Потеряшка

«Бюрократия их погубит», — думала доктор биологии, генный конструктор Виктория ван Ассен, неторопливо толкая по тюремному коридору пылесос-аннигилятор. Агрегат размеренно гудел, и это странным образом успокаивало — хоть что-то в сошедшем с ума мире вокруг шло так, как надо.
Сразу после государственного переворота, в ходе которого к власти пришли ортодоксы, убежденные, что любые модификации живых существ — зло, Виктория помогла покинуть захваченную фанатиками планету многим, очень многим. Но, увы, не всем. Не сразу сориентировавшихся и не успевших скрыться солдат-модификантов прямо из казарм отправляли в тюрьмы, более всего похожие на лаборатории вивисекторов, а медведей… Медведей просто приговорили к смерти. Тех, кто в недавнем прошлом был главной боевой силой Империи Ям, ее особой гордостью, планомерно уничтожали…
Когда новая политика государства стала убийственно очевидной (или правильнее было сказать: очевидно убийственной?), Виктория вступила в свой, личный, мало кому видимый бой за справедливость. Она организовывала модификантам убежища, придумывала способы добыть транспорт, чтобы они могли улететь с Ям, помогала всем, чем могла. А вот сама убраться с планеты не успела, хотя не раз слышала от спасаемых ей людей приглашение отправиться вместе, не рисковать более.
Дура! И почему не послушалась? Была бы сейчас на свободе…
Викторию схватили почти два года назад. Она была уверена, что впереди расстрел без суда и следствия — удел любого подпольщика, но ее лишь отправили за решетку. Сначала Виктория не понимала, в чем тому причина, но все оказалось совсем просто: арест не был связан с ее действиями по спасению приговоренных к смерти «преступников». Следствие так и не прознало, что тихая и никак не похожая на идейного борца с режимом сотрудница Центра по генным модификациям Виктория ван Ассен в течение долгого времени активно помогала объявленным вне закона модифицированным солдатам и их медведям. Так что в итоге обвинение было простым: доктора ван Ассен наказали тюремным заключением на десять лет за то, за что раньше хвалили и поощряли. За работу, которую она вела в группе ученых, занимавшихся созданием генетически модифицированных медведей.
Когда-то это была государственная программа. Теперь статья в уголовном деле. Мир очень наглядно доказал Виктории, насколько он может быть переменчив и как быстро эти самые перемены могут произойти… Причем не только в смысле вектора власти, но и в головах людей.
Сначала узницу, проходившую по «политической» статье «Преступление против божественного умысла» («И это в ХХIVвеке!») поместили в самую обычную тюрьму — вместе с воровками и убийцами. Но потом кому-то в голову пришло использовать ее «по специальности».
Заключенную ван Ассен заковали в силовые кандалы и переправили в другое место. Заведение это оказалось, по сути, передержкой. Именно сюда перед отправкой на живодерни свозили тех модифицированных медведей, которых удалось взять живыми. Случалось такое нечасто. Пока еще остававшиеся на свободе солдаты-модификанты и звери из их боевых троек, сражались до последнего, предпочитая погибнуть в бою. И все же иногда захватить кого-то из них удавалось…
Людей, как и раньше, отправляли в спецтюрьмы, и Виктории, до которой доходили кое-какие сплетни, более всего похожие на страшные сказки, страшно было думать о том, что там с ними творили, «исправляя» содеянное с ними еще на этапе конструирования эмбриона. А вот медведей привозили сюда, в Центр подготовки к утилизации… Зачем? Почему не убивали сразу? Виктория сначала этого не понимала, но потом объяснение нашлось: бюрократия. Та самая бюрократия, на скорейшую победу которой над пришедшими к власти фанатиками и надеялась доктор ван Ассен.
Новые инструкции, формуляры, регламенты и прочие важные бумажки появлялись в бывшей Империи Ям, которая теперь стала называться Святая критархия Ям, чуть ли не ежедневно. И согласно той, что регулировала процессы «утилизации» модифицированных медведей, подобное ценное госимущество, состоящее на балансе и проходящее по многим статьям расходов, могло законно отправиться на живодерню только после оформления множества бумаг.
При этом практика показала, что сбор необходимой документации затягивался на недели и месяцы. Понятно, что все это время за медведями кому-то надо было ухаживать — кормить, лечить их раны, полученные в сражении за собственную жизнь и свободу. Строгое соблюдение последнего пункта требовала уже другая инструкция. И согласно ей, пока зверь состоял на балансе тюрьмы, умереть он не имел права. И именно это — не позволить приговоренным к смерти модифицированным зверям скончаться раньше времени — и стало работой доктора биологии Виктории ван Ассен… И ада страшнее не придумал бы никто!
Сколько раз она прокляла сама себя за то, что не везде успела, не всем смогла помочь?.. Скольких оплакала, провожая на эшафот?

Если раньше маленьких медвежат, воспитывавшихся в Центре, Виктория с чистым сердцем передавала в надежные, любящие руки молодых модифицированных солдат, которые приходили в Центр за своими будущими напарниками, чтобы раз и навсегда неразрывно скрепиться с ними эмоциональными, эмпатическими узами, то теперь уже взрослых медведей приходилось отдавать в руки палачей! Это было невыносимо! Но что она — узница — могла с этим поделать?! Убить себя, чтобы больше так не мучиться? Нет! Не вариант! Виктория была убеждена, что это станет трусостью. Бегством. Ведь с ее уходом из жизни судьба медведей не изменится. А вот если она останется, то сможет сделать для них еще хоть что-то полезное.

Сейчас на передержке находилось всего два зверя, предназначенных на убой. Оба самцы. Виктория уже давно убедилась, что медведицы были куда более страшными и жестокими бойцами. Иногда ей казалось, что они, лишенные возможности забеременеть и родить (а таково было требование «заказчика», которому приходилось неизменно следовать генным конструкторам, которые и работали над созданием этих полуразумных зверей), переносили свой нереализованный материнский инстинкт на людей, с которыми эмоционально связывались. И на своих «мужей» — медведей-самцов, с которыми росли вместе, с после жили рядом всю жизнь, по сути, в браке. А потому и бились они за свою необычную, но, как правило, очень дружную семью не щадя себя. Гибли, но и на последнем издыхании пытались спасти и защитить… Самцы же, как показывала практика, действовали не столь безоглядно, а потому и попадались чаще.

