Повар-попаданка. (Не) любимая жена дракона

Звонкая, хлесткая пощечина вырывает меня из вязкого небытия.

Боль вспыхивает на щеке огнем, но унижение жжет куда сильнее.

— Хватит притворяться, Линель! Вставай!

Голос бьет, как удар хлыста. Глубокий, властный, пробирающий до костей.

Линель? Какая к черту Линель?

Я распахиваю глаза, и реальность стремительно обрушивается на меня. Вместо привычной белой штукатурки моей родной кухни и сияния люстр банкетного зала, надо мной нависают низкие, сырые каменные своды, давящие своей тяжестью.

Где я?!

Память судорожно подбрасывает последние воспоминания: адский жар печей, сладковатый аромат миндального бисквита для свадебного торта... и резкая, острая боль в виске.

Переработала. Упала. Инсульт?

Неужели это… больница?

Я жадно втягиваю воздух и тут же закашливаюсь.

Здесь не пахнет стерильностью и лекарствами. Здесь пахнет могильным холодом и сыростью. И лежу я не на простынях, а на голых, ледяных камнях, вытягивающих из меня остатки тепла.

Это подвал.

Тюремный каземат, словно сошедший с экранов исторических драм. Единственный факел чадит в ржавом кольце, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени, похожие на монстров.

Щека горит нестерпимо. Я медленно, с трудом сажусь, касаясь пылающей кожи, и поднимаю взгляд.

Передо мной возвышается он.

Не человек — скала. Мрачная, неприступная, подавляющая.

Он огромен, шире меня в плечах раза в три. Черный мундир сидит на нем как влитой, подчеркивая мощь, перетянут широким поясом, на ногах — высокие, начищенные до блеска сапоги.

Волосы, черные как вороново крыло, зачесаны назад, открывая лицо, будто высеченное из мрамора рукой профессионального скульптора. Жесткие скулы, волевой подбородок, хищный разлет бровей.

Он дьявольски красивый. И смертельно опасный.

Его глаза цвета грозовой тучи смотрят на меня не просто со злостью — с ледяным, уничтожающим презрением.

Он делает шаг назад и брезгливо отряхивает руку. Будто коснулся отбросов.

И тут до меня доходит.

Это он меня ударил!

Мне сорок семь лет!

Я, Елизавета Андреевна, лучший шеф-повар города, потом и кровью завоевавшая себе место под солнцем! Я прошла через ад развода, предательство того, кого любила больше жизни, и бесконечные суды…

Я никому не позволяла себя унижать!

— Да что вы себе позволяете?! — я хочу рявкнуть, вложить в голос весь свой командирский металл, но с губ срывается лишь жалкий, дрожащий писк.

Голос чужой. Высокий, ломкий.

Я пытаюсь встать, цепляясь за влажную стену.

Ноги не держат, подкашиваются, словно ватные. Тело ощущается неправильным — слишком легким, невесомым, болезненно хрупким.

Я смотрю на свои руки и холодею.

Это не мои ладони — крепкие, с мозолями от ножа и следами ожогов от масла. Это тонкие, бледные веточки с прозрачной, почти голубой кожей и длинными, ухоженными пальцами.

Но самое страшное накатывает следом.

Голод.

Господи, какой же дикий голод!

Он не просто сосет под ложечкой — он вгрызается в нутро, скручивает желудок в тугой узел, вызывая тошноту и головокружение. Такое чувство, что меня не кормили неделю.

— Что это за место? — я собираю волю в кулак, заставляю это чужое, жалкое тело выпрямиться и смотрю прямо в бездну глаз этого тирана. — Вы меня похитили? Где моя кухня? У меня банкет через час! Вы понимаете, что срываете его?!

Лицо мужчины искажается, превращаясь в маску ярости. Он делает шаг ко мне, и воздух вокруг него, кажется, сгущается.

— Банкет? Кухня? — его рык вибрирует, отражаясь от камней.

Я невольно вжимаюсь в стену. От него веет такой угрозой, что инстинкт самосохранения вопит: «Беги!».

— Что за чушь ты несешь, Линель?!

— Ох, Эрхард, милый, не трать нервы. Похоже, эта дрянь сменила тактику, — раздается звонкий, пропитанный ядом женский смешок. — Теперь строит из себя умалишенную. Думает, ты пожалеешь бедную дурочку. Или даже отпустишь.

Я резко поворачиваю голову.

За спиной моего мучителя стоит женщина. Совсем юная, лет двадцати, но вульгарная до одури.

Платье ярко-алого цвета вот-вот лопнет на пышной груди, а декольте настолько глубокое, что граничит с неприличием. Белокурые локоны, густо напудренное лицо, алые губы, искривленные в торжествующей ухмылке.

В её наглых глазах плещется торжество хищника, загнавшего жертву в угол. Она смотрит на меня как на таракана, которого приятно будет раздавить каблуком.

— Можешь ломать комедию сколько влезет! — она выступает вперед, и меня накрывает облаком приторного, удушающего парфюма. — С нами это не пройдет! Живо подписывай бумаги!

Желудок сводит спазмом, но уже не от голода. От липкого, холодного предчувствия беды.

Я не знаю, где я. Не знаю, чье это тело. Но я точно знаю одно: я попала в капкан.

— Советую послушать Сабину, — его голос падает до вкрадчивого, вибрирующего шепота.

Этот самый Эрхард вдруг рывком хватает меня за подбородок, заставляя смотреть в его грозовые глаза. Его пальцы жесткие, горячие, они обжигают кожу даже сквозь страх. Мы так близко, что я чувствую его запах — морозная свежесть, сталь и терпкий мужской парфюм.

Запах, от которого у любой другой подкосились бы ноги. Но я чувствую лишь желание вцепиться ему в глотку.

— Ты испытываешь мое терпение, — произносит он, глядя на мои губы. — Подпиши бумаги, или сама будешь молить меня о пощаде, когда я перейду к более жестоким методам.

— Бумаги? — мой голос все еще кажется странным, он неожиданно дрожит, но в нем уже проскальзывает свойственный мне металл. — О чем вы говорите вообще? Я не знаю ни про какие бумаги. Я не знаю, кто вы. И я хочу есть!

Я обтираю влажные ладони, но… вместо привычного поварского кителя с передником они нащупывают рваную ночную рубашку, насквозь пропитавшуюся сыростью.

— Ты только посмотри, милый! — Сабина заливается мерзким, дребезжащим смешком, прижимаясь к руке Эрхарда, как липкий банный лист. — Теперь она делает вид, что не узнает собственного мужа! Это что-то новенькое, Линель.

Мужа?

У меня внутри все обрывается, а потом вспыхивает ледяной злостью.

Мужа.

У меня был только один муж.

Костя, мерзавец, который сначала клялся в вечной любви, а потом притащил в нашу же постель какую-то вертихвостку-студентку. Который, когда я, раздавленная, подала на развод, пытался через суд отжать наш с подругой ресторанчик!

Тот самый, в успех которого он никогда не верил, называл это никому ненужными "бабскими глупостями" и требовал все бросить и варить борщ, пока я вкладывала в дело, которым горела, свои кровно заработанные деньги!

Вот только когда эти "бабские глупости" стали приносить деньги и окружающее уважение, Костя превратился в ревнивого, мелочного тирана, заявившего, что после развода мое дело должно принадлежать ему!

У меня аж зубы сводит от воспоминаний.

Я этого козла еле вышвырнула из своей жизни, он мне столько крови выпил, что хватило бы на десятерых.

И с тех пор — все. Табу.

Никаких серьезных отношений, не говоря уже о браке.

И теперь эта накрашенная девка говорит, что вот эта ледяная скала — мой муж?

— Да вы что, сбрендили?! — вырывается у меня.

Я, должно быть, говорю это слишком громко.

Или, может, в моем взгляде слишком много моего привычного сорока семилетнего вызова, а не страха запуганной «Линель», кем они меня считают.

Так или иначе, но это, похоже, окончательно выводит Эрхарда из себя.

Он молниеносно оказывается рядом.

Я не успеваю даже пискнуть.

Огромная, горячая рука хватает меня за горло.

Пальцы не сжимаются — пока, — твердая ладонь просто держит меня, запрокидывая голову и заставляя приподняться на на цыпочки. После чего, он впечатывает меня затылком в сырой камень.

Дыхание перехватывает. Я вцепляюсь ногтями в его запястье — бесполезно, все равно что царапать гранит.

Факел бросает блики на его лицо, и я вижу, как в глубине его грозовых глаз вспыхивает что-то по-настоящему страшное.

— Ты выбрала не лучшую идею испытывать мое терпение, — рычит он, и от этого низкого звука, кажется, вибрируют камни. Его лицо близко. Слишком близко. Я чувствую исходящий от него морозный запах, запах опасности и власти. — Ты сама же делаешь себе только хуже.

