуки борьбы почти стихли, слышны лишь резкие приказы и топот копыт.

Лисгард спросил на ходу:

— Здесь больше никого нет?

Я украдкой глянула на кучу мешков. Запах девочки перемешался с сыростью и вонью старой картошки. Даже я с трудом отличила его в замысловатом коктейле. На судьбу человеческого ребенка, в целом, плевать. Не мое дело — куда ей идти и где прятаться.

Белокожий оглянулся и вопросительно посмотрел в глаза.

Девочка вырастет, будет ненавидеть эльфов, как ее родители. Станет рассказывать своим детям, как войска лесных демонов опустошали деревни, уводили в плен людей. Поселит в маленьких сердцах ненависть и ужас перед эльфийским народом. Или же  запомнит, что однажды плененная эльфийка ее не выдала.

Я подняла голову и честно взглянула на Лисгарда.

— Нет. Здесь больше никого нет, — сказала я.

Белокожий удовлетворенно выдохнул и потащил меня наверх.

— Голлем! Отправляйся к остальным! – крикнул он.

Мы  выбежали наружу, дневной свет опять ослепил, из глаз потекли слезы, пришлось их быстро вытирать, чтобы никто не заметил.

Я прищурилась и быстро-быстро заморгала. Через секунду зрение вернулось, и я увидела странную  картину.

На площади толпится  группка юнцов,  рубахи распахнуты, на лицах ужас. Руки закованы в кандалы, цепи соединяют пленников между собой и придавливают к земле. Похожи на праздничные гирлянды, только из-за женских воплей праздником тут не пахнет. Эльфы вытаскивают пареньков из домов и бесцеремонно тащат по лестницам. Те бессильно дрыгают ногами и вопят, как бабы.

— Что происходит? – спросила я осторожно.

Белоснежные волосы воина картинно развеваются на ветру, острый подбородок торчит вперед. Даже засмотрелась – красивый до неприличия.

Он сказал с достоинством:

— Дежурный рейд по человеческим деревням.

Я замедлила шаг. Белокожему тоже пришлось притормозить – все еще держит мою ладонь Он серьезно посмотрел в глаза и нахмурился.

Мне остается только надувать губы и хлопать ресницами, всем видом показывая – я вообще не знаю, что тут у вас и как.

— Традиция, — пояснил он смягчаясь. — Периодически мы совершаем вылазки на поселения и забираем подросший молодняк.

— Но зачем? – изумилась я.

Высокородный терпеливо продолжил:

— В Черных рудниках гномы добывают адамантин. Это звездный металл, из которого мы делаем оружие и доспехи. По древнему договору они обязуются снабжать эльфов звездным металлом, в обмен на людей. Черные рудники – суровое место, а гномы не гнушаются  дешевой рабочей силой.

Я сделала вид, что поняла, кивнула для убедительности.

Гномы, рудники, звездный металл. Голова пошла кругом, пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы как-то утрамбовать новое.

Лисгард сложил пальцы и свистнул. Откуда-то донеслось дикое ржание, земля затряслась от гулкого топота. Через секунду из-за сарая выбежал белый конь с блестящим рогом на лбу. Гарцуя, он подскакал и остановился прямо перед нами. Сияющая грива свисает почти до земли, глаза — как рубины, из ноздрей пар.

— Что это? – проговорила я зачарованно.

Эльф подошел к зверю и тихонько хлопнул по белому боку.

— Арум. Боевой товарищ.

Он провел рукой по короткой шерсти, зверь выгнул шею и преданно посмотрел на эльфа.

— Миледи, позвольте, помогу сесть верхом, – предложил Лисгард.

Я с сомнением посмотрела на сцепленные замком пальцы под брюхом Арума. Тот искоса поглядывает на меня красным глазом.

Подняв подбородок, я сделала вид, что совсем не страшно, вот нисколечко. Это всего лишь рогатая лошадь, а лошадей бояться – пешком ходить.