Так, как попались эти двое, за которыми сейчас приходилось ухаживать Виктории.

Один медведь был мрачен, но по-прежнему полон боевого задора, не сломлен, из чего Виктория сделала вывод, что другие члены его тройки спаслись. Этот зверь знал, что его ждет, но согревался мыслью, что он до конца выполнил свой долг, сумел защитить и свою самку, и своего человека… Ну или хотя бы кого-то одного из этих двоих.

А вот второй четвероногий арестант… С ним все оказалось совсем плохо. И причина была даже не в том, что доставили его уж очень сильно израненным — посеченным осколками, истекающим кровью. Таким, будто он побывал чуть ли не в эпицентре большого взрыва. Нет. Проблема была в том, что зверь выгорел душевно, эмоционально, и теперь там, где было его сердце, остался лишь холодный пепел. Понять причину было не сложно: этот огромный самец весом под тонну остался один. Два других члена его родной тройки — медведица и человек — погибли… Как? Виктория этого не знала, но, судя по состоянию этого большого бурого парня, бой был жесточайшим, и солдатам Критархии Ям пришлось применять против боевой тройки модификантов тяжелое вооружение. Или, может, это было что-то вроде засады? Человека и его медведей подло подкараулили, выждали и задействовали взрывное устройство, которое и унесло жизни всех, кроме этого наверняка ранее прекрасного в своей мощи самца?..

Виктория много возилась с ним, сама не зная зачем. Пыталась пробиться, подобрать к нему ключик. Но зверь жить не хотел и делал все, чтобы его все-таки добили. К примеру, кидался на любого, кто пытался к нему приблизиться. А пару дней назад напал и на Викторию…

Результатом этой атаки, перепугавшей ее до одури, стали довольно глубокие раны на боку — пять борозд, которые пришлось залечивать самым варварским способом. Современную медицинскую технику-то арестантам никто предоставлять не собирался! Так что древний медробот просто прошелся по боку Виктории лучом био-R-сварки — той самой, что использовали здесь, в Центре подготовки и утилизации, чтобы залатать раны пойманных медведей.

Обезболивающих, положенных при прохождении подобной процедуры, тоже не имелось. Или, что весьма вероятно, они имелись, но использовать их было… не интересно. А так отличное же развлечение — смотреть на то, как «пациентка», сатанея от боли, орет и бьется в облезлых крепежах, которыми ее зафиксировали перед процедурой. В том, что с нее спускают глаз, а вернее объективов камер, Виктория не сомневалась. Но после не раз думала: а микрофоны, наверняка установленные в санблоке, в момент «лечебной процедуры» продолжают работать или их выключают? Она даже спросила об этом надсмотрщицу, которая Викторию в санблок и привела. Но та лишь глянула с усмешкой и на время проведения процедуры облучения просто вышла, притворив за собой толстую защитную дверь.

Шрамы после такого вот «лечения» остались ужасные — взбугрившиеся, узловатые полосы яркой красно-фиолетовой кожи. Красота неземная. Увидел — и сразу блевать. Но кому была интересна эстетическая сторона? Кровь остановилась, кости целы, а арестантка скорее жива, чем мертва? Ну и отлично!

Так что сразу после процедуры мокрую от пота, измученную Викторию просто отстегнули от металлического лежака, заставили подняться на подгибающиеся ноги, одеться и загнали обратно в камеру. А через несколько часов и на работу: кормить медведей и убирать их клетки.

Виктория генетически «предустановленными» талантами модифицированных людей, созданных специально, чтобы работать вместе с медведями, чувствовать их если и не мысли, то эмоции, не обладала. Там, где солдаты из имперских спецотрядов с литерой «М» на кокарде могли действовать совершенно естественно, легко воспринимая и верно интерпретируя чувства и устремления своих боевых напарников, Виктория вынуждена была опираться на опыт.

И как же часто его не хватало!

В Центр по воспроизводству модифицированных медведей доктор ван Ассен пришла сразу после завершения обучения и защиты степени. И всего за несколько лет до государственного переворота. В конструкторские лаборатории Викторию сразу не допустили, сочтя недостаточно подготовленной и продвинутой, так что в ее сферу деятельности на первом этапе вошла лишь возня с новорожденными медвежатами и занятия с уже подрощенными экземплярами из числа тех зверей, которых пока еще не забрали на службу.

Тогда-то и был нажит тот опыт, тот уровень понимания психики и поведенческих реакций зверей, которыми теперь и приходилось пользовался.

Виктория убралась в клетке у того медведя, который хоть и не оказывал ей знаков дружеского внимания, но, по крайней мере, не бросался с желанием убить. Поговорила с ним. Накормила. А после с понятным страхом отправилась ко второму.

Входить в клетку было страшно, но сопровождавшие Викторию надзиратель и надзирательница вариантов не оставили. Мужчина, который согласно уставу оставался в стороне, чтобы в том случае, если медведь попытается напасть, сразу вырубить его лучом парализатора, просто смотрел с выжидающей усмешкой, а вот женщина, чьей задачей было отпереть загон, сразу сильно толкнула замешкавшуюся Викторию дулом энергомета в спину.

Медведь лежал в дальнем конце клетки и не шевелился. Вообще. Сердце сжалось: неужели умер? Закатив в угол у входа пылесос-аннигилятор, на верхней крышке которого удобно устроилась большая миска с медвежьим завтраком, Виктория собралась с духом и подошла к зверю, которого про себя называла Потеряшкой — таким действительно потерянным и убийственно одиноким тот был.

Он дышал! Фуф!