У меня внутри все переворачивается.

Он не мой бывший, который мог только вопить и подавать иски в суд.

Угрозы этого Эрхарда настоящие.

— Подпиши бумаги. И все кончится, — повторяет он, и его большой палец чуть давит на середину шеи.

Я чувствую, что его слова «все кончится» — это не про развод. Это про мою жизнь.

— Я. Не. Знаю. О чем. Вы. Говорите. — хриплю я, выдавливая слова сквозь стальные пальцы. — Я не Линель!

— Эрхард, милый, не испачкай руки об эту дрянь! — тянет сзади Сабина, и в ее голосе слышится откровенное нетерпение. — Она просто тянет время! Может, ей напомнить, что если она не подпишет Дарственную сегодня, то завтра ей будет гораздо, гораздо больнее?

Глаза Эдргарда темнеют.

Он не смотрит на Сабину.

Он смотрит только на меня.

И его пальцы начинают сжиматься.

Медленно. Неотвратимо.

— Последний раз. Подписывай.

— Подожди, Эрхард... — вдруг тянет Сабина откуда-то со стороны, и в ее голосе звенят новые, задумчивые нотки. — А что, если она не притворяется? Что, если она и правда свихнулась от голода?

Хватка на моем горле ослабевает.

Ненамного, но ровно настолько, чтобы я смогла судорожно, рвано вдохнуть.

Сладкий, сырой воздух обжигает легкие.

Эрхард замирает. Я вижу, как в его грозовых глазах мелькает тень.

Он обдумывает эту дикую мысль.

— Ты же понимаешь, что это значит, — его голос становится глуше. Он явно обращается не ко мне, а к Сабине.

Что? Что это значит? Явно же ничего хорошего.

Мое сердце колотится, как отбойный молоток.

На вульгарном лице Сабины расцветает такая хищная, такая радостная улыбка, что мне становится жутко.

— О, да, милый, — мурлычет она, подходя ближе и обвивая его свободную руку. — Это значит, что остается только один вариант. Тот самый, который я предлагала тебе еще в первый же день после вашей... свадьбы.

Эрхард смотрит на меня.

Его пальцы, только что бывшие стальной удавкой, вдруг разжимаются.

Но он не отпускает меня. Его рука ложится мне на щеку. Ту самую, по которой он ударил.

Я замираю.

Его пальцы грубые, но прикосновение на удивление... почти нежное. Он медленно проводит большим пальцем по моей скуле, стирая то ли грязь, то ли слезу, о которой я и не подозревала.

От этого контраста — ледяной ярости в его глазах и этого странного, чувственного поглаживания — по спине бегут мурашки.

— Видят боги, Линель, — его голос снова тихий, рокочущий бархат, от которого становится еще страшнее. — Я хотел избежать этого. Дать тебе легкий выход. Но ты сама меня вынудила.

И в следующую секунду — резкий, безжалостный толчок в грудь.

Я не ждала этого. Это слабое, истощенное тело просто не слушается.

Я лечу спиной вперед, как сломанная кукла, и приземляюсь на каменный пол с глухим, болезненным стуком.

Боль отдается в каждой косточке.

— Уходим, — бросает он Сабине.

Я слышу их шаги. Слышу как хихикает Сабина.

А потом раздается лязг металла. Я поднимаю голову и вижу, как перед моим лицом с оглушительным скрежетом захлопывается массивная решетка.

Я остаюсь на полу, а они стоят по ту сторону, в тусклом свете коридорного факела. Два темных силуэта.

— Я даю тебе последний шанс. — Голос Эрхарда доносится из полумрака, ровный и беспощадный. — Одна ночь.

Я молча смотрю на него, пытаясь унять дрожь.

— Я приду утром. И ты или передашь мне все права на твое сокровище, как полагается, соблюдая все формальности...

Сокровище? Какое еще сокровище?

— ...Или я избавлюсь от тебя. — Он делает паузу, и я чувствую, как он взвешивает слова. — Плевать, что тогда мне придется ждать полгода, прежде чем оно достанется мне. Уж лучше так, чем ждать неизвестно сколько. Я и так потерял с тобой целый месяц.

Месяц? Значит, эту бедную Линель мучили здесь целый месяц?

— Так что, если ты еще не окончательно сошла с ума, сделай правильный выбор. Или легкое избавление... или очень, очень мучительный конец.

***

✿ Дорогие читатели! ✿

Не забывайте ставить лайк (мне нравится), добавлять книгу в библиотеку и подписываться на меня, чтобы не пропустить продолжение этой истории, мои новые книги, подборки, важные объявления и новости:

Если вам понравилась книга, пожалуйста оставьте комментарий - мне будет очень приятно

Спасибо вам!
❤ С любовью, Адриана! ❤

Герцог-дракон Эрхард

Линель – молодая жена тирана, в чьем теле оказалась Лиза

Сабина… отгадаете, кем она приходится Эрхарду?

Эрхард разворачивается. Сабина бросает на меня последний ядовитый взгляд и, показательно проведя ребром ладони по шее, спешит вслед за мужчиной.

Их шаги затихают.

Я остаюсь одна. На ледяном полу. Голодная, избитая и совершенно не понимающая где оказалась.

Шок. Вот что я чувствую.

Я сажусь, морщась от боли в ушибленном тазу и ногах, и первым делом осматриваю себя.

Руки тонкие, бледные, с голубыми прожилками вен. Длинные пальцы, гладкая кожа, никаких моих привычных мозолей от ножей, никаких старых ожогов. Ногти длинные, миндалевидной формы, аккуратные.

Я ощупываю тело. Оно... хрупкое. Легкое.

Я всегда была крепкой, «в теле», как говорят, — работа у плиты требует силы.

А эта девушка... под рваной и грязной ночной рубашкой из тонкого, когда-то дорогого батиста, прощупываются острые ребра.

Этому телу от силы лет двадцать пять.

В голове набатом бьет одна-единственная, совершенно безумная, но единственно верная мысль.

Я. Попала. В другой мир.

В тело бедной девочки Линель, которую местный тиран Эрхард и его вульгарная пассия Сабина морят голодом, чтобы отжать какое-то «сокровище».

Господи. Бедная девочка.

У меня есть подозрение, что она не выдержала таких издевательств и умерла. А я... я каким-то чудом заняла ее место.

Ну, нет. Так дело не пойдет.

Я — Елизавета Андреевна, пережившая предательство одного мужа, которая не сломалась после его измены, после развода, не сломаюсь и сейчас, перед другим так называемым "мужем".

Я не собираюсь лежать тут, рыдать и ждать, пока меня придут убивать!

Этот Эрхард очень сильно ошибся, если думает, что утром получит покорную овечку. Я ему устрою такой «банкет», что он до конца жизни икать будет.

Так, Лиза, соберись. Первым делом надо осмотреть место, в котором мы оказались.

Я поднимаюсь на дрожащие ноги.

Желудок сводит от голода, но адреналин пока сильнее. Я в помещении, похожем на заброшенный склад или винный погреб, только без вина. Вдоль стен — пустые стеллажи, покрытые пылью и паутиной. В одном углу валяется какая-то солома и разбитый кувшин, в другом какое-то тряпье.

Ничего полезного. Ни еды, ни воды. Лишь мимолетное теплое дуновение, больше похожее на мираж.

Дверь-решетка, через которую они ушли, заперта. Я дергаю толстые, ржавые прутья. Они даже не шелохнулись.

Массивный замок снаружи, до него даже толком не дотянуться, не то что попытаться вскрыть.

Оглядываюсь.

Ага. В глубине темного помещения есть еще одна дверь. Не решетка, а полноценная деревянная дверь.

Я подхожу к ней, сматриваю, ощупываю. Дверь старая, дубовая, обитая почерневшими железными полосами. Кладка вокруг нее рассохлась, но сама дверь сидит довольно крепко.

Я толкаю плечом. Никакого результата. Ну и дверь, естественно, заперта.

Кроме этих дверей больше ничего — ни окон, ни вентиляции, ни чего-то еще, через что можно было бы выбраться из этой ловушки.

И вдруг из коридора за решетчатой дверью доносится тихий шорох.

Я застываю, превращаясь в слух. Нужели Эрхард вернулся? Решил, что недостаточно запугал меня…

— Госпожа?.. — доносится до меня тихий, испуганный женский шепот.

Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности.

Голос явно не принадлежит Сабине, он более грубый, и, вместе с тем, надрывный.

— Госпожа Линель, это вы? Слава богам, вы еще живы…

Я в панике оглядываюсь.

У решетки, припав к прутьям, стоит невысокая, полноватая женщина. На ней серое, простое платье, белый фартук и такой же чепец, прикрывающий седеющие волосы.