Уперевшись босой ногой в ладони Лисгарда, я взлетела на зверя.  Хотя вполне могу обойтись без помощи.

Короткая юбка задралась, неприлично обнажая бедра. Попыталась оттянуть края вниз – не вышло, только ткань перекосилась. Несколько секунд я возилась с краями, но юбка только перекашивалась, и совсем не соглашалась прикрывать ноги. В конце концов, махнула рукой. Пускай смотрит, ноги у меня красивые.

За спиной послышалось легкое шуршание. Обернулась — белокожий уже сидит за спиной. Он деликатно отодвинул меня, делая вид, что не заметил голых ног. Прядь гривы оказалась у него в ладони.

Белокожий что-то процокал языком, Арум заржал и резко развернулся. Через несколько мгновений отряд белокожих остался позади.

Мы неслись сквозь лес, виртуозно огибая тоненькие деревья. Я даже не пыталась понять, как Арум успевает обходить, если налетит – переломит, как соломинку.

Через некоторое время выскочили на хорошо утоптанную тропу. Когда лес стал плотнее, белокожий потянул за гриву, единорог мотнул головой и пошел шагом. Тот изредка косится красным глазом на хозяина — зверь не понимает, почему на него двойной вес водрузили.

Я надежно устроилась в объятиях белокожего и прикрыла глаза. В голове предательски пусто. Как ни силюсь, память молчит, словно эльф на допросе.

В районе солнечного сплетения не вовремя засвербело ощущение глубокой потери. Захотелось вспомнить хотя бы рожу того, кто бросил меня в пустыне. Я напряглась, локти задрожали, Лисгард заметил, но промолчал, только поерзал немного. В голове моей осталась все такая же девственная чистота, как и в момент пробуждения. Досадно выдохнув, я покачала головой.

За спиной слышно легкое дыхание. Глянула через плечо – синие глаза смотрят прямо, подбородок  вздернут, волосы  легонько колышутся. На лице непробиваемая одухотворенность.

Лисгард  свесился с единорога, его пальцы на ходу сорвали ветку с ягодами, и он протянул мне. Я молча покачала головой – помню их гадкий привкус.

Белокожий поднес ладонь  ко рту.

— Вас, вероятно, интересует, куда мы едем, — предположил белокожий.

Теплые бока Арума ритмично трутся о ноги. Я тяжело вдохнула – пора приходить в себя. Лесной воздух, пропитан запахом  листвы и перегноя, такой густой, даже привкус чувствую. Самое время успокоиться и наладить контакт.

Интересует… Меня много что интересует. Например, как вернуть память. И какая тварь хотела убить. Дайте только добраться до этого мерзавца —  собственными руками задушу. Нет, отрублю голову, чтоб наверняка.

Белокожий одним движением отправил ягоды в рот и проглотил, кажется, не жуя. На лице появилась удовлетворенная улыбка, он довольно причмокнул.

Справа зажужжало. Пришлось податься вперед, чтобы уклониться от жука, чей сверкающий панцирь с тяжелым жужжанием пронесся над ухом и скрылся в деревьях.

— Очень интересует, — призналась я через плечо.

Высокородный зачем-то прочистил горло, послышалось шуршание доспехов. По шевелению за спиной я ощутила, как он выпрямился, дыхание участилось, наверное, одухотворенность распирает.

Лисгард поерзал позади, несколько мгновений молчал, затем пришпорил единорога. Меня подкинуло несколько раз и прижало к широкой груди белокожего эльфа, прежде, чем смогла приноровиться к быстрой рыси. Зверь недовольно покосился на меня рубиновым оком, показалось, даже губами пошлепал. Я извиняющее улыбнулась в ответ и  пожала плечами.

— Миледи, мы направляемся в Эолум, — проговорил высокородный величественно.

Я обернулась и вопросительно глянула на него, немного смутившись от короткого расстояния между нами.

— Это что-то известное? – спросила я.

Глаза Лисгарда округлились.

— Вообще-то, да, — ответил он.