Опять-таки преодолевая себя и скривившись от боли в боку, она опустилась рядом на колени. Страх вновь оказаться под медвежьей тушей, увидеть прямо у своего горла огромную пасть, почувствовать, как когти рвут кожу и мышцы, соскальзывая по решетке ребер, давил почти неподъемно, но было очевидно, что его придется преодолеть. Иначе и медведю не помочь, да и свою жизнь обогатить сильнейшей фобией… Еще одной, потому что такой вот неизбывно-неизживаемый страх, засевший где-то в подсознании, у Виктории уже имелся. Откуда он взялся, почему засел в голове, понять она не могла, но факты были таковы: в эру космических путешествий доктор биологии и генетический конструктор Виктория ван Ассен — женщина разумная, хорошо образованная и привыкшая жить мозгами, а не чувствами — панически боялась летать! Все равно как и на чем: накрывало и при внутриатмосферных перелетах, и тем более в космосе. Кстати, если уж быть предельно честной, то именно этот иррациональный, ничем не объяснимый страх и стал причиной того, что Виктория с Ям так и не убралась, осталась на планете и в итоге была схвачена!

Ну, то есть, как схвачена? К ней просто пришли, и она сама открыла этих людям дверь своего жилища… Да и какие были варианты?

Потеряшка не шевелился, и Виктория осторожно погладила его по голове, а после еще более бережно пощупала зверю нос. Медведь позволил это сделать и только смотрел тревожно и, как показалось, стыдливо. Виктория снова его погладила. Ей и тогда, сразу после нападения, казалось, что на самом деле никаких серьезных повреждений Потеряшка ей причинить не хотел, а главной его целью было вынудить надзирателя открыть стрельбу — убить опасного зверя, который напал на человека. План был верным, вот только не учитывал того, что тюремщикам на Викторию было наплевать, зато сам модифицированный медведь являлся для них ценной госсобственностью и существом подотчетным…

Так что Потеряшку тогда просто вырубили парализующим лучом, а пострадавшую в результате его нападения арестантку вытащили и, убедившись, что сильно она не пострадала и ее вполне можно «починить» и использовать дальше, отправили в медблок — под лучи R-сварки.

Виктория вновь осторожно потянулась к медведю… И в этот самый момент явно заскучавшая надзирательница, которая с самого первого момента как-то особенно возненавидела свою единственную поднадзорную, саданула прикладом энергомета по прутьям клетки. Тварь!

Невольно вскрикнув от внезапного грохота, Виктория шарахнулась, потеряла равновесие и упала набок, навалившись свежезаделанной раной на Потеряшку. В глазах потемнело от боли, пришлось закусить губу, чтобы не потешить мерзавку по ту стороны решетки своим воплем и в то же время не напугать медведя. Из последних сил сдерживая себя, Виктория оперлась рукой об пол, чтобы помочь себе выпрямиться, и вдруг почувствовала, как зверь лизнул ей пальцы…

В этот день Потеряшка впервые нормально поел. Явно через силу, словно делая одолжение и тем самым извиняясь перед человеком, которому причинил боль, но все же поел. Так что после Виктория почувствовала себя такой счастливой, будто внезапно получила свободу и всю свою прежнюю вполне себе благополучную жизнь в качестве бонуса… Она сидела, гладила медведя по голове, чесала ему за небольшими круглыми ушами и говорила.

Безопасных тем, годных для ушей надзирателей, было не так и много, а потому Виктория просто рассказывала Потеряшке о своем детстве. Оно не было особо счастливым, как и у большинства ребятишек, которых еще в младших классах школы отобрали, как одаренных, оторвали от семьи и отправили в специнтернаты, где ничему не позволялось отвлекать их от изучения тех наук, особые успехи в которых они продемонстрировали.

Империя заботилась о тех своих гражданах, которые в будущем могли быть ей особо полезны. Так, как это было выгодно и удобно самой Империи…

И все же это были неплохие времена. В том числе и потому, что Виктория, была к жизни в Специнтернате, в общем-то, готова. По простой причине: ее мать и сама была воспитанницей такого вот учреждения — некогда талантливым ребенком, чудаковатой девочкой, которая вечно возилась с какими-то железяками, кибербионическими формулами и схемами, а после, когда позади остался не только интернат, но и высшее учебное заведение, а после и годы упорной работы, — состоявшимся, успешным ученым, на счету у которой был величайший научный прорыв, значимый для всей человеческой цивилизации. Да и не только для нее.

Понятно, что о своем детстве в Специнтернате дочери Анна ван Ассен много рассказывала. И понятно, разное. Да и дома у них царили такие дисциплина и строгость, что уклад жизни в закрытом учебном заведении для одаренных показались в чем-то даже послаблением. Другие дети иной раз жаловались на слишком однообразную еду, но для Виктории и тут все было в точности как дома: сама воспитанная в подобном Спецучреждении Анна ван Ассен стала апологетом того, что еда — это не удовольствие, а лишь способ подпитки организма. А потому она не должна быть какой-то- там мега вкусной или разнообразной. Главное, чтобы была полезной, содержала весь необходимый комплекс витаминов, минералов и прочего нужного. Ну и оставалась при этом сытной.

Физические нагрузки? Да. Тут поначалу пришлось попотеть, но это все равно было вторичном. Основным же для Виктории стало то, что учеба оказалась действительно интересной. Да и потом тут она, по крайней мере, была не одна, вокруг были другие дети. Да некоторые из них оказались горазды на злые, иной раз жестокие шутки, но ведь и сама Виктория науку выживания в коллективе выучила довольно быстро…

В итоге жизнь в Специнтернате для одаренных детей лишь закалила ее, научила быть упорной, правильно злопамятной и чрезвычайно целеустремленной. И именно эти качества она и применила сначала в строительстве своей научной карьеры, а потом организуя побеги с Ям для тех, кого любой ценой решила спасти от несправедливого и жестокого уничтожения.