Лицо у нее доброе, круглое, но бледное от страха, а глазки испуганно бегают по сторонам.

Похоже, служанка.

— Госпожа, что вы там делаете? — снова шепчет она, — Подойдите сюда, умоляю.

Я медленно, стараясь не шуметь, подхожу к решетке.

Женщина тут же всплескивает руками, и ее глаза наполняются слезами.

— Это он вас так? Господин… я даже не знаю что в него вселилось… так истязать… а, главное, за что? — причитает она, указывая на мою щеку, которая все еще горит от его пощечины.

— За то... — я осторожно подбираю слова, не зная кто она, откуда взялась и стоит ли ей доверять. — …что не подписываю какие-то документы. О которых, клянусь... я ничего не знаю.

Женщина снова всплескивает руками, ее круглое лицо мрачнеет.

— Ох, уперлись ему, дьяволу, эти документы! — шипит она, оглядываясь на темный коридор. — Неужто миром нельзя было все уладить? По-людски…

— К слову, что это за документы? — спрашиваю я шепотом. — Что ему так нужно?

Женщина качает головой, ее глаза снова наполняются страхом.

— Да почем мне знать, госпожа? Разве ж он нам, простым слугам, свои тайны рассказывает? Если даже вы не знаете, то нам то куда…

Просто отлично. От меня требуют подписать какие-то бумаги, передать какое-то имущество, о которых никто не знает кроме самого Эрхарда. А он сам говорить о них, конечно же, не спешит. Ситуация, прямо скажем, высший класс.

— Ох, заболталась я, совсем забыла! — Она спохватывается и быстро просовывает сквозь прутья небольшой, туго завернутый узелок из серой ткани. — Вот, госпожа. Возьмите. Я принесла, что смогла.

Я разворачиваю тряпицу. Внутри — краюха черного хлеба и толстый ломоть желтого сыра.

Еда.

Запах! Резкий, кисловатый запах дрожжевого хлеба и острый аромат сыра бьют в нос, как нашатырь.

Желудок скручивает таким диким, мучительным спазмом, что я едва не сгибаюсь пополам. Моя рука дергается, чтобы схватить этот хлеб, впиться в него зубами, проглотить, не жуя.

Но я осаживаю себя. Несмотря на ее кажущуюся искренность, я не могу ей доверять. Я слишком хорошо помню, как бывший муж пытался подкупить мою официантку, чтобы она дала против меня показания в суде.

Женщина передо мной вполне может быть прислана Эрхардом.

— Кто вы? Почему вы мне помогаете? Это… какая-то проверка?

Лицо женщины вытягивается. На нем — не фальшивая игра, а искренняя, глубокая обида. Ее губы дрожат.

— Госпожа? Как же… Неужто вы меня не признали? — она прижимает руки к груди. — Это же я, Марта. Когда господин только привел вас сюда, я вызвалась вам помогать. Сама. Вы же так похожи на мою доченьку. И оттого мне больнее видеть как он вас истязает. У меня просто сердце кровью обливается…

Чувствую легкий укол стыда.

Очень неудобно получилось — похоже, что я ранила эту добрую женщину.

— Простите… — я спешно пытаюсь исправить ошибку, цепляясь за единственное правдоподобное объяснение. — Марта. Я… кажется, от голода… у меня голова совсем не работает. Память подводит.

Она тут же смягчается, слезы снова блестят в ее глазах.

— Ох, милая моя! Довели они вас совсем! Ешьте, ешьте скорее!

Моя рука снова тянется к хлебу.

И тут же замирает.

Стоп, Лиза. Стоп.

Я заставляю себя остановиться. Если это тело так долго голодало, то этот кусок хлеба меня убьет. Организм, отвыкший от углеводов, просто не справится, от их резкого наплыва. Это может спровоцировать остановку сердца.

Нужно возвращать этому телу силы осторожно.

Игнорируя вопли голодного желудка, я отламываю крошечный кусочек сыра. Хлеб слишком опасен. А сыр — это белок и жир, это безопаснее.

Марта смотрит на меня с недоумением.

Я кладу его в рот. Не жую. Размачиваю слюной, давая организму привыкнуть. Господи, какой он соленый, какой вкусный…

— Госпожа? Да что ж вы один сыр то… Вы боитесь? Думаете, яд? — она всплескивает руками, и в ее голосе звенят слезы. — Да чтоб мне пусто было! Да я скорее сама удавлюсь, чем вам худое сделаю! Клянусь всеми богами, еда чистая!

Ее отчаяние такое искреннее, такое непритворное, что мое сердце, закаленное предательством Кости, невольно теплеет.

Эта женщина точно не играет. Она правда за меня боится.

— Нет-нет, Марта, что вы! — я торопливо успокаиваю ее, проталкивая сквозь прутья руку и касаясь ее шершавой ладони. — Я вам верю. Просто… после такого голода нельзя сразу есть хлеб.

Она смотрит на меня с круглыми от ужаса глазами, явно не понимая всей «биохимии», но веря мне на слово.

— Спасибо вам еще раз, — говорю я тихо, отламывая еще кусочек сыра. — И еда это хорошо. Но, может, вы можете помочь мне как-то выбраться отсюда?

Одно это слово заставляет ее съежиться и побледнеть еще сильнее.

— Вы говорите про побег, госпожа? — шепчет она, оглядываясь. — Боюсь, что это невозможно! Ключи от подземелий есть только у самого герцога! И даже если получится как-то отпереть решетку, наверху всегда на страже двое охранников. Я еле вам эти краюхи пронести смогла, а если они у меня что-то похожее на ключи увидят, то точно отберут. Или за господином отправят… Нет! Невозможно! Отсюда нет выхода!

Отчаяние снова подкатывает к горлу. Неужели, я в ловушке?

— А как же та дверь? — я торопливо киваю в темный угол камеры.

Марта хмурится, пытаясь понять, о чем я.

— Ах, эта… — она неуверенно тянет. — Так это ж, госпожа, старый ход в винные погреба. Оттуда можно на кухню выбраться, там охраны нет. Только этой дверью уже не пользуются лет десять, ключи давно потеряны. А если попробовать ее выбить с другой стороны, опять же, шум поднимем, охрана точно услышит.

На меня наваливается ледяная паника.

У меня есть два выхода: один — наглухо замурован, второй — охраняемый.

А время, между тем, тикает.

Кстати, о времени.

— Марта, а который сейчас час? — спрашиваю я, пытаясь сообразить во-первых сколько у меня осталось времени, а во-вторых, как можно отсюда улизнуть.

— Так вечер уже, госпожа. Колокол к ужину бил… Восемь часов, поди, — отвечает она, вытирая глаза краем передника.

— Он сказал, что придет утром, — бормочу я себе под нос, — У меня есть ночь. Часов десять, может, двенадцать, вряд ли больше. Что за это время можно успеть сделать?

Марта вдруг замирает. Ее лицо, и без того бледное, становится белым как ее чепец.

— Двенадцать? — переспрашивает она таким страшным шепотом, что у меня по спине бежит холодок. — Госпожа… простите… — она хватается за сердце. — Я ж вам самого главного-то и не сказала!

— В чем дело?

— Я… когда в саду была, белье снимала… то слышала, как эта… — она злобно сплевывает, — …эта мымра с коровьим выменем, Сабина, договаривалась о чем-то со стражником нашим, Ларсом. — Марта тараторит, захлебываясь словами. — Просила его «подготовить все необходимое», потому что она хочет навестить вас наедине, когда все уснут.

Я впиваюсь пальцами в прутья. Нехорошее предчувствие накрывает меня с головой.

— В каком это смысле? Что она задумала?

— Не знаю я, госпожа! — плачет Марта. — Но чует мое сердце — что-то очень недоброе! Она вас ненавидит! Поэтому хочет что-то сделать, пока этого не увидел господин… так что нет у вас ни двенадцати, ни даже десяти часов. От силы часа четыре, может, пять!

***

✿ Дорогие читатели! ✿

Не забывайте ставить лайк (мне нравится), добавлять книгу в библиотеку и подписываться на меня, чтобы не пропустить продолжение этой истории, мои новые книги, подборки, важные объявления и новости:

Если вам понравилась книга, пожалуйста оставьте комментарий - мне будет очень приятно

Спасибо вам!
❤ С любовью, Адриана! ❤

Эта новость бьет сильнее, чем пощечина Эрхарда.

Я вцепляюсь в прутья решетки так, что костяшки белеют. 

Что-то мне подсказывает, что та вульгарная девица с коровьим выменем, как ее метко окрестила Марта, придет сюда не с печеньем и чаем. Она придет с чем-то, после чего к утру герцог Эрхард найдет здесь бездыханное тело его жены, которая «не вынесла мук совести» или «покончила с собой от голода».