— Не надо на меня так смотреть, — пробурчала я. — Я память потеряла. Может раньше помнила про твой Эолум. А теперь не помню.

Лисгард подождал еще пару мгновений, затем горестно вздохнул.

— Миледи, Эолум – древний город солнечных эльфов в глубине Светлолесья, — проговорил он с расстановкой. — Попасть в него можно лишь пройдя через Незримые врата.

— Ага, ясно, – отозвалась я, кивнув.

Эльф бросил подозрительный взгляд, но сделал вид, что не заметил издевки.

Копыта единорога размеренно стучат по утоптанной тропе, зеленые ветки нависли над самой головой. Поначалу я порывалась наклоняться, чтобы не задеть, но те сами поднимаются и пропускают вперед.

Покосившись на ветки, я потерла кончик уха и заметила:

— Ощущение, что деревья нас пропускают.

Лисгард хмыкнул, перебирая пальцами локон единорога.

— Солнечные эльфы и Светлолесье — единый организм, — важно сообщил высокородный. — Наши судьбы связаны с тех пор, как выросло первое дерево. Мы чувствуем лес, а он нас. Люди сюда не ходят. Знают — мы наблюдаем. Стоит чужаку оказаться на нашей территории – это станет известно каждому эльфу Эолума.

Я зябко повела плечами и спросила настороженно:

— Значит, в Эолуме уже знают о нашем приближении?

Лисгард покачал головой.

— Только о вашем, и то очень смутно. Из-за Арума. Единороги подавляют магические потоки. Друг за другом следить не можем. Это похоже на… — эльф помедлил, подбирая слова, — на боль. Не чувствуешь, пока в ногу стрела не воткнется.

Я облегченно выдохнула и расслабила плечи. От постоянного напряжения шея и спина затекли. Но дышать стало легче, особенно после того, как покинула людскую деревню.

Сдвинув лопатки, я попыталась размяться, сзади послышалось предупредительное покашливание. Пришлось снова неподвижно застыть, шевеля лишь бедрами в такт движения единорога.

Деревья пошли гуще, кроны переплелись где-то вверху, свет еле пробивается сквозь зеленую крышу. Тропа исчезла. Арум шагает по пояс в траве, хватая зубами сочные стебли, и косится назад красным глазом.

В зарослях послышалось дивное пение. Я даже приподнялась на спине единорога, прислушиваясь к голосу. Будто не птица, а серебряные струны играют.

Снова послышалось покашливание Лисгарда, в этот раз хрипловатое и смущенное. Растерявшись, я опустила взгляд, и поняла, в таком положении мои ноги оголяются настолько, что подъехавшая вверх юбка демонстрирует еще и верхнюю часть бедер сзади. Пришлось срочно сесть.

Какое-то время потребовалось провести в молчании, чтобы неоднозначная ситуация померкла. Птица продолжала петь и от звука ее голоса по телу против воли растеклось дремотное блаженство. Я немного обмякла и даже прислонилась спиной к прохладным доспехам эльфа.

— Чудесное пение, — проговорила я, прикрыв глаза. – Как хорошо и спокойно.

Лисгард чуть наклонился, осторожно заглянул в лицо.

— Хм. Пение? Хм. Это Арфолин, птица Эолума, — сказал он и сдвинул брови.

— Волшебная музыка, — проговорила я блаженно. — Как природа создает такое? Даже имя у птицы зачарованное.

Я представила, как она качается на тонкой ветке. Перья разноцветные, пушистый хохолок колышется, пышный хвост свисает до самой земли.

Белокожий снова посмотрел на меня.

— Как вы себя чувствуете? – спросил он настороженно.

В голове растекся сладкий туман, на глаза опустилась мутная поволока. Арфолин будто нарочно запел громче, остальные птицы благоговейно замолкли. Почти вижу, как втянули пернатые головы и таращатся на чудо-птицу.

В животе потеплело, захотелось остановиться, прилечь в такую уютную и мягкую траву.  

