Потомки оборотня

Князь Всеслав людей судил,

Князьям он рядил города,

А сам в ночи волком рыскал;

До петухов он из Киева успевал к Тьмуторокани,

К Херсоню великому волком он путь перерыскивал.

Ему в Полоцке рано к заутрени зазвонили

В колокола у святыя Софии,

А он в Киеве звон слышал!

Пролог

Холодный воздух врывается в ноздри, наполняя их запахами хвои, прелой листвы и страха. Лапы отталкиваются от земли, мышцы играют под шкурой. Чувство собственной силы щекочет внутри, заставляя нестись еще быстрее, не чувствуя усталости. Ветер свистит в ушах, ветки хлещут по бокам, нечто сильнее инстинкта гонит вперед, дальше и дальше. Звуки ночи сливаются в один голос леса, он шепчет, манит, зовет раствориться во влажных туманах. Но нечто, зовущее вдаль, сильнее и голоса леса. Это приказ, которого нельзя ослушаться. 

Запах, резкий, кислый и невыносимо манящий ударил в нос. Заяц мелькнул в кустах — попытался скрыться. Один прыжок, хруст костей под зубами, теплая кровь на языке. Проглотил, почти не жуя — не время, нужно бежать, успеть до рассвета, пока уютная темнота не спряталась в глубоких канавах, под корягами и синими лапами елей.

Желтый круг показался вверху, освещая перелесок. Из груди вырвался радостный вой, спугнув лисицу и пондяв в воздух стаю птиц. Снова вою и пар вырывается вместе с дыханием. Вверху в холодной черноте блестят белые глаза. Они всегда только наблюдают, никогда не нападая. Не надо бояться глаз, бояться надо двуногих.

Их уродливые жилища показываются из-за деревьев. Внизу больше не пружинящий мох и не мягкая молодая трава, а мерзлая грязь. Деревянные логова двуногих вырастают по сторонам. Больше нет свежего ветра и запаха хвои, только вонь дыма, жира, пота и железа. Я вою в третий раз, долго и пронзительно, чтобы дрожь пробежала по спинам тех, кто прячется за стенами, чтоб их редкая шерсть встала дыбом. Чуткое ухо ловит испуганный шепот, скрип половиц, плач двуногого дитеныша, тут же придушенный материнской ладонью. Где-то звякает железо. Их самцы готовы вступить в бой, но не сейчас, может позже. нечто внутри разрослось и занимает все внутри, вынуждая броситься вперед еще быстрее, задыхаясь, высунув язык.

Впереди высокий холм с преградой из мертвых деревьев, сваленных друг на друга. Мне нужно туда. Слишком высоко, но кто-то внутри отдает приказ прыгать. И вот — преграда позади. Жилища двуногих стали еще выше, они наползают со всех сторон. В них много огромных самцов. Они не пахнут страхом, только кровью и яростью. Страх охватывает меня, хочется в лес, в прохладную темноту, в мох под елями. Я замираю перед последней преградой. Зачем я здесь? Здесь нет добычи — только смерть. 

Внезапный громкий звук оглушает, причиняя боль. Там, впереди белеет еще одно жилище, больше, чем все остальные, не из мертвого дерева, не из камня, пахнущее чем-то пряным и сладким. Оно звонит, громко и отвратительно. В лес! В лес! Подальше отсюда!

«Прыгай!» — раздается приказ в голове. И противиться невозможно этому властному голосу. Я запрыгиваю в деревянное логово, внутри тесно, душно. Чадит огонь на стенах и в руках у двуногих. Они столпились напротив, как стая овец. И боятся они как овцы — от них воняет кислым липким страхом и молоком. Лишь одна самка кричит что-то уверенно и громко, делает шаг вперед — обдает ароматом полыни, душицы и зверобоя. 

Я низко рычу. Но снова раздается тот противный звон, он пронзает меня, как вилы злых двуногих. Боль растекается по телу, кости ломаются и срастаются заново, шкура слазит. Я вою и вою от боли, пока вой не становится криком.