Похоже, что пассия Эрхарда решила, что ждать до утра — это слишком долго.

— Госпожа? Госпожа, да что с вами? — лепечет Марта, видя мое лицо.

Я отпускаю прутья. Меня трясет.

Так, Лиза, успокойся.

Паника — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Я повар. Моя работа — решать неразрешимые задачи в условиях дикого стресса.

У меня было, что сантехнику прорывало за час до банкетного приема на сто персон. И ничего, справились.

Мысли лихорадочно мечутся, но сходятся в одной точке. Единственный выход — через замурованную дверь. Даже если мы найдем какой-нибудь способ как открыть решетку, одна, в этом слабом, голодном теле я не смогу ничего сделать против вооруженной стражи наверху.

А это значит, нужно каким-то образом открыть эту дубовую дверь.

Я снова бросаюсь к этой двери, игнорируя причитания Марты. Я внимательно рассматриваю ее сверху донизу, ощупывая кладку вокруг косяка.

Как я уже успела заметить, кладка здесь старая. Раствор между камнями рассохся, его можно расковырять ножом или даже ложкой. По идее, если бы у меня был ломик, можно было бы разобрать кладку, вынуть камни вокруг двери и тогда она просто выпадет. Или, по крайней мере, ее можно будет выбить.

Но... четыре часа! На все про все у меня только четыре часа. А сколько я буду все это дело ковырять? Да и чем?

— Марта! — зову я служанку, — Можно как-то разбить кладку вокруг двери?

— Нужен молот, — категорично заявляет она, — Но я его точно не смогу пронести.

— А если разбить кладку не с этой стороны, а с другой? — продолжаю накидывать мысли я, — Нужно всего лишь пара крепких мужчин, они за час справятся.

— Да вы что, госпожа? — снова в панике машет на меня руками Марта, — Если я кому предложу такое, меня тут же господину сдадут. Здесь все на его стороне.

Замечательно. Да что это за место то такое, где на девушку, которую зверски морят голодом всем, кроме одной сердобольной служанки, на это плевать?

— Хорошо... — я пытаюсь сообразить, — а какая-нибудь кислота, чтобы растворить раствор?

— Кислота? — Марта смотрит на меня, как на сумасшедшую. — У нас есть только щелок, которым мы полы моем. Подойдет?

Я кисло мотаю головой. Этим щелоком мы будем ковырять стену до следующего пришествия Эрхарда.

Паника накрывает меня с головой.

Я сползаю по стене на ледяной пол.

У меня нет ни инструментов, ни сил, ни времени.

Я механически отламываю еще один кусочек сыра. Его острый запах бьет в нос, смешиваясь с запахом хлеба.

Господи.

Как же я хочу обратно.

На свою кухню. К моим сияющим медным сотейникам, к моим идеально заточенным ножам, к мешкам с мукой и дрожжами…

К запаху ванили и горячего воздуха из духовки…

К моей выпечке.

К моему привычному телу. Да, у меня ныла поясница. Да, к вечеру гудели ноги от постоянной беготни по кухне. Но это было мое тело! А не это… бедное хрупкое создание, которое, к тому же еще и голодом морили.

И тут меня осеняет.

Так, стоп! О чем я там думала до этого?

Выпечка!

Точно!

Я вскакиваю, игнорируя боль в ушибленном после толчка Эрхахарда тазу, и кидаюсь к стенам, шаря по ним руками.

— Госпожа? Что с вами? — испуганно лепечет Марта из-за решетки.

Но я слишком увлечена своими поисками. Я продолжаю исследовать каждую стену моей клетки.

— Госпожа, если вы ищете какие-то потайные ходы, то нет там ничего! — причитает Марта, ее голос дрожит. — Я бы знала, поверьте! Не пугайте меня, пожалуйста…

Бедная Марта. Похоже, она думает, что я окончательно спятила.

Вот только я ищу не потайной ход. Я ищу то, что почувствовала, когда осматривала эту клетку в самый первый раз.

Есть!

Вот она!

Эта стена, та, что с дубовой дверью, — она теплее.

Не горячая, но и не ледяная, как остальные. От нее идет слабое, едва ощутимое, но постоянное тепло.

Кровь ударяет в голову. Я, воодушевленная, подскакиваю к решетке.

— Марта! Слушай меня очень внимательно! — я говорю быстро, взахлеб. — Ты можешь принести мне дрожжи?

— Ч-что? — ее глаза становятся круглыми, как тарелки.

— Дрожжи! Обычные пекарские дрожжи! Как можно больше! Это наш главный элемент! А еще муки и сахара! Сколько сможешь унести! Это вызовет подозрение у стражи?

Марта смотрит на меня с таким шоком, будто я попросила принести ей голову Эрхарда на блюде.

— Дрожжи… мука и сахар… — она растерянно моргает. — Да… да нет, поди. Странно, конечно, но… вряд ли из-за этого поднимут тревогу. Что-то спрячу, про остальное могу сказать, что хочу по углам раскидать, чтобы влага впиталась. Так что, думаю, смогу…

— Отлично! — я едва не хлопаю в ладоши, от того, что мой план приобретает вполне реальные очертания. — Тогда неси. Все, что сможешь утащить. И еще! Мне нужна вода! Много воды!

Тут лицо Марты снова омрачается.

— Ох, госпожа… Воды-то много я как пронесу? Кувшин — это одно, а «много»… Стража точно будет докапываться зачем и почему. Подумают, что я вам несу. А им приказано, чтобы вам и глотка не давали…

— А ты не в кувшине! — мой мозг работает с бешеной скоростью. — Принеси ведро! Даже не обязательно чистое! И тряпку! Скажи, что идешь прибраться в камере. Скажи, что тут вонь такая, что ты боишься, как бы я не померла раньше времени от заразы! Они же не хотят, чтобы я тут загнулась раньше, чем их господин получит то, что хочет?

Марта на секунду задумывается, ее испуганные глаза загораются решимостью.

— Хорошо… Да, я это сделаю. Ведро и тряпку. Дрожжи и сахар. Это я смогу.

— Спасибо! Спасибо тебе огромное, Марта! — я благодарно сжимаю ее руку сквозь прутья. — Только пожалуйста побыстрее, у нас очень мало времени!

Она кивает, уже собираясь сорваться с места, но замирает.

— Госпожа… а… зачем все это? — ее шепот полон недоумения. — Что вы… что вы задумали?

Я смотрю на нее, и, кажется, впервые за все это время, проведенное в этом проклятом месте я улыбаюсь.

Гордо, уверенно. Так, как улыбалась, когда у меня получается идеально запеченная нежная буженина в духовке.

— У нас все еще есть шанс сбежать, Марта. И пяти часов нам должно хватить. Впритык, но должно. Мы будем… — я делаю театральную паузу, наслаждаясь моментом — …готовить!

Марта бросает на меня последний испуганный, но полный решимости взгляд и исчезает в темноте коридора.

Я остаюсь одна.

Снова тишина, только мерное «кап-кап-кап» воды где-то в углу.

Я хожу по камере из угла в угол, как загнанный зверь.

Вернее, пытаюсь ходить — ноги дрожат от слабости, так что уже через пару кругов я просто сползаю по теплой стене, пытаясь сберечь силы.

Время тянется, как резина.

Сколько прошло? Пять минут? Пятнадцать?

Каждый шорох в коридоре заставляет меня вздрагивать.

Сердце ухает в самые пятки и перепуганно замирает.

Это Марта? Или Сабина? Вдруг, решила не дожидаться глубокой ночи, пока все заснут, а прийти раньше?

Я вглядываюсь в темноту за решеткой, ожидая увидеть эту размалеванную куклу с ее ядовитой улыбкой.

Тишина давит на уши.

И вдруг — шаги.

Тяжелые, мерные шаги.

Я вскакиваю, прижимаясь к решетке и вглядываюсь в темноту коридора.

Кто же пришел?

Постепенно из темноты выплывает привычный дородный силуэт Марты. Бедная служанка сгорбилась под тяжестью двух деревянных ведер.

Вот только, она не одна…

Следом за ней идет еще один человек.

Стражник…

Огромный, как Эрхард, но не такой опасный и эффектный. С тупым, сонным лицом и тяжелой челюстью. На нем кожаный доспех и меч на поясе.

У меня внутри все обрывается. Что случилось? Зачем он здесь?

— Чего таращишься? — тем временем обращается ко мне стражник, останавливаясь у решетки. Голос у него скрипучий, как несмазанная телега. — Марта сказала, у тебя тут вонища, как в отхожем месте.

Он достает из-за пояса огромный связку ключей и с лязгом вставляет один в замок.