Конечно, об этой своей подпольной работе Виктория, сидя в клетке рядом с Потеряшкой, не рассказывала. А вот о жизни в специнтернатовской общаге говорила долго — до тех пор, пока надзирательница, по понятным причинам не рисковавшая входить внутрь, не пригрозила прострелить узнице ногу или руку, если она сейчас же не займется выполнением своих обязанностей. Но и приступив к уборке в клетке, Виктория продолжала разговаривать с Потеряшкой, который наконец-то приоткрылся, позволил эмоционально приблизиться к себе, пошел на контакт.

— Ну ты даешь, — сказал после надзиратель-мужчина, провожая Викторию в ее крохотную по сравнению с медвежьими загонами камеру. — Такую бешеную тварь приручить! Вот интересно, если ему не давать жрать недельку, в какой момент ты ему еще симпатичнее покажешься?
Медведей кормили два раза в день — утром и вечером, и, соответственно, два раза в день саму Викторию выводили из ее узкой, лишенной окон одиночки. В промежутках она спала, если по ощущениям была ночь, а условным днем пыталась занять себя физическими упражнениями, к которым привыкла еще в Специнтернате… Ну и, конечно, размышлениями — благо в глухом и пустом пенале камеры ничто от этого занятия не отвлекало.

Свет здесь никогда не гас, так что с течением времени разбираться в смене времени суток становилось все сложнее. Зато были другие «маркеры» для подсчета пролетавших мимо дней, недель и месяцев. Например, белье на койке Виктории менялось строго раз в неделю. Она сама снимала его и совала в зев утилизатора. В тот же день и саму арестантку водили в помещение сухой санитарной очистки. После этой процедуры, которую язык никак не поворачивался назвать мытьем, Виктории выдавали стопку чистого, но неприятно синтетического постельного белья и новую робу из того же материала.

Только ее, потому что в формуляре, в котором была подробно расписана форма одежды узников различных исправительных учреждений, нательное белье предусмотрено не было. Поначалу Викторию это сильно смущало. Как и то, что все гигиенические процедуры, включая посещение туалета, она проделывала под равнодушными черными зрачками камер слежения, расположенных и в ее «номере», и в отсеке саночистки — одинаково, в углах под потолком.

Но потом пришло равнодушие. Охота смотреть на то, как она осуществляет акт дефекации? Ну пусть смотрят. Но ведь, наверно, нет, потому что ну какой в этом может быть интерес? Если бы оставалась хоть какая-то возможность злоумышлять против надзирателей или убить себя, то, наверно, смысл в неусыпном наблюдении был, а так-то, когда даже на обуви, которая выдавалась вместе с робой, не было ничего, годного для чего бы то ни было.

Ну как можно навредить кому-то матерчатыми тапочками на тонкой и мягкой пластиковой подошве, если на них даже шнурков нет?..

В следующие дни Потеряшка тоже хорошо ел, а его испражнения, которые Виктория убирала из специально отведенного для того лотка в углу клетки, выглядели вполне здоровыми. И, главное, медведь вдруг начал проявлять по отношению к обслуживавшей его женщине очевидные знаки внимания и доверия: разрешал себя гладить, смотрел уже не тусклым взглядом обреченного, почти мертвого зверя, а заинтересованно, хоть и по-прежнему тоскливо и виновато. А еще он теперь иногда осторожно, словно спрашивая разрешения, тыкался носом в руки, а как-то даже лизнул Викторию в щеку.

Пахло у Потеряшки изо рта ужасно. По понятной причине — кормили медведей какой-то полной дрянью, которая не вызывала ничего, кроме отвращения. Зато в дыхании этого огромного сильного зверя не чувствовалось запаха железа, а значит, серьезных внутренних повреждений или кровотечения у него не было. Стало быть, полученные в бою раны, которые прижгли все той же R-сваркой после доставки Потеряшки в Центр подготовки к утилизации и которые после Виктория регулярно обрабатывала антисептиком, оказались не такими страшными, как выглядели. Сильный организм справился. Да и препараты, которые Виктория вводила медведю при помощи инъекций, действовали как надо. А ведь поначалу сомнений в том, что Потеряшка погибнет, почти не было. В том числе и потому, что он категорически отказывался есть. Теперь же стало понятно, что делал он это не по причине скверного самочувствия, а из-за душевной боли. Бедолага.

Виктория даже представить себе не могла, каково сейчас было зверю, который всю жизнь прожил в тесном эмоциональном контакте со своим человеком и со своей самкой…

Наверно, примерно так, как маленькой Виктории, когда ее забрали от матери и, несмотря на слезы, отвезли бог знает куда. В Специнтернат.

Но ведь она-то знала, что ее единственный родной человек жив и здоров! И через какое-то время она обязательно увидит маму снова! А вот Потеряшка в строгом соответствии с прозвищем, которое дала ему Виктория, потерял все. Остался один. И в перспективе у него были не учеба, а после хорошо оплачиваемая и уважаемая работа на благо Империи, а смерть на живодерне.

Однако время шло, а бюрократическая машина совершенно очевидно дала сбой — распоряжений об отправке медведей на уничтожение не поступало. Виктория даже начала было надеяться… И тут офицер, снабженный полным набором документов, прибыл. Причем, согласно привезенным им инструкциям, из тюрьмы Центра подготовки к утилизации следовало не только переправить на живодерню обоих медведей, но и этапировать в другое место заключения арестованную Викторию ван Ассен.

— Чёй-то? — удивился старший в смене надзиратель. — Ее-то куда?

— Вскрылись новые обстоятельства, — коротко отрезал офицер.