***

Ночь была на исходе, морозные звезды угасали одна за другой, тяжкое небо помаленьку бледнело. На замковой горе в дозоре стоялось скучно. Мечеслав вдохнул полной грудью холодный воздух, тряхнул кудрябою головой, чтобы сон отогнать, да огляделся в который раз. Ветер гнал по частоколу тусклый свет луны, то там, то сям лаяли собаки, перекликивались дозорные. Полоцк крепко спал. Мечеслав, юный дружинник, сжал крепко древко копья — почувствовал пальцы, окоченевшие от стужи. Парнишке не минуло и семнадцати, в дружине он был осьмой день, безусый, с голосом, еще не огрубевшим, стоял в дозоре, смотрел зорко, чтоб не подошел к терему княжьему ни тать, ни убийца. И хоть спокойно было вокруг, да на душе у Мечеслава кошки скребли.

Рядом, опершись на секиру, дремал старый Истислав, борода его, седая от инея, шевелилась в такт дыханию. Богдан, коренастый, с лицом, словно вырубленным топором, перебрасывался словами с варягом Торвальдом — тот хохотал глухо, будто булыжник по льду катился, да потягивал из кожаного меха крепкий мед. Любому, окромя Торвальда, за такое голову бы с плеч снесли, а варягу хоть бы что. Да и не хмелел он, знай, стоял, да посмеивался.

Отвернулся Мечеслав, посмотрел вправо, на реку. Медленно Двина идет, лениво, да это лишь кажется. Войди в нее — тут же подхватит течение, да понесет волнами быстрыми, быстрыми да сильными вдаль, закрутит в стремнине, потянет на дно, да и поглотит река, ни пояска, ни шапки не выплюнет. 

— Чего, малец, вздыхаешь так тяжко? Али захворел? — подал голос Истислав, глядя на юношу светло-льдистыми глазами. Не спал он, слушал чутко. 

— Да думы мрачные все в голову лезут, дядька. — ответил молодой дружинник. — Весна весна уж давно, а морозы все стоят. Третьего дня снег был. И нынче холодно и тихо, жуть. Ни птицы не слыхать, ни зверя.

— Погоди ты со своим нытьем, — проворчал Богдан, отвлекшись от беседы. — Ты, коли морозов боишься, проси в кузне ночлег, а не тут стой. Али дома бы оставался, чего в дружину княжью просился? 

— А ты мальца не стращай, Богдан, — сурово начал Истислав. — прав он, чутко сердце молодое. Тревожно кругом, тихо, как беред битвой. И знаки недобрые небо посылает — звезды падали, видал? Не к добру.

— То не знаки, а суеверия поганские. — в голосе Богдана послышался вызов. — Суть, язычество, ересь. Крестись да молитву читай — Господь беду и отведет. 

— Это который? Тот, что умер в дальней стране? От себя беду не отвел, с чего бы ему от меня отводить? — усмехнулся Истислав и повернулся к юноше. — А ты что сажешь, малек?

— Я? — Мечеслав зарделся. — Не знаю… Батька мой и византийскому Христу молится и старым богам жертву приносит. А я? — юноша не продолжил. Боязливо покосился в сторону Софии, что белела в сумерках.

— Дааа. — протянул Истислав, проследив за взглядом парня. — Построил наш князь храм великий богу византийскому, стало быть, верует. Да только сам он из другого мира, из мира наших богов. Смекаешь?

— Это вы про то, что волколак он, дядька? — шепотом спросил Мечеслав.

— Волкьелак? — подал голос молчавший до этого Торвальд. — Мой дьед превратиться björn… эээ… — варяг помахал в воздухе огромной ручищей, словно пытаясь схватить слово из воздуха. — мьедвед! Хахаха! Мой дьед злиться — и превратиться мьедвед. Berserkr. Биться сильно. Понимать?

— Ага… — кивнул Мечеслав, хотя и не понял ничего. Уж больно пужал его огромный варяжский воин с рыжей бородой.

— А князя, гляди, уж больше сорока дней никто не видал. — глухо сказал Истислав, словно сам себе. — Ни весточки.