Марта в это время отчаянно пытается мне что-то сказать. Вернее, показать. Она отчаянно мигает, показывает какие-то пантомимы, кивает то в сторону ведер, то в сторону стражника.

Я не понимаю. Что она пытается сказать?

— Отойди от решетки, — командует стражник.

Я послушно отступаю на пару шагов назад. Замок щелкает, решетка со скрежетом отъезжает.

— Давай, старуха, шуруй, — стражник подталкивает Марту в спину. — У тебя десять минут. А я тут постою, прослежу, чтобы все было нормально.

Запоздало, но до меня доходит смысл всех подмигиваний Марты.

Наш план пошел насмарку.

Похоже, стражников все-таки смутило то количество воды, которое притащила с собой Марта, вот один и пришел все лично контролировать.

От понимания этого внутри все холодеет.

Если у меня не будет воды, все будет бессмысленно. Весь мой план по сути провалится.

— Килиан, дорогой мой, — заискивающе обращается к стражнику Марта, ставя ведра. — Да что ж ты тут стоять-то будешь? Смрадом этим дышать. Шел бы наверх, к напарнику своему. Я ж не сбегу, да и она, — Марта кивает на меня, — еле на ногах стоит.

— Приказано следить, чтобы ничего подозрительного не происходило, — бубнит Килиан, упрямо скрещивая руки на груди. — Герцог будет недоволен, если я приказ нарушу.

Я с досадой скриплю зубами. Вот же правильный нашелся.

Марта снова смотрит на меня. Я вижу в ее глазах панику. Марта указывает глазами на ведра, потом на стражника и отрицательно качает головой.

Да я и так уже поняла, моя хорошая! Не удалось их обхитрить.

— Но Килиан, здесь нет ничего подозрительного. Я всего то быстренько помою, чтобы потом, когда господин сюда спустится, нос не морщил…

— Хватит болтать! — рычит стражник, теряя терпение. — Ты будешь убираться или нет?

Я понимаю, что паника, которая охватила Марту вот-вот может оказанчательно завладеть ею и напрочь нам все испортить. А потому, решаю помочь.

— Марта… — я нарочно говорю слабо и жалостно, чтобы убедить стражника в том, что я, голодающая жена герцога, не представляю никакой угрозы, — …Пожалуйста… просто убери здесь…

Стражник хмыкает и кивает в мою сторону.

— Слышала? Даже она тебя упрашивает. Так что, шевелись давай, -- он отходит в сторону, пропуская Марту.

Мое сердце колотится, как отбойный молоток.

Дверь нараспашку.

Так хочется прямо сейчас рвануть на свободу. Отшвырнуть с пути этого громилу и кинуться наверх.

Лишь усилием воли я заставляю себя одуматься. Какой там отшвырнуть? Если я только что после пары кругов по камере осела в углу без сил.

Нет… нужно придерживаться моего плана. Пусть он сейчас под угрозой срыва, но мы все еще можем его немного скорректировать.

Марта, опустив голову, подхватывает ведра и заходит внутрь.

Килиан остается в дверях, массивный, как скала, перекрывая собой единственный выход.

Служанка нарочито показательно расплескивает воду в середине камеры, яростно возя тряпкой по камням, спиной к стражнику. Я стою чуть в стороне.

Марта охает и вздыхает, бормоча себе под нос:«А грязи-то, грязи-то сколько…», подбирается все ближе.

— Госпожа, что делать? — отчаянно шепчет она, обращаясь ко мне, — Я принесла то что вы просили… на дрожжи, муку и сахар они даже внимание не обратили… их ведра заинтересовали… пропускать даже не хотели… только под надзором разрешили… Что делать?!

— Спокойно, Марта… — шепчу ей в ответ, — Ты огромная молодец.

Я осматриваю камеру и прикидываю как бы сделать так, чтобы Марта смогла мне передать ингредиенты.

Взгляд натыкается на кучу соломы.

— И вот здесь, пожалуйста, помойте… — слабым голосом, но уже немного громче, чтобы заметил стражник, говорю я. Подхожу к куче соломы и пальцем показываю на несуществующее пятно.

Марта кажется, понимает что я от нее хочу и смещается в сторону соломы. Стражник же лениво скользит по нам взглядом, хмыкает и переключается на выковыривание грязи из-под ногтей.

Марта, все еще стоя к нему спиной и возюкая тряпкой по полу, быстро вытаскивает из-за корсажа маленький мешочек и два тугих свертка и быстро закидывает их в солому. Я моментально смещаюсь, закрывая собой место, куда упали свертки и закидываю ногой солому, поглядывая на стражника.

Он все так же продолжает ковырять ногти.

Есть!

Я осторожно выдыхаю, пытаясь унять бешено бьющееся сердце.

Одна часть ингредиентов у меня. Осталось самое главное.

— А вода… — шепчет Марта, — …что делать с водой?

Вот это действительно проблема…

Я смотрю в сторону дальнего угла, заваленного всяким тряпьем. Марта следит за моим взглядом и кивает.

Марта смещается в ту сторону, но Килиан как будто что-то замечает. Проводит Марту долгим тяжелым взглядом. У меня внутри все леденеет. Как бы он что не понял.

— Ох, спина моя… — внезапно бормочет Марта, и, резко выпрямившись…

…внезапно «оступается».

— Ай!

Второе ведро с чистой водой летит на пол!

Вода заливает дальний, самый темный угол камеры, впитываясь в тряпье.

— Простите, госпожа! — вопит Марта, хватая свою тряпку. — Сейчас, сейчас я все вытру!

Она начинает яростно «вытирать» пол… загоняя тряпкой еще больше воды в тот самый угол и делает вид, что собирает с пола воду, «выжимая» ее в пустое ведро. 

— Все, довольно с меня этого цирка! — свирипеет стражник, делая шаг в камеру.

У меня все переворачивается.

Нужно во что бы то ни стало выпроводить его отсюда! Иначе… нам точно хана!

Стражник медленно заходит в камеру.

Он смотрит на перепуганную Марту, потом на меня. Его тупое лицо медленно багровеет от гнева и подозрения.

На меня накатывает панике. Сейчас он заметит свертки в соломе, поймет, что вода — это не случайность. И весь мой хрупкий, безумный план точно пойдет коту под хвост.

Нужно отвлечь его. Прямо сейчас. Переключить внимание на что-то другое.

И я делаю то единственное, что мне приходит в голову.

— Ох… — я издаю тихий, горловой стон, хватаясь за сердце, которое и без того колотится как сумасшедшее. — Мне… мне плохо…

Я закатываю глаза. Ноги подкашиваются (тут и притворяться не надо, они и правда еле держат), и я мешком валюсь на каменный пол, стараясь, однако, не приложиться головой по-настоящему.

Сквозь ресницы я слежу за ним.

Сработало!

Тяжелые шаги замерли на полпути к углу.

— Эй! — рявкает он. — Ты! Что это еще за фокусы?

Он грубо тычет меня носком сапога в бок. Больно, но я терплю.

— Вставай, давай. Хватит притворяться.

— Госпожа! Госпожа! — тут же подхватывает Марта, бросаясь ко мне. Ее голос дрожит от неподдельного ужаса. — Ох, боги!

— Да что с ней опять?! — ворчит стражник, но в его голосе прорезается тревога.

— Что-что! — всхлипывает Марта, склоняясь надо мной. Я чувствую ее дрожащие руки. — Бедняжка же голодает который день! Вот и обморок голодный! Ты посмотри, она бледная как простынка.

Спасибо, Марта. Как же быстро ты схватываешь на лету!

— Ну да, бледновата… — неуверенно тянет стражник. — А она точно не притворяется?

— Да как ты можешь, Килиан! Она же прямо здесь сейчас, бедняжечка, и изойдет… — Марта начинает откровенно рыдать. — Тебе герцог велел ее сторожить, а не добить! Что ж ты ему скажешь, если она… того?

Я слышу, как Килиан панически втягивает носом воздух.

Ему явно не по себе. Одно дело — издеваться над пленницей, другое — допустить ее гибель на своем посту.

Эрхард за такое по головке не погладит.

— Давай… как-нибудь быстро приведи ее в чувство! — приказывает он, отступая на шаг. — Плесни на нее…

— Чем плеснуть?! Этой грязной водой?! — тут же взвивается Марта. — Ей бы воды чистой, да хоть корочку хлеба…

— Не положено! — отрезает он, но уже не так уверенно. — А может… сразу герцога позвать?

Только не это!

— Н-нет… — выдыхаю я, едва шевеля губами. Я медленно приоткрываю глаза, — Не… надо… я… в порядке…

Я делаю вид, что пытаюсь сесть, и Марта тут же подхватывает меня под спину.

— Просто… просто голова… закружилась… — шепчу я, обхватывая голову руками.

Стражник выдыхает. Громко, с облегчением.

