Поверенная 19 века

Боливия! Страна, в которой следует побывать всем, кто желает найти ответы и увидеть своими глазами следы пришельцев на Земле. Мне рассказал о Боливии знакомый по преферансу, и с тех пор я загорелась там побывать. Копила деньги полтора года. 

Благо пенсия позволяла. Я ушла на покой с должности заместителя начальника отдела в областной администрации. Всю жизнь в бюджете. Помню еще времена первых секретарей при обкомах Коммунистической партии. Как после распределения пришла на работу, так и осталась на всю жизнь. Сколько ни звали меня на руководящие должности – неуклонно отказывалась. Разница в окладах, конечно, есть. Но она не идет ни в какое сравнение с ответственностью. Коснись чего – начальство выгонят. А замы все на месте. Потому как придет новый человек, на кого ему опереться? На нас, конечно же!

Федеральный бюджет мне установил пенсию в тридцать тысяч. Но за выслугу лет я попала под действие закона, и мне полагалась пенсия сто тысяч. Разницу доплачивал региональный бюджет. Причем если федеральную пенсию поднимали на тысячу, то региональную уменьшали ровно на эту сумму. Но я не жаловалась. Кто может похвастаться такими деньжищами? 

С выходом на заслуженный отдых ко мне пришла вторая молодость. Я объездила полмира. Даже на действующие вулканы взбиралась. Только сейчас и увидела, какая она – настоящая жизнь. Внезапно открыла в себе страсть ко всему. Египетские пирамиды! Хочу! Дайвинг! Дайте два. 

Сейчас вот пришельцы. Никто доподлинно не знает, оказались они в Боливии из параллельного мира, прилетели с других планет или вышли из океана. Он ведь, несмотря на развитие научного прогресса, изучен менее чем космос. Да-да, не удивляйтесь. 

И вот я приехала. Потратила почти двое суток на перелет и пересадки, что поделать, из-за введения санкций все осложнилось. Разместилась в неплохой гостинице. Скромно, без излишеств, зато чисто, кондиционер работает, вода горячая и холодная, белье свежее. А большего мне и не надо. Я сюда не в номере сидеть приехала, а набираться впечатлений, своими глазами видеть, а руками щупать, если получиться.

А на следующее утро меня ждала первая экскурсия. Тиуанако. Средоточие и центр андской цивилизации. Древний храм внеземной цивилизации. Гигантские камни со сложными замками и креплениями. Исследователи установили что это андезит и серый диорит, но магнит, обычный магнит, намертво к ним прилипает. Звездные Врата и, самое главное, изображение лиц пришельцев, застывших в камне. Где еще такое можно увидеть? 

Гид долго озвучивал разные версии происхождения этих колоссальных построек. И остановился у Врат Солнца.

– По преданию, только четыре раза в год, по двадцать первым числам июня, сентября, декабря и марта эти ворота открывают проход в иные миры. 

Бам! Сегодня именно двадцать первое июня. Как я могу упустить такую возможность?  В голове родился план. Охраны у Врат нет. Группы туристов в сопровождении гида подходят и затем следуют дальше. Да и много ли этих групп. Наша удаляется, а других я не вижу. 

Сами Врата огорожены колышками, соединенными лентой. Нагнуться и проскочить внутрь – пара пустяков. Зато какое приключение меня ожидает! 

Врата они на то и ворота, что можно через них проходить как туда, так и обратно. Я лишь одним глазком гляну и вернусь. 

Дождалась, пока наши отойдут на приличное расстояние, поднырнула под ленту и с замиранием сердца шагнула в пространство каменной арки. 

Неизведанное, покажись! 

К моему прискорбию, ничего не произошло. Ну, прошла в арку, и только. Сколько хватало глаз –  горы и равнины. Тот же пейзаж.

Расстроенная, я оглянулась. Враки все. И тут ворота начали медленно таять, прямо на глазах, а вскоре и вовсе исчезли из вида. Поднялся ветер, под ногами закружилась воронка смерча, постепенно набирая амплитуду и силу. Мне было сложно устоять на ногах, а глаза залепило песком, в лицо и голову прилетают камни. Вскоре стало трудно дышать, тело скрутила острая боль, и я потеряла сознание.

Первыми вернулись запахи. Душно, жарко, вонь от костра или печи смешалась с ароматами еды: квашеная капуста, рыба и еще чего-то. 

Затем появились звуки. Рядом старческий женский голос читал молитвы на старославянском. «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…» 

Судя по ощущениям, я лежала на чем-то мягком, было жарко, сверху я накрыта тяжелым и теплым. Воздуха не хватало. Все тело пронзительно болело, и глаз открыть не получалось. Хотелось пить. Душно. Из последних сил я собрала волю в кулак и постаралась медленно стянуть с себя одеяло, или что там на меня сложили. 