Услышав это, Виктория сглотнула подступившую тошноту. Сомнений не оставалось: поминая «новые обстоятельства», этот стриженный почти под ноль тип с выправкой кадрового военного, совершенно точно говорил об участии доктора ван Ассен в спасении модификантов. Значит, впереди еще один суд, а после казнь… Что там нынче в ходу у властей? Старая добрая виселица? Или что-то новомодное, вроде введения в вену нанороботов-убийц, которые медленно, в течение недели или даже больше, будут разрушать обреченный организм изнутри, выжирая его и, естественно, заставляя приговоренного испытывать ни с чем не сравнимые муки?
Что ж, скоро все это Виктории сообщат с подробностями…
Как и всегда при транспортировке, ее заковали в силовые кандалы. Медведей же и вовсе спеленали энергетическими полями так, что они только реветь отчаянно могли.
Виктория до опустившегося на площадку у тюрьмы номерного коскара характерной серо-синей расцветки, указывавшей на то, что борт принадлежит какой-то государственной службе, а скорее всего Службе исполнения наказаний Святой критархии, шла сама — запрограммированные на определенную скорость передвижения кандалы четко регулировали каждый шаг.
Под туши медведей завели самодвижущиеся платформы с установленными в них небольшими антигравами. Офицер, прибывший за приговоренными на убой зверями, привычно, при помощи дистанционного пульта управления, направил эти летучие площадки с их живым грузом в трюм. Надсмотрщики тщательно закрепили платформы с медведями. Леденеющую от страха перед предстоящим перелетом Викторию и вовсе уложили в компенсационный гамак. От этого стало еще хуже — подготовка говорила о том, что коскар совершит не внутриатмосферный рейс, а выйдет в космос…

Пот щекотно стекал с висков вниз по шее за воротник робы. Сердце бешено колотилось, в глазах плыла чернота. Было душно, жарко и хотелось блевать. Виктория зажмурилась и тихо заскулила, прекрасно понимая, что сейчас долбаный офицер задраит люк, поднимется в рубку, как ни в чем не бывало сядет в пилотское кресло, и коскар оторвется от земли… Прыгнет вверх на по-настоящему мощных, для того и созданных когда-то антигравах, после взревут двигатели, и корабль помчится с дикой скоростью, которая проклятой перегрузкой будет давить на грудь, мешая дышать, лишая зрения и остатков агонизирующего от страха разума…
И ведь ничего не изменить! Не сбежать, не отказаться… Даже не сдохнуть, хотя сейчас больше всего хотелось именно этого.
Иногда, пытаясь разобраться в причинах своих панических атак, Виктория думала, что все дело как раз в этом — в том, что во время полета она теряла контроль над собой и ситуацией в целом. Ничем не могла управлять, ни на что не могла повлиять… 
В прошлой благополучной жизни, еще при Империи, перед необходимыми перелетами, которые все-таки иногда приходилось пережить, Виктория всякий раз делала спецзаказ: еще в здании космопорта ее погружали в искусственный нейросон. И вот так — тушкой, закрепленной на самодвижущейся платформе, которую размещали вместо одного ряда задних кресел, — сотрудница Центра по генетическим модификациям Империи Ям доктор биологии и генный конструктор Виктория ван Ассен и летела к месту назначения. Многие считали такой краткий нейросон вне медкапсулы опасным — бывали случаи, когда люди из него просто не выходили. Но Виктории на это было наплевать. Абсолютно! Зато она не сходила с ума от страха и не позорилась перед другими пассажирами и стюардами, устраивая шоу с падением в обморок, а до того с блевом и поносом, который вечно ироничная Анна ван Ассен, посмеиваясь называла не иначе как «медвежьей болезнью»…
Вот бы и сейчас что-то вроде того нейросна! Да что там! Подошел бы даже старый дедовский метод вроде крепкого удара чем-нибудь тяжелым по голове! Но только не так, не в полном сознании! Уж лучше бы сразу пристрелили, повесили или горло перерезали! Знать, что отправляешься на смерть, но перед этим еще и дополнительно, в течение многих часов мучиться от липкого, неистребимого страха, который скручивает внутренности, сжимает сердце и легкие, — это было слишком! Слишком! Слишком, мать его!
Коскар дернулся, отрываясь от земли, и в этот самый миг Виктория ван Ассен выпустила из рук нить реальности, скатившись в черноту бессознательности…

В себя Викторию привел Потеряшка. Это было очень странно, но оказалось, что медведь каким-то образом освободился из объятий удерживавшего его на самодвижущейся платформе энергетического поля и теперь стоял рядом: сопел тревожно, а потом лизнул в лицо. Наверно, не первый раз, потому что, похоже, именно его влажный теплый язык, раз за разом проходившийся по щекам и по лбу, и выдернул Викторию из обморока.
Сколько времени прошло, оставалось неясным. Грохота двигателей вроде бы слышно не было, однако сила тяжести чувствовалась… Приземлились? Виктория приподняла голову — это было все, что она могла сделать свободно, скованная силовыми кандалами и компенсационным гамаком. Да, сила тяжести присутствовала, но была она непривычной, иной, а значит… Значит, коскар по-прежнему перемещался в пространстве, ускоряясь. Летел!
Из живота опять поднялась волна паники, и Виктория судорожно вздохнула, пытаясь совладать с собой. Потеряшка, словно почувствовав ее состояние, опять прошелся большим слюнявым языком по щеке, а потом придвинулся еще ближе и просто засопел успокоительно в ухо.
— Как ты освободился? — просипела Виктория и откашлялась.

Ответа на свой вопрос Виктория, понятно, не ждала – как бы ни были разумны медведи, говорить они еще не научились. Но он все-таки прилетел.

— Он слишком громко орал и бился, — раздался голос со стороны рубки. — Я боялся, что так он сам себя покалечит. А мне потом объясняйся.

Что-то запищало, потом мелодично пропиликало, щелкнуло, а после тот самый коротко стриженный офицер, который забрал Викторию и медведей из Центра подготовки к утилизации, заглянул в дверь трюма.

— Ишь ты! — сказал он удивленно. — Ты ж не модификантка! Насколько знаю, вообще ж модифицировали для работы с медведями только мужиков. А этот здоровяк тебя облизывает, как конфетку сладкую! Я бы, пожалуй, глядя на такое…

Но что уж он там собрался делать, «глядя на такое», узнать не удалось, потому что в этот момент коскар жестоко тряхнуло и завалило набок — так, что Виктория невольно клацнула челюстями, едва не откусив себе язык, а сидевший рядом с ней Потеряшка подпрыгнул, а после с умилительно удивленной мордой прямо как был — на заднице — поехал к противоположной стене трюма. Только здоровенные когти беспомощно скребли по частым косым насечкам на металлическом полу, сделанным как раз для того, чтобы не поскальзываться, но в данный момент функцию свою совершенно точно не выполнявшим.