— Видишь? Живая, — бурчит он. А потом разворачивается к Марте. — Все! Время вышло! Давай пошли отсюда! На сегодня посещения окончены! И чтоб я тебя здесь больше не видел, старая! Хватит с нее визитов! Если герцог узнает, нам обоим головы открутят!

Он грубо подталкивает Марту, которая подхватывает одно ведро с грязной водой и идет вместе со служанкой к выходу. 

Проходя мимо, Марта успевает шепнуть мне:

— Держитесь, госпожа… — всхлипывает она. — Я все… все принесла…

— Спасибо, — выдыхаю я, — Огромное спасибо!

Решетка с лязгом захлопывается. Тяжелые шаги стражника и торопливое шарканье Марты затихают в коридоре.

Я остаюсь одна.

Секунду я сижу неподвижно, прислушиваясь, чтобы убедиться, что они ушли. А потом подлетаю к углу, где Марта «забыла» второе, пустое ведро и «пролила» воду.

Сердце колотится, как сумасшедшее.

Я хватаю пустое ведро.

Так, теперь — фильтрация.

Я осматриваю свою рваную ночную рубашку.

Ткань тонкая, как марля. Идеально.

Я отрываю от подола длинный, широкий кусок ткани.

Оглядываюсь. В углу валяется тот самый разбитый кувшин с широким горлом.

Я устанавливаю этот черепок на пустое ведро, как воронку, и натягиваю сверху свою «фильтровальную» ткань.

А теперь — самая грязная работа.

Я выжимаю тряпье, впитавшее воду, прямо на свой импровизированный фильтр.

Вода течет мутная, но, проходя сквозь ткань рубашки, она оставляет на ней всю грязь, ворс и песок.

Кап… кап… кап…

Процесс идет мучительно медленно. Когда я выжимаю все тряпки, в ведре на дне плещется… ну, примерно с литр.

Должно хватить.

Теперь, самое главное.

Я достаю из соломы свои сокровища: муку, сахар и драгоценные дрожжи.

Так. Рабочее место готово. Ингредиенты на месте. Время пошло.

Я опускаюсь на колени в своем углу, адреналин заглушает и боль, и голод. Так, Елизавета Андреевна, начинается «Адская Кухня», выпуск на выживание.

Мой главный враг сейчас не Сабина, а холод.

Подвал сырой, температура едва ли выше двенадцати градусов. В таких условиях мои дрожжи будут «спать» до утра, а мне нужен взрыв. Мне нужен «инкубатор».

Я бросаюсь к теплой стене.

Она — мой единственный шанс. Я прижимаюсь к ней, впитывая слабое тепло.

Рядом — лужа отфильтрованной воды, мешочки с ингредиентами и… факел.

Он горит в ржавом кольце на стене, тускло освещая мою «лабораторию».

Первым делом я беру самый большой и целый осколок от разбитого кувшина — он будет моей миской. Ставлю его вплотную к теплой стене. Вливаю в него драгоценную, отфильтрованную воду. Она ледяная.

А потому, я прижимаю ладони к черепку, пытаясь согреть его теплом своего тела, придвигаю еще ближе к теплой кладке. Пара минут, и вода становится уже теплой.

Теперь — еда для моих маленьких помощников.

Я разрываю мешочек с сахаром и щедро сыплю его в воду. Не ложечку, нет. Я высыпаю все! Им нужен банкет, им нужна энергия для спринта.

Размешиваю пальцами, пока не растворится.

А теперь — гвоздь программы.

Дрожжи.

Я высыпаю весь мешочек в сладкую воду. 

И, наконец, мука. Я добавляю ее ровно столько, чтобы получилась не крутое тесто, а густая, вязкая, липкая опара. Как сметана для очень жирных оладий.

Она должна быть жидкой, чтобы мой план сработал.

Готово!

Я накрываю свой черепок-миску самой чистой тряпкой, которую только нахожу, чтобы сохранить драгоценное тепло.

— Растите, мои хорошие, — шепчу я этой адской смеси. — Растите быстро. У вас очень мало времени.

Пока опара «подходит», я не сижу без дела.

Время — мой главный враг. Я ползу к дубовой двери. Внимательно изучаю кладку.

Вот они!

Особенно уязвимые места — там, где деревянный косяк, в который, очевидно, упирается засов с той стороны, встречается с камнем.

Я выковыриваю тонким черепком рыхлый раствор, подготавливая «формы» для заливки.

Затем я ползу к луже, которую устроила Марта. Там, где вода смешалась с земляным полом, образовалась идеальная, вязкая глина.

Я начинаю месить ее, как тесто, скатывая в «колбаски» и складывая рядом с дверью. 

Это будет моя «крышка». Моя печать.

Я работаю быстро, и все равно каждый шорох в коридоре заставляет меня испуганно замирать. Только бы не Сабина. Только бы не Килиан. Только бы не герцог.

Проходит минут тридцать или сорок, я возвращаюсь к своей «миске» у теплой стены. Приподнимаю тряпку.

Есть!

Запах. Резкий, пьянящий, кисло-сладкий запах брожения бьет в нос. Смесь не просто подошла. Она живет! Она увеличилась вдвое, вся покрыта пеной и пузырями, которые лопаются с тихим шипением.

Вот это я понимаю!

Теперь, я голыми руками зачерпываю эту теплую, живую, пузырящуюся массу и, размешав, начинаю запихивать ее в подготовленные трещины. 

Я проталкиваю ее тонкими пальцами Линель так глубоко, как только могу. Во все щели вокруг косяка.

— Давайте, деточки, — бормочу я, как сумасшедшая. — Пора работать.

Как только вся опара до последней капли оказывается в стене, я беру свои глиняные «колбаски». И начинаю запечатывать. Плотно. Герметично.

Я замазываю все щели, откуда запихивала тесто. Ни одной дырочки.

Я должна создать замкнутое пространство. Как идеальный пирог «Веллингтон», чтобы ни капли пара не вышло.

Теперь, мне нужно превратить эту стену в «расстоечный шкаф». В духовку. Иначе, в холодной стене мои дорогие дрожжи снова “уснут”. 

Я бросаюсь к факелу.

Рука дрожит. Я вытаскиваю тяжелое, дымящее древко из ржавого крепления.

Пламя пляшет, обдавая меня жаром.

Я возвращаюсь к двери.

Я держу факел не у самой глины — так она высохнет и треснет. Я держу его у камней. Начинаю методично, сантиметр за сантиметром, прогревать кладку вокруг моей «закладки».

Пламя лижет холодный, мокрый камень. Он шипит, пахнет горячей пылью и мокрой глиной. Господи, какие же слабые у Линель руки! Они немеют, дрожат от веса факела. 

Я поочередно перехватываю факел то одной, то другой рукой.

Жарко. Пот льется по лицу, но я продолжаю водить факелом вверх-вниз.

В камере становится душно. Запах брожения становится невыносимым, едким, кислым.

И это хорошо. Это замечательно. Значит, все работает как надо.

Мои дрожжи пожирают сахар в замкнутом пространстве. Они в огромном количестве выделяют углекислый газ. Тысячи литров газа. И ему просто некуда деваться. Как только заполнятся все мельчайшие поры, начнется магия.

Кулинарная магия!

Не знаю сколько проходит времени, но из-за жара и слабости, у меня начинают слипаться глаза. Я всеми силами борюсь со сном, но в какой-то момент меня накрывает темнота.

Какой-то далекий стук приводит меня в чувство и я, резко вздрогнув, отрываю глаза.

И в этот момент понимаю, что темнота, которая меня окружала — это не потому что я закрыла глаза.

А потому что выпустила из рук факел и он при падении… погас.

***

Дорогие читатели!

Обратите внимание на новую книгу нашего моба:

Огонь!

Паника сжимает легкие.

Я в панике шарю по полу. Темнота в камере почти абсолютная, лишь небольшой сгусток света добивает досюда из коридора.

Нашла!

Пальцы натыкаются на еще теплое древко.

Я хватаю факел, трясущимися руками ощупываю паклю на конце. Она влажная от воды, скопившейся на каменном полу.

Нет. Нет-нет-нет!

Без огня — все насмарку.

Дрожжи «уснут» в холодной стене за полчаса. Мой план не сработает. Весь этот титанический труд, вся эта надежда — коту под хвост.

Я останусь здесь, в этой западне.

Одна.

Голодная, слабая, против Сабины, которая неизвестно что задумала.

Я подношу факел к лицу. Запах смотлы, которым пропитанна тряпка, бьет в нос.

Я всматриваюсь в темноту.

Есть!

Крошечная, почти что микроскопическая искорка тлеет на кончике тряпки. Она как светлячок, готовый погаснуть от любого движения.

Осторожно, едва касаясь губами, я начинаю дуть на нее.