— Никогда ничего приятнее не испытывала, — протянула я. — Только спать хочется очень.

Глаза Лисгарда превратились в две круглые плошки, лицо вытянулось. Он дернул гриву и остановил Арума. Единорог  недовольно фыркнул, копыта глухо стукнули об утоптанную тропу, вспугнув в зарослях двух перепелок. Зверь сделал еще пару шагов и замер посреди травы, недобро покачивая рогом.

Белокожий бесцеремонно развернул меня к себе и вперился взглядом. Глаза полыхают, как два синих костра, лоб покрылся тонкими морщинами.

— Миледи,  вас усыпляет мелодия? – проговорил он с нажимом.

Голова приятно потяжелела, перед глазами поплыли розовые единороги окутанные золотистыми огоньками. Даже уловила сладковатый запах сирени.

— Не знаю, может и не усыпляет, — промямлила я. — Приятно, нет слов. Я нарушила какой-то закон?

Высокородный побелел, хотя с его белоснежной кожей не понятно, куда сильнее, и впился пальцами мне в плечи.

— Закон? – процедил Лисгард. — Миледи, крепко же вас приложили.

Арум недовольно топчется, фыркает. На его месте я бы тоже фыркала, с таким хозяином калина покажется сладкой.

Я отмахнулась от него, как от назойливой мухи, и проговорила вялым языком:

— Чего ты взбеленился? Птичка поет, ветер дует, трава зеленая.

Горячее дыхание Лисгарда обдало лицо.

— Слушайте, миледи, — сказал он, наклонившись так близко, что разглядела золотистые черточки в зрачках. — Для солнечных эльфов Арфолин безвреден. Но темных он усыпляет. У людей вызывает временное безумие, а остальные мучаются головной болью. Еще раз спрашиваю – вы хотите спать?

Он даже задрожал. Ноздри раздуваются, пальцы впились так, что сейчас раздавит мне плечи. Откуда-то из глубины медленно поползла горячая волна. Она, словно змея, двинулась замысловатыми зигзагами вверх по животу, когда достигла солнечного сплетения, меня дернуло. По коже пробежали мурашки.

Я раздраженно дернула плечами, и его цепкие пальцы разжались. Горячая волна расползлась по всему телу и сонливость быстро отступила, а легкий ветерок, спустившийся с верхушек деревьев прохладными струйками, прояснил мысли.

— Ну знаешь ли! От людей еще можно ожидать скудоумия. Но ты всех переплюнул! — прошипела я и толкнула белоухого локтем в закованную грудь. — Пусти, пешком пойду! Или не пойду. Если в Эолуме все такие ненормальные – мне нечего там делать.

Высокородный вытаращил  глаза и громко сглотнул.

— М… миледи? Вы серьезно? – выдавил он.

Я попыталась отодвинуться дальше, ерзая на спине Арума. Единорог нервно захрапел и  стал топтать высокую траву. Прилив гнева пришел неожиданно, в теле появилась бодрость, словно не было ализаринового плена и песен магической птицы.

Я сказала зло:

— Куда уж серьезней. Это же не тебя с утра пытаются  поджарить на солнце, ошпарить железом и разрезать на куски.

— Вы забываетесь, — грозно произнес высокородный.

От этих слов волна гнева во мне стала еще горячей. Я хищно прищурилась и прошипела ему в лицо:

— Мессир Лисгард, или как там нужно обращаться, определись — ты помогаешь или нет. Если нет, оставь тут и иди своей дорогой. Мне не нужны одолжения. За спасение спасибо. Но на этом все. Или я пленница?

Высокородный эльф поморгал синими, как глубокое море, глазами, пальцы снова сжались на плече, кожа отозвалась тупой болью. Я с вызовом уставилась на него и проговорила сквозь зубы:

— Если что, мне больно.

— Эльфы терпят боль, — озадаченно произнес высокородный.

— О, да, — язвительно ответила я. – Тебе напомнить, сколько боли я  вытерпела с утра?