— Едрён батон! — выругался каким-то чудом удержавшийся на ногах офицер и исчез в рубке.

Коскар по-прежнему бросало и крутило, и это было так по-настоящему страшно, что Виктория даже забыла о проблемах своего неуправляево скривившегося когда-то подсознания. Какие там панические атаки, если и на самом деле того гляди наступит полный звездец?

— Стрелять сможешь? — проорал из рубки офицер.

— Эм-м… — протянула уже окончательно утратившая понимание ситуации Виктория. — Ну-у…

— Сможешь, — решил этот псих. — Двигай сюда! Ах черт, ты ж…
В рубке опять что-то запиликало — как показалось Виктории, истерично, — коскар тут же перестал метаться из стороны в сторону, а после офицер вновь возник в дверях трюма. Не обращая никакого внимания на свободного и вполне способного напасть на него Потеряшку, он мигом добрался до компенсационного гамака Виктории, торопливо поколдовал над пультом в изголовье — защелкали тумблеры и что-то опять-таки пискнуло, а после отключил силовые кандалы и гаркнул:

— Вставай, если жить охота. А то насуют нам с тобой, краса-девица, херов по самые гланды! 

Гаркнул и свалил обратно в рубку. Виктория села и, наверно, сидела бы так долго, по-прежнему ни черта в том, что творилось вокруг, не понимая, но тут коскар опять швырнуло в сторону, а после закрутило так, что едва рукой от ускорения шевельнуть можно было. Виктория грохнулась на пол, ударилась больно и как-то сразу начала соображать куда быстрее. Стрелять? Но в кого? И что вообще происходит?

Не рискнув подняться на ноги, на четвереньках, цепляясь за все, за что удавалось, и все равно периодически валясь то на один бок, то на другой, Виктория с великим трудом добралась до дверей в рубку. Оглянулась на Потеряшку — медведь нашел для себя узкое место, в котором растопырился как мог, чтобы удержать свое тяжелое тело в относительной неподвижности. Молодец! Опытный, что ли? Уже доводилось такое переживать? Или, скорее, тренированный в том числе и для таких вот ситуаций? 

Во втором сомневаться не приходилось: Виктория сама была среди тех, кто разрабатывал систему разного рода тренировок для своих воспитанников. Помимо много прочего в них входили и разного рода упражнения для обучения тому, как вести себя в условиях космического полета. Например, в невесомости. Или наоборот: когда сила тяжести при ускорении слишком велика. Ну или как сейчас, когда коскар то разгоняется на максимуме своих возможностей, то так же интенсивно тормозит, включая уже не кормовые, а носовые двигатели. 

Все это было знакомо… Ну, по теории, а не на практике, но все же. Оставался лишь основной вопрос: что тому стало причиной, зачем потребовались все эти маневры?

Коскар опять заложил выворачивающий кишки вираж, и Виктория вернулась мыслями и взглядом к офицеру. Этот более чем странный тип сидел в пилотском кресле и азартно матерился. Многие выражения Виктория, вот ей-богу, слышала впервые! Однако восхититься богатству примененной обсценной лексики не позволяли обстоятельства.

Огромный лобовой экран коскара пылал ярко-алым. В одной его части поверх звездной карты, выведенной прямо на стеклопласт, стремительно сменяясь, мелькали какие-то цифры, схемы и графики, в другой — той, что располагалась напротив второго кресла — металось из стороны в сторону что-то очень похожее на прицел, который то наводился на какие-то точки в пространстве, то вновь терял их. Руки офицера так и летали над пультом, переключая тумблеры и нажимая кнопки, а после возвращаясь на «рога» изогнутого штурвала.

— Садись! — приказал он и, дернув подбородком, указал на соседнее кресло. — Хватит сопли жевать! Хватай палку!

Морда у него была такой же, как и голос — злобно-азартной. 

Да и нависал он над пультом как-то так, что сразу вспомнились рисованные злодеи из детских мультфильмов. Виктория, если честно, до недавнего времени (собственно, до самого ареста) смотрела их с огромным удовольствием, компенсируя нехватку детства, которое прошло в Специнтернате, где ребятам, отобранным для будущего служения Империи, тратить время на такую ерунду, как мультики, никто не позволял.

— За… палку?

— В кресло стрелка! И быстро! Да блин! Двигай, тупица!

Как ни странно, это прямое оскорбление подстегнуло, обозлило и заставило собраться — словно пощечина истеричную девицу. Двигаясь по-прежнему на четвереньках, Виктория добралась до свободного кресла и плюхнулась в него. 