Искорка разгорается до размера горошины и снова гаснет.

Этого недостаточно. Ей не за что «зацепиться».

Мука!

Я вспоминаю, как однажды мой помощник-стажер просыпал мешок муки рядом с открытой газовой горелкой. Вспышка была такой, что у него опалило брови.

Мучная пыль сработала как аэрозоль.

А у меня как раз осталась мука. И еще есть куча соломы.

На все про все у меня лишь одна попытка.

Я действую быстро, пока уголек не погас.

Кладу факел на сухую солому, беру щепотку самой мелкой, самой сухой соломенной трухи и кладу ее прямо на тлеющую точку.

Затем набираю в ладонь оставшуюся муку.

Наклоняюсь низко, почти касаясь носом соломы и с силой дую мучной пылью сквозь соломенную труху на уголек.

ФФФУУУХ!

Резкая, короткая, ослепительная вспышка. 

Мельчайшие частицы муки мгновенно воспламеняются в воздухе, создавая облачко огня. Я едва успеваю отшатнуться, чувствуя, как жар опаляет мне ресницы.

Но эта вспышка делает свое дело.

Она мгновенно поджигает сухую соломенную труху.

А от нее — и весь фитиль факела.

Пламя взметается вверх, яркое, жаркое, живое.

— Да! — выдыхаю я. — ДА!

Меня трясет, но уже не от страха, а от адреналина и облегчения.

Еще не все потеряно! Мой план жив!

Боже, сколько времени я потеряла? Десять минут? Пятнадцать? 

В любом случае, это непростительно долго!

Я возвращаюсь к двери и снова начинаю свою монотонную, адскую работу. 

— Работаем, деточки, работаем, — бормочу я, прогревая кладку. — Греем, греем, греем…

Тело бедняжки Линель слабеет с каждой минутой. Руки снова трясутся и я снова поочередно меняю их. Правая рука. Левая рука. Но жар, запах браги от опары и недостаток кислорода делают свое дело.

Глаза снова слипаются.

Я щиплю себя, тру лицо, но сознание уплывает.

Я должна… должна держаться…

Не спать…

Я начинаю клевать носом, стоя на коленях, едва удерживая факел.

И вдруг… шорох.

Я вздрагиваю так, что едва снова не роняю факел.

Сердце останавливается.

Что это? Я все же не успела и Сабина уже спускается ко мне?

Я в панике прижимаюсь к стене, глядя на решетку. Но в коридоре тихо.

Шурх-шурх.

Похоже, что звук идет из-за дубовой двери. Будто кто-то ковыряет ее с той стороны.

— Госпожа?

Голос! Тихий, знакомый, испуганный.

— Марта? — шепчу я, прижимаясь ухом к теплой, гудящей двери.

— Ох, слава богам! Живая! — доносится ее приглушенный голос. — Госпожа, что вы там делаете? Тут… тут воняет так, что с кухне можно учуять. И… еще шипит к тому же!

От облегчения у меня подгибаются колени. Как я рада слышать ее голос.

— Что ты здесь делаешь? — я едва не плачу от радости. Кто бы мог подумать, что эта женщина, которую я знаю от силы пару часов станет за это время моим самым дорогим человеком.

— Пришла вас проведать, конечно. Дела свои быстренько сделала, и обратно к вам. Хотела как обычно, с той стороны, но ирод этот, Килиан, ни в какую! — тараторит она из-за двери. — «Уходи, — говорит, — старая, я тебя предупреждал!» Ну я и… кругом пошла. Через кухни, через винные погреба. Думала, хоть тут удастся с вами поговорить. А тут вонь такая стоит, госпожа! Кислятиной тянет! У вас там все хорошо?

— Лучше не бывает, Марта! — смеюсь я, снова с двойным усердием принимаясь греть стену. — Это мой план работает!

— Ох, боги… — слышу я ее испуганный вздох. — А я думала, крыса сдохла…

— Марта, милая! — я чувствую, как сон снова наваливается. — Поговори со мной. Умоляю. Поговори о чем-нибудь. Иначе я засну и не смогу отсюда выбраться.

— Поговорить? — ее приглушенный голос, полный недоумения, едва пробивается сквозь толщу камня и дерева. — Ну тогда расскажите, госпожа, что ж вы там делаете-то? Как вам... это... поможет? Мука, сахар... вы что, Сабине пирог испечь решили?

Я бы рассмеялась, если бы так не устала.

— Почти, Марта! — выдыхаю я, водя факелом по камням. Рука горит огнем, мышцы свело. — Это... это опара! Дрожжи! Я их запечатала, и они... они бродят. Выделяют очень много газа. Он ищет выход и... давит на старую кладку. Это как... как газировка, которую сильно встряхнули, только в тысячу раз мощнее!

С той стороны — ошарашенное молчание.

— Боги милостивые... — наконец шепчет она. — Выпечкой... дверь ломать. Не слыхала о таком. Да разве ж... получится?

— Получится! — почти твердо отвечаю я, больше убеждая себя, чем ее. — Должно получиться! Это чистая химия. Кстати, Марта, а сколько времени? Сколько прошло с тех пор, как ты ушла от Килиана?

Снова тишина. Марта, видимо, прикидывает.

— Ох, дорогая моя... много. Часа три, поди, минуло. Я как раз последние котлы на кухне отмыла... Замок уже почти спит. Последние патрули прошли.

Три часа!

Я едва не роняю факел в третий раз.

Три часа!

Значит, дрожжи работают уже давно!

— А Сабина? — шепчу я, прижимаясь лбом к теплым камням.

— Пока тихо… Но это значит, госпожа, что у нас… час. От силы полтора. А потом она точно придет…

Полтора часа.

Я облегченно выдыхаю.

Этого должно хватить. Моя «опара-монстр» сейчас на пике активности.

Я уже слышу, как в стене что-то тихонько шипит и потрескивает.

Раствор сдается.

— Хорошо, — говорю я, снова берясь за факел. — Мы успеем. Мы должны…

— Госпожа… — голос Марты снова полон сомнений. — А если… если, хвала богам, получится? Если дверь эта поддастся… Куда вы?

Факел в моей руке замирает.

Я смотрю на пляшущее пламя.

А и правда. Куда?

Весь мой гениальный план побега… заканчивается вот здесь, за этой дубовой дверью. В винном погребе.

Я так отчаянно сосредоточилась на том, как выбраться, что ни на секунду не задумалась — а что потом? Я ведь даже не знаю, как выглядит мир за стенами этого замка.

Я… я простой повар из Москвы. Я знаю, как отличить палтус от камбалы, а не как улепетывать и прятаться от разъяренных герцогов.

Паника, которую я так успешно давила адреналином, возвращается, ледяная и отвратительная.

— Марта… — мой голос падает до отчаянного шепота. — Я… я не знаю.

Я прислоняюсь лбом к дереву.

— Я не подумала. Марта, ты можешь мне помочь? Ты знаешь такое место, где этот… Эрхард меня не найдет?

С той стороны — молчание.

Такое долгое, что у меня внутри все леденеет.

Только шипение дрожжей и треск моего факела.

Она поняла, что я не Линель, что я сумасшедшая самозванка, и бросила меня?

— Марта?! — в отчаянии зову я.

— Здесь я, госпожа… — наконец доносится ее голос, тихий и тяжелый. — Думаю я…

Снова пауза. Я жду, перестав дышать.

— Есть… — наконец доносится ее тихий голос. — Есть одно место. Он вас там точно не достанет, — медленно произносит Марта. — Никто не достанет.

— Где?! — я впиваюсь ногтями в дерево. — Монастырь? Другое королевство? Где же?

Я слышу ее тяжелый, мучительный вздох сквозь дерево.

— Даже не знаю как вам и сказать-то, госпожа… я вообще боюсь, вам этот вариант ой как сильно не понравится…

***

Дорогие читатели!

Обратите внимание на новую книгу нашего моба:

— Не понравится? — я саркастично хмыкаю, продолжая водить факелом по стене. — Марта, милая, я сижу в сыром подвале! Меня морит голодом мой “муж”! А через час меня придет травить его… не знаю кем там эта крашеная ему приходится! Ты думаешь, меня можно напугать чем-то хуже?

— Ох, госпожа… — скорбно тянет она. — Можно. Хуже всегда есть куда…

— Ну так расскажи, — настаиваю я.

— По правде сказать, вариантов есть несколько, — бормочет она, — Да вот только, один другого страшнее. Из них из всех самый привлекательный, пожалуй, это… Монастырь Скорбящей Девы.

— Монастырь? — я облегченно выдыхаю, — Звучит не так уж и…

— Тот, что на Плачущем Острове, — перебивает она меня. — Там послушницы ухаживают за умирающими от «серой хвори».