Лисгард еще несколько секунд продавливал мне кожу, затем нехотя разжал пальцы.

— Вы точно больше не чувствуете сонливости, приятного расслабления и дурмана? – спросил он, не сводя с меня внимательных синих глаз.

Я оттопырила уши и проговорила:

— Ты издеваешься? Не чувствую я ничего. То было временное помутнение. Доволен? Хотя нет. Если влеплю тебе оплеуху, то почувствую, знаешь что? Удовольствие. Я почувствую удовольствие!

Белокожий с минуту нервно пыхтел, дергая ушами и тихо барабаня пальцами по бедру. Потом развернул меня снова лицом вперед, я облегченно выдохнула и поерзала на спине единорога.

— Разумеется, вы не пленница, — проговорил он и придвинулся ближе, а я спиной и тем, что ниже уже ею не называется ощутила тепло его доспехов. Во всяком случае, я заверила себя, что оно от доспехов.

Лисгард взял локон гривы, поклацал языком, и Арум со вздохом облегчения двинулся  в самую гущу зарослей. Из нас троих, он единственный, кому наплевать на разборки между эльфами. Главное, чтобы трава была сочной и мухи не кусали.

Едем молча. Лисгард тяжело сопит, буквально слышу, как шевелятся мысли в белокожей голове.

Арфолин сыплет переливами на разные лады, серебряные струны плавно перекатываются под невидимыми пальцами, и звук волшебным туманом растекается по воздуху. Лес тихо шелестит, словно подпевает магической птице, а ветерок в верхушках свистит, качая ветками.

Белокожий неуверенно кашлянул в самое ухо, я нервно дернула кончиком и вытянулась.

Он немного помедлил, что-то еле слышно пробубнил под нос, затем сделал глубокий вдох и начал:

— Миледи, прошу простить меня за резкость. Дело в том, что… Гм. В Великом разломе живут темные эльфы.  Мы не видели их уже пять тысяч лет. Но защиту снимать не стали. Песни Арфолина заставляют их впадать в глубокий сон. Вывести из него может только ледяное молоко. Когда вы… Вы сказали, что хотите спать…  Вы понимаете, что я подумал?

Я поерзала на теплой спине Арума, гладкая шкура приятно потерлась о кожу.

— Конечно, — сказала я с напускным спокойствием. — Я темный эльф, которого послали уничтожить твой город, разнести в щепки ворота и не оставить камень на камне. Что там еще полагается темным делать?

— Всякое, — хмыкнул он.

— Посмотри на меня, — продолжила я. — У меня хоть оружие должно быть. Но где оно спрятано? На, обыщи.

Я демонстративно растопырила руки и выпрямилась, Лисгард шумно сглотнул. Покосилась назад, краем глаза увидела, как заалели кончики ушей.  

Он чуть наклонился к уху и  неуверенно проговорил:

— Миледи, позвольте…

В этот момент жирная сирфида налетела, как ураган и попыталась приземлиться мне на лицо. Я замахала руками и отклонилась в сторону, муха только раззадорилась и принялась кружить перед носом. Потом зависла на пару секунд и опустилась на гриву единорогу.

Я сердито посмотрела на сирфиду, мысленно пообещав  прихлопнуть, если не уберется. Муха, будто поняла. Она неспешно развернулась, прозрачные крылышки затрепетали, как паутинка. Сирфида зажужжала и вальяжно улетела.

— Да какая из меня миледи? – бросила я через плечо. – Сейчас больше на лешего похожа, чем на эльфийку.

Для пущей убедительности всклочила волосы, пыль с них поднялась небольшим облачком и осела на белокожем. Он демонстративно прокашлялся и замолчал.

Я прислушалась – сопит и дергает ушами. Хотела сказать что-нибудь извинительное, но решила, что поздно. Пришлось выпрямить спину и делать вид, что очень занята разглядыванием местной растительности.