Кресло второго пилота-стрелка встретило, как родное. А вот взгляд офицера, которым он «угостил» Викторию был все тем же — сродни оплеухе.
— Пристегивайся, ну! 
Виктория зашарила по бокам кресла, нашла нужную кнопку и потянула на себя освободившиеся от удерживавшего их натяжения ремни. Замки, в которые еще и не сразу удалось попасть, щелкнули, после что-то опять пискнуло, перехватившие теперь крест-накрест ленты компенсационных ремней натянулись, прижимая к спинке, на подлокотниках зажглись мелкие сигнальные лампочки, а сбоку выдвинулась какая-то хрень.
— Маладца! — одобрил офицер. — Орудийная консоль прямо перед тобой. В компьютерные шутеры играла?
— Да, — откликнулась Виктория, чувствуя некоторое смущение.
Как и мультики, эти детские радости она освоила уже взрослой. Причем увлеклась настолько, что даже стала победительницей в одной онлайн-стрелялке, оставив позади в битвах за первое место своих основных конкурентов — детишек по десять-двенадцать лет… О да! Это была настоящая победа! Есть чем гордиться! Стыдоба…
— Тут почти то же самое, — нетерпеливо напомнил о себе офицер. — Наводишь прицел и жмешь на гашетку. Все. Давай!
— Да не буду я ничего давать! — взъерепенилась Виктория. — С чего бы мне палить в тех, кто, похоже, пытается вам помешать в вашей миссии?
— Совсем с ума сошла? — офицер изумился настолько, что даже на секунду оторвался от управления коскаром.
Вел он его все это время по совершенно непредсказуемой траектории: тормозя носовыми двигателями, вновь ускоряясь, используя маршевые, и постоянно прыгая то вправо, то вниз, при этом уже задействуя маневровые. Все это, видимо, позволяло уходить от выстрелов нападающих, но все же не в ста процентах случаев. Атаки преследователей нет-нет, да достигали цели, и тогда коскар швыряло и трясло.
— Я не знаю, кто они! — выкрикнула Виктория. — Зато прекрасно понимаю, кто вы и куда нас с медведями везли! Какого хрена мне вам помогать?
— Дура! — рявкнул офицер. — И попадаются же такие!
Виктория уже разинула рот, чтобы ответить чем-то хлестким, уничижительным, но тут этот гад просто нажал что-то на пульте перед собой, и кресло под задницей вдруг само собой развернулось, а после стремительно полетело вверх.
От неожиданности Виктория втянула голову в плечи, еще и прикрывшись руками, но удара не последовало — ее просто вознесло в небольшой купол, который, по всей видимости, выступал над обтекаемым верхом коскара. Был он совершенно прозрачным, и Виктория в первый момент чуть не заорала от страха, с чего-то решив, что оказалась в безвоздушном пространстве открытого космоса. Но тут коскар снова задергался, и стало видно, как расплываются вокруг него, стремительно обтекая, синие всполохи. Фух! Стало ясно, что там, где сверкает — силовое поле, которое пока что успешно отражает вражеские выстрелы, а ниже, прямо над головой (Виктория протянула руку и пальцами дотронулась за преграды) — не пустота, а колпак из того же прочнейшего стеклопласта, что и лобовой экран!
Ну, и в кого Виктория по задумке хама, засевшего внизу, вот прямо сейчас должна начать стрелять? Увидеть это оказалось неожиданно просто — поворот головы, и кресло само собой крутнулось в ту сторону, куда Виктория решила взглянуть. А вместе с креслом повернулась и орудийная консоль. 
Джойстик — видимо, та самая «палка», блин! — так и маячил перед носом. Только руку протяни. Но Виктории было не до него — она с разинутым ртом смотрела на тройку коскаров, которые преследовали корабль, увезший ее из Центра подготовки к утилизации. И ведь было чему удивляться! Потому что это были не какие-то неведомые силы, вдруг решившие освободить пленников или просто возжелавшие сквитаться с офицером критархии Ям, а такие же точно номерные коскары — серые с синей полосой и с характерным крупным номером на борту, который своей последней цифрой упирался в герб критархии! И как это понимать?! Какие-то внутренние разборки? Или?..
— Ну что? Все еще будешь изображать из себя чучелку оловянную, или в этих орлов религия тебе стрелять все-таки позволяет? — проорал снизу казавшийся все более странным офицер.
Ошарашенная Виктория кивнула. Кресло послушно отреагировало, едва не приложив незадачливую юзершу-лузершу лбом о выступающий край стеклопластового колпака — там, где он соединялся с металлом, — но после выровнялось. Выругавшись себе под нос, Виктория вздохнула и взялась потной от волнения ладонью за джойстик…

Это… Это оказалось… прикольно. Страха не было совершенно — видимо, потому что никак не удавалось воспринимать происходящее серьезно. Реальность просто не помещалась в голове, зато сознание, подготовленное компьютерными шутерами, нарисованными объемно и, как выяснилось, исключительно правдоподобно, легко превращало все, что видели глаза, в еще одну игру-стрелялку.
Кресло, судя по всему, сенсорно сопряженное с телом стрелка, было подвижным и идеально реагировало на все. Отдачи от выстрелов многозарядной плазменной пушки не ощущалось — умная автоматика или, скорее, электроника все гасила. А может, ничего такого и не было, бог ее знает, как она — эта самая пушка — работает. Так что Виктория просто крутила головой и палила, раз за разом нажимая гашетку на джойстике. Огненные трассы сначала летели мимо, просто распугивая коскары-преследователи, но потом Виктория приноровилась и стала замечать, что действительно попадает! Причем даже в те моменты, когда офицер в рубке внизу в очередной раз закладывает немыслимые фигуры уже не высшего и даже не божественного, а просто-таки адского пилотажа.

И теперь причины его эквилибров были предельно ясны: силовое поле, конечно, служило отличной защитой, но только до того момента, пока на него хватало мощности корабля, а вот она-то, во-первых, была не безграничной, а во-вторых, могла уберечь далеко не от всякого вооружения. Если бы по такой мухе пальнул из главного калибра какой-нибудь огромный коскрей, то не спасло бы ничего. Другое дело, что ему — неповоротливому гиганту, заточенному под совсем другие задачи — по такой стремительной мелкоте, как патрульный коскар, попасть сложновато, но…
Преследователи, осознав, что охота стала задачей опасной, теперь стали осторожнее, но к этому моменту и Виктория освоилась настолько, что даже начала задумываться о том, на сколько еще у нее хватит боезаряда… И тут все внезапно закончилось: очередной ее залп, попавший в один из коскаров критархии Ям как-то особенно точно или просто в удачный момент, когда силовое поле «моргнуло», меняя источник питания, неожиданно пробил защиту, ударив врага в правый борт…
— Да! На тебе! — завопила Виктория, вскидывая руки, а потом опомнилась и уставилась на происходящее, осознавая суть того, что сотворила вот только что…
Это было страшно… И красиво в то же время. Виктория впервые видела, как происходит взрыв в вакууме — такое в шутерах не рисовали, видимо, оберегая психику игроков, большинство из которых было детьми. Теперь же ни о какой «цензуре» речь не шла. Жизнь, как и всегда, оказалась штукой куда более прямолинейной и жестокой, чем любые «стрелялки». Заряд плазмы ударил в борт, и серо-синий коскар Святой критархии Ям вдруг вскрылся, распустившись немыслимым железным цветком с неровными рваными лепестками. Языки пламени изнутри него на секунду вырвались через разорванный металл и тут же схлопнулись, мгновенно сожрав весь кислород…
А вместе с ним, похоже и жизни тех, кто на коскаре-преследователе в этот момент был…

— Не спи, шиша елового те в зад! — взвыл снизу офицер. — Еще ничего не закончилось!