У меня внутри все холодеет.

«Серая хворь»?

Звучит как что-то намного серьезней насморка.

— Это… заразно?

— Не просто заразно, госпожа. Это неизлечимо, — шепчет Марта. — Никто в здравом уме туда не сунется, даже стража герцога. Он вас там искать не станет. Только…

— Там еще и «только» есть? — присвистываю я.

— Именно, — я слышу как нервно сглатывает Марта, — Это билет в один конец, госпожа. Даже если хворь вас минет, послушницы вас с острова не выпустят. Никогда. — И… и это ты называешь наименее плохим вариантом? — сиплю я, чувствуя, как слабеют колени.

— Так а что ж! — тут же скороговоркой выпаливает Марта, будто оправдываясь. — Другие-то хуже! Или вы хотите в Соляные Шахты? Так там и мужики дюжие дольше года не живут! Или в Гильдию кулинаров? А есть еще вариант в «Пурпурный Фонарь» госпожи Иветты.

— В «Пурпурный…» Куда?!

— Ну… в бордель, госпожа, — смущенно шепчет она. — Там, конечно, герцог вас не достанет, госпожа Иветта своих девочек не выдает… Но вы ж… не такая…

Тут она права — от такой перспективы меня аж передергивает.

С другой стороны, и остальные варианты тоже не располагают: лепрозорий, шахты…

Так, а что там еще было? Гильдия Кулинаров?

В этом безрадостном списке последнее название звучит… как минимум странно.

— Подожди, — я прижимаюсь ухом к двери. — Что ты сказала? Гильдия Кулинаров? Это же… это же повара? Как раз мой профиль. Почему туда нельзя? Что там такого ужасного?

— Госпожа, да вы что! — Марта приходит в такой ужас, что ее голос становится почти визгливым. — Упаси вас боги! Да это ж хуже каторги!

— Неужели даже хуже, чем лепрозорий? — ядовито хмыкаю я.

— Именно! — горячо уверяет она. — В Гильдию так просто не попасть, а если и берут… новичков, то подписывают контракт. На пять лет! И эти пять лет ты — их собственность! Они могут делать с тобой все что захотят! Это же практически рабство! На новичков взваливают всю самую грязную, самую тяжелую работу! А иерархия там — хуже, чем в казармах герцога! Чуть что не так — изобьют или в карцер посадят!

Она переводит дух.

— Многие не выдерживают и года, пытаются бежать… и пропадают.

— Куда? — не понимаю я.

— Так в том то и дело, что никто не знает! — восклицает Марта, — Просто бесследно исчезают и их потом никто не видит. Слухи про них ходят самые что ни на есть ужасные.

Я слушаю ее, и мне что-то не верится.

Ну да, кухня — это практически армия. Иерархия, тяжелый труд, ожоги, порезы, крики, море работы, особенно под какие-нибудь праздники. Я сама гоняла своих поварят так, что они плакали. А после какого-нибудь особо сложного банкета под Новый Год обязательно кто-то не выдерживал и увольнялся. Но чтобы… «бесследно пропадать»? Чтобы прям «рабство»? Звучит как какая-то байка от обиженных работников.

— Марта, — я прерываю ее причитания. — Ты уверена, что это не преувеличено? Ну, работа тяжелая, да. Но чтобы…

— Уверена, госпожа! — отрезает она, даже не дав мне закончить вопрос.

Я хмурюсь. Но в голове уже зреет новый план.

— Хорошо. Допустим, это ад. Но… они меня защитят? — спрашиваю я. — Если я подпишу этот их контракт, эта гильдия защитит меня от Эрхарда?

Марта снова надолго замолкает. Я слышу ее тяжелое, нервное дыхание.

— Госпожа, милая, не за тот вы вариант уцепились… Ох, не за тот…

— Так защитят, Марта? — давлю я.

— Д-да… — неохотно тянет она. — Силы у них… страшное дело. Они ж не просто повара. Гильдия — она везде. Они приемы у самых влиятельных господ устраивают. Кухней у самого короля их люди руководят. Все поставки еды в города, в армию — все через них. Говорят, они одним росчерком пера могут город голодом уморить. Так что… да. Потягаться с герцогом они смогут. За своего… работника… они любому глотку перегрызут. Но оно вам надо, госпожа?

— Надо, Марта! — я почти смеюсь, — Еще как надо!

Я загораюсь этой идеей.

Тяжелая работа? Дедовщина? Пятилетний контракт?

Как бы там ни было, это куда привлекательнее, чем соляные копи или лепрозорий!

— Госпожа, да вы с ума сошли! — причитает Марта с той стороны. — Я ж вам говорю, там…

— Марта, милая, я очень люблю готовить! — перебиваю я ее, снова яростно прогревая стену. — Я всю жизнь этим занималась! Неужели ты думаешь, что я не смогу с этим справиться? Да я там… я там карьеру сделаю!

А про себя думаю: Уж если я смогла с нуля поднять ресторанчик, то уж в какой-то средневековой Гильдии точно не пропаду.

— Ох, госпожа, не знаю… — сомневается Марта. — Страшно мне за вас…

— Не страшнее, чем просто оставаться здесь, — отрезаю я.

И в этот момент моя опара, наконец, срабатывает!

Сначала раздается тихий, шипящий звук, будто из стены выпустили пар. Моя глиняная замазка лопается в нескольких местах, выпуская облачка кислого, пьянящего пара.

— Ой! — взвизгивает Марта с той стороны.

А потом раздается треск и скрип. По стене пробегает мелкая дрожь, больше похожая на судорогу и деревянный косяк, в который упирался засов, не выдерживает давления! 

Его просто перекашивает набекрень и давление углекислого газа, копившееся в стене, с силой выталкивает камни вокруг него.

Я едва успеваю их подхватывать, вынимать и аккуратно складывать, чтобы они своим грохотом не наделали шуму.

Вся дубовая дверь дергается и, оставшись без запора, подается внутрь, в мою камеру, открывая черную, пахнущую вином и брагой щель.

— Получилось! — я швыряю факел на пол и наваливаюсь на дверь всем своим ничтожным весом. — Марта, толкай!

— Толкаю, госпожа, толкаю! — надрывно вздыхает она, упираясь в дверь со своей стороны.

Мы вместе пытаемся отжать дверь, чтобы приоткрыть ее чуть пошире. Перекошенная дверь медленно поддается. Я протискиваюсь в узкую щель, царапая плечи о камни, и вываливаюсь наружу.

Я на свободе!

Ну, почти…

Пока я только в винном погребе. Вокруг — ряды огромных, пыльных бочек. Пахнет сыростью и пылью. И еще… моей замечательной «опарой».

Марта стоит передо мной, бледная, как смерть, и огромными как блюдца глазами смотрит то на меня, то на сломанную дверь.

— Боги милостивые… — Марта прикрывает рот дрожащей рукой. — Вы… вы хлебом… дверь сломали…

Я смеюсь. Хрипло, счастливо.

— Да, все именно так. А теперь, бежим, Марта! — я хватаю ее за руку. — Скорее!

Мы несемся сквозь ряды пыльных бочек. Марта тащит меня по каким-то коридорам, вверх по узкой лестнице, мимо темной кухни с длинными столами, рядами блестящих кастрюль и сковородок и внушительной каменной печью. Эх, хотела бы я здесь задержаться, посмотреть насколько сильно эта кухня отличается от моей.

— Сюда, госпожа! — Марта тащит меня за собой. — К выходу для слуг! Там ночью всегда Флинн стоит. Он мне очень обязан. Я как-то его на посту подменяла, когда он на ночь отлучался проведать больную матушку. Он пропустит, вопросов не задаст.

Я киваю, сердце колотится от предвкушения.

Вот он, выход!

Сердце колотится. Я бегу, спотыкаясь на негнущихся ногах. Мышцы горят. Легкие горят. Но я бегу!

Через некоторое время я замечаю впереди каменную арку, и в ней тяжелую, обитую железом дверь. Выход наружу, на свободу.

Но чем ближе мы к выходу, тем сильнее Марта замедляется.

Она начинает нервно оглядываться, ее рука в моей становится ледяной и липкой.

— Марта? Что такое? — шепчу я, тоже переходя с бега на осторожный шаг.

Мы почти у цели. Я уже вижу спину стражника в арке. Здоровый, мускулистый.

— Тихо… — шипит Марта, ее глаза расширяются от ужаса. — Ох, боги…

— В чем дело? — я не понимаю.

И тут Марта с силой толкает меня в сторону, в глубокую нишу за гобеленом, пахнущим пылью.

— Прячься! — ее шепот срывается. — Ни звука!
***

Дорогие читатели!

Обратите внимание на новую книгу нашего моба:

Агния Сказка , Хелен Гуда ""