Так проехали  около получаса. Спиной чувствую, как Лисгард усиленно пытается найти тему  для разговора, у меня аж мурашки по позвоночнику бегают. Но пока не получается, и молчание нарушает только лес.

Ветерок шумит в кронах, иногда срывает ослабевшие листья и гоняет по воздуху. Арфолин поет серенаду на разные лады, похоже, их тут целая стая, или может это один и тот же перелетает с ветки на ветку.

Сквозь шум леса я уловила едва заметное плескание и механически сглотнула. Уши сами  зашевелились, стараясь настроиться на правильную волну. Во рту давно пересохло, еще в деревне хотелось пить, а когда посадили в ализариновую клетку, вообще поплохело.

— Надо остановиться у реки, — сказала я осипшим голосом.

Белокожий странно посмотрел на меня.

— Откуда вам известно? – спросил он.

— Что известно?

— Про реку, миледи.

— Да слышно же! — изумилась я и всплеснула руками. — Прислушайся.

Высокородный вытянулся, корпус отклонился назад, уши встали торчком и зашевелились, как у зайца.

— Хм... Эта река слишком далеко, что бы слышать, — проговорил он настороженно.

Я раздраженно заметила:

— Или кто-то страдает тугоухостью.

— Вы на меня намекаете?

— А здесь есть еще кто-то? – поинтересовалась я.

За спиной послышалось недовольное ворчание, высокородный проговорил:

— У меня хороший слух. Как у всех эльфов.

Я всплеснула руками и простонала:

— Вместо того, чтобы утолять жажду, мы занимаемся пустым трепом.

Лисгард окинул меня недоверчивым взглядом, но повернул Арума и направил сквозь высокие кусты.

Единорог, как таран, с хрустом попер через заросли, топча широкими копытами норы. Белоснежные зубы зверя на ходу с шелестом срывают листья, он довольно жует и кивает. Белокожий молчит и не понятно, о чем думает.

Спустя еще полчаса мы вышли к невысокому обрыву. Река плавно журчит, поток изгибается в излучинах, собираясь пушистой пеной на валунах. По краям разрослась осока. Деревья опускают ветки к самой воде, тихо шлепая листьями. Частое кваканье доносится откуда-то из запруд.

Жабы умные – специально попрятались в зарослях, чтоб цапли не нашли. Зато мелкая мошкара роится над самой серединой  реки. Тоже разумный выбор, там свободно от кувшинок и лягушки не достают.

Я привстала на единороге и сказала:

— Дай мне слезть.

Лисгард спешился, помог мне опуститься на землю, хотя все больше убеждаюсь, что это лишнее.

Я одернула юбку, немного потопталась в траве, мягкие стебли приятно защекотали стопы. Затем подошла к склону и сползла к воде. На песчаном бережке тонкая  серебристая кромка, от нее пахнет елками и магией.

Шагнув вперед, я опустилась  на колени. Из воды на меня глянуло правильное личико с желтыми глазами, темными чувственными губами и аккуратным носиком.

Когда опустила пальцы в воду, по поверхности пошла мелкая рябь. Секунду я наслаждалась приятной прохладой, затем несколько раз зачерпнула и проглотила. Свежесть стремительно растеклась по внутренностям  и буквально опьянила. Я закрыла глаза и простояла так, наверное, минуту. Вокруг благодать, прохлада, чистый, даже сладкий воздух, рядом мерно журчит, деревья шелестят.

—  Матерь небесная, — прошептала я. — Как хорошо.

Сзади послышалось громыхание, обернулась – Лисгард с красными, как спелая земляника ушами пялится на мою спину и нелепо елозит ладонями по доспехам, делает вид, что отряхивает.  Обрыв скрывает половину моего туловища, иначе неизвестно, на что еще пришлось бы смотреть высокородному.

Он заметил, что я наблюдаю и перестал шуршать, голос высокородного прозвучал хрипло.

— Я буду здесь… не далеко.

Он погладил Арума по блестящему боку и поспешно скрылся в зарослях.