Виктория вздрогнула, вновь ухватилась за джойстик управления орудиями… и вдруг с облегчением увидела, как два оставшихся целыми коскара критархии одновременно разошлись в стороны, уходя от прежнего маршрута, а после мгновенно меняя направление полета на противоположное. Они сбегали! Сбегали, твари такие! И прогнала их она, Виктория ван Ассен!

— Ага! — опять заорала она, испытывая натуральную эйфорию.

— Ага! — столь же азартно поддержал ее офицер внизу. — Еще чего надумали — со мной тягаться! Не можешь срать, не мучай жопу!

Это очередное супервыражение заставило нервно рассмеяться. Было оно… точным. А главное, прекрасно характеризовало и то, что теснилось сейчас в голове у самой Виктории. Она убила! Убила… И, зараза такая, была в полном, абсолютно победительном восторге от этого! Какой кошмар!

— Эй, ты там жива вообще? — донеслось снизу, и кресло стрелка, в котором и пыталась обрести душевное равновесие Виктория, стремительно поехало вниз.

Секунда, и перед ее носом вновь возникла хищная морда офицера Святой критархии. Или?..

— Вы кто? — спросила Виктория очень тихо.

— Конь в пальто! — откликнулся этот долбак и радостно заржал.

Услышать что-то внятное от него удалось только через полчаса, когда была завершена диагностика всех систем подвергшегося нападению коскара. Озабоченный какими-то данными, которые корабельный компьютер вывел на лобовой экран, офицер рыкнул на Викторию, прямо посоветовав ей заткнуться, а потом энергично защелкал тумблерами, попутно сосредоточенно тыкая пальцем в сенсорные кнопки и напевая себе под нос:

— Светит звездочка с небес,
Непонятно, на кой бес!
Днем и ночью спасу нет —
Режет глазки яркий свет!

Виктория, как и было велено, заткнулась и все это время сидела и разглядывала своего то ли убийцу, то ли похитителя, то ли спасителя: брови вразлет, глаза прищурены так, что и цвет не разобрать, нос острый, как клюв, и такой же хищный, нижняя губа — куда более полная, чем верхняя — тревожно закушена. Стало не по себе. Все плохо? Коскар терпит крушение?! Но тут офицер откинулся в пилотском кресле с явно удовлетворенным видом, подмигнул Виктории, а после, еще раз пробежавшись крепкими пальцами по пульту, словно пианист по клавишам концертного рояля, врубил автопилот и решительно объявил:
— Ну вот. Кажись, все более или менее тип-топ и энергозапаса до нужного места хватит.

— А если не хватит? — мрачно поинтересовалась Виктория.

— На веслах пойдем, — опять заржал офицер и вдруг протянул широкую ладонь. — Абрахам О’Доэрти. Но лучше Март.

— Виктория ван Ассен, — отозвалась Виктория, разглядывая чужую руку.

Она была широкой, совсем не изящной, но при этом удивительно гармонично вылепленной. А когда Виктория все-таки решилась принять рукопожатие — как показалось, какое-то осторожное, словно бы испытующее, — выяснилось, что к тому же теплой и сухой… В отличие от ладони самой Виктории — потной и, наверняка, холодной, как лягушачья лапа.

— Перебздела? — тут же спросил явно лишенный каких бы то ни было представлений о деликатности Абрахам, который при этом почему-то был еще и Мартом.

— У меня панические атаки, — сварливым тоном пояснила Виктория. — Летать боюсь до обмороков и блёва.

— Ерунда какая… Ты, конечно, зелененькая малясь, но как-то не похоже, чтобы помирать собиралась. Не то что сразу после того, как мы с Ям только-только стартанули. Сейчас блевать охота? Или пронесет?..

Тут этот глумливый долбак опять заржал, радостно намекая на двузначность последнего вопроса. Виктория же в ответ только скривилась, прислушиваясь к себе. Странно, но самочувствие действительно было на удивление приличным. Будто и не в космосе она сейчас находилась, будто и не стреляла вот только что в живых людей…

— Нормально всё, — мрачно буркнула она, в очередной раз пытаясь найти в себе хотя бы тень угрызений совести или ужаса перед содеянным.

— Свершилось чудо! — тут же громогласно возвестил Март, вскидывая руки. — Добрый доктор О’Доэрти всех вылечил!

Это стало последней каплей. Взбешенная Виктория, выпутавшись из компенсаторных ремней, вскочила на ноги, сунулась к скалящемуся Абрахам-Марту — или как там его еще, суку такую? — и, ухватив за грудки, энергично тряхнула:

— Весело тебе, да? Дубина ты бесчувственная, а не человек. Я, когда ты в тюрьму заявился, подыхать ведь с тобой отправлялась, а не на курорт. Шла и гадала, как именно меня казнят — вздернут, пристрелят или что-то поновее придумают. А ты ржешь… действительно как конь. И кроме своего долбаного имени — такого же дурацкого, как ты сам — и не менее дебильных шуточек-прибауточек мне ни слова не говоришь. Так что просто иди в жопу! Понял?! И… И всё!

Тряхнув напоследок несколько прифигевшего, но при этом совершенно точно посерьезневшего Марта (Действительно лучше, чем Абрахам! Как-то представлялось, что Абрахамом может быть только какой-нибудь очень серьезный дяденька солидного возраста непременно в строгом костюме и с бородкой!), Виктория оттолкнула его от себя и пошла в сторону трюма. 
Следовало проверить, как Потеряшка перенес скоротечный бой, из-за которого корскар изрядно потрясло и пошвыряло, и что происходит со вторым медведем.