Тут над городом раздался вой. Долгий, звериный, будто ножом по железу. Мечеслав вздрогнул, кольчуга звякнула. Остальные дружинники тоже напряглись. Смолкли и тут же подали тревожные сигналы стражники на стене. И тут же зазвонили колокола в Софии, разнесся звой над рекой. Перекрестился Богдан, на храм глядя, Мечеслав тоже освятил себя крестным знамением, Торвальд глухо выругался на своем наречии. Вдруг тень звериная скользнула меж домов и взмыла вверх, в терем, прямо в окно княжьей одрины. Мечеслав бегом припустил к терему, ворвался в горницу. Тут же его остановили старшие дружинники. 

— Стой! Не велено!

— Но… Зверь там… — Мечеслав растерянно смотрел в сторону одрины. 

Вновь зазвонили колокола. Из-за запертой двери опочевальни донесся вой, от которого кровь в жилах застыла. Волчий голос перешел в пронзительный крик, а после — в  стон. Человеческий, жуткий, как будто глотку рвали изнутри. Старшие дружинники замерли. Бледность легла на их лица, но ни удивления, ни страха в глазах не было. Смело бросились в опочевальню, дверь за собой захлопнули. Но тут же вывалились обратно, наружу. С лицами землистыми, что у тех покойников. Один, схватившись за живот, рухнул на колени — его тут же вырвало. За ними, как тень, вышла ведунья, с ней рынды князя да пара слуг. Все глядели испуганно, кроме ведуньи. Худая, черноглазая, черноволосая, смотрела она прямо, как ни одна баба не смотрит, твердо и властно. Глаза — две угольные ямы, от которых веяло холодом погребального холма.

— Ты, — хрипло сказала она, ткнув пальцем в Мечеслава. — беги да зови холопок княжьих. Волхв Всеславич вернулся. Светлицу надо отмыть, князя обтереть да в ложе уложить.

Юноша кивнул и кинулся исполнять приказ. Добежал до повалуши, там, за кузницей, в отдельной избе жили девки-рабыни. Все псковские, все немые — языки им отрезали еще при захвате, чтобы ни о чем проговориться не могли. Они не спали, были уже одетые, стояли как тени — молча, с опущенными головами. Мечеслав махнул рукой, и те пошли следом. Княжьи покои встретили их зноем и смрадом — густым, тягучим, как дыхание зверя. Ведунья поджигала пучок каких-то пахучих трав, в дальнем углу тихо перешептывались старшие. Пахло потом, кровью, мокрой шерстью и чем-то еще, что не имело имени, но будило первобытный страх.

На полу, распростертый, лежал князь Всеслав Брячиславич. Обнаженный, могучий, словно вырезанный из дуба. Грудь вздымалась прерывисто, тяжко, кожа покрытая шрамами — старыми, побелевшими и свежими, багровыми — блестела от пота. Волосы спутаны, влажные, на голове, ближе к виску, алело родимое пятно.

Девки тут же бросились накрывать обнаженное тело, разбирать постель, носить чистую воду. Пора было уходить, негоже юнцу из младших в покоях стоять. Мечеслав огляделся напоследок — и замер. На полу, чуть поодаль, лежала волчья шкура. Сырая, как будто только что сдрана с живого зверя. Мех блестел, влага стекала образуя лужу на полу. Черную в неровном свете лучин — не вода то натекла. И было в этом зрелище что-то нечеловеческое страшное. А возле...

Мечеслав сперва не понял, что это. Отвернулся, выбежал, вниз, в горницу, в сени — на двор. Вдохнул воздух утренний, подавился им, живот скрутило — и пареня вывернуло желчью прямо на стылую землю. Кто-то подошел к нему со спины, похлопал по плечу отечески.

— Я уж двенадцать зим с князем. А все не привыкну никак. — старший дружинник замолчал, глядя в алеющее небо. 

Мечеслав не ответил. Он не помнил, не хотел помнить, что видел. Но до конца жизни каждую ночь вскакивал с криком ужаса. Каждую ночь перед рассветом снилась ему куча чего-то густого, бордового, дымящегося, пахнущая железом, влажным мхом, и чем-то сладковатым, гниющим. И посреди нее — что-то круглое, мутное, покрытое тонкой пеленой. Глаз. Заячий глаз.