– Матушка! Святые угодники! Заступник наш Николушка, Святитель небожитель Пантелеимон, небесная покровительница Пресвятая Дева, Святые Петр и Павел…

Я слушала и понимала, конца и края перечислению святых русской православной церкви не будет. Но мне сейчас не до них. Уберите с меня эту тяжесть, откройте окно, да будьте вы людьми! 

Вместо этого старуха, не переставая перечислять святых, натянула мне до подбородка тяжесть.

Все. Это конец.

– Убери… – я едва разлепила губы, как почувствовала коросты, сковывающие их. 

Уголок губ треснул, и рот наполнился солоноватым привкусом крови. И сушь. Пить. Дайте, ироды, пить. 

Ну на кой ляд ты, Марина Егоровна, вообще полезла в эти Врата? В свои шестьдесят пять надо знать рамки. Говорят знающие люди – опасно, зачем проверять это на своей шкуре? Лежала и ругала себя за глупую выходку.

Стоп! Откуда в Боливии старославянский и святые угодники? Мысль резанула и вместе с тем напугала. Попытка открыть глаза ни к чему не привела. А-а-а! Я ослепла! Это Врата меня наказали. Как я буду жить дальше? Мне до конца жизни понадобится поводырь. А как кататься на лыжах? От жалости к себе из уголка глаза выкатилась слеза и скатилась через висок в ухо. 

– Матушка. Родненькая. Жива. 

Старуха перестала перечислять святых и наклонилась ко мне, судя по запаху изо рта, что достиг носа.

– Пить… 

Мне казалось, я кричу, а по факту изо рта вырывался лишь свист.

– Ась? Чего сказала, родимая? 

Ну, ладно, я слепая, а почему ко мне глухую приставили? Вот как я с ней буду разговаривать? 

– Воды… 

– Пить захотела? То я сейчас подам. Морс давеча завела. Все как дохтор сказал. 

Удаляясь, старуха продолжала говорить. 

Хорошие новости подъехали. Она не глухая. 

Через целую вечность старуха вернулась и, приподняв мою голову, поднесла к губам кружку. Не знаю. Пьют ведь из кружек? Сейчас придется все предметы изучать наощупь. 

Рот наполнился кисловатой жидкостью, я жадно ее пила, но старуха тут же отняла кружку.

– Дай… – потребовала я более твердым голосом.

– Дохтор велел поить тебя понемногу, – заперечила она.

Заговор против меня. 

Но злиться дальше не получилось. Накатила слабость, и я уснула, так и не справившись с одеялом.

Следующее пробуждение меня окрылило и подарило надежду. Сквозь сомкнутые веки я увидела свет. Неужели прозрела? Или старуха меня вымолила перед святыми? Я не знала, что и думать.

Попыталась открыть глаза. Почти получилось. Свет я видела, но его закрывает пелена. 

– Слава Спасителю! Очнулась! Хороший батюшка наш, отец Онуфрий, соборовал да причастил тебя третьего дня, вот ты на поправку и пошла. А он говорил, ты к Господу собралась…

Опять она разговоры затеяла. А мне пить хочется, и в туалет, и умыться, и слегка влажную одежду сменить.

– Стой! – я прервала ее причитания на полуслове. – Помоги сходить в туалет. 

– Ась? На горшок захотела? Так не дойти тебе. На улице уборная. Полежи. Сейчас ведро принесу. 

Услышав удаляющиеся шаркающие шаги, я приподнялась на локтях. В голове сразу зашумело, и в левый висок начали ударять молоточки. Что же со мной произошло? Куда Звездные Врата меня перенесли? Понятно, что к русским. Но в какой город? Почему уборная на улице? В деревню, что ли? Ну, ничего. Отлежусь и позвоню знакомым. Документы восстановим, деньги со счета никуда не делись. Считай, отделалась легким испугом. Но навсегда запомню, что не стоит пренебрегать древними запретами.

– Вот ведерко тебе поганое, айда помогу подняться, да сходи на него.

Старуха возвращалась и еще издали начала приговаривать.

Я попыталась сесть самостоятельно, но сил не хватило. Да и вслепую я не знала, куда ноги перекидывать, на что опираться. Как же другие живут в полной темноте? 

Между тем старуха подхватила меня под плечи и легко, словно я кукла, посадила на кровати.

– Давай, матушка, одну ножку, вторую, скатывайся вниз, а там я тебя подхвачу, – приговаривала она. 

И правда, стоило мне чуть наклониться, как старая меня сжала в руках и буквально усадила на ведро, давая указания, что и как делать.

Уф! Сейчас можно выдохнуть. Счастье-то какое!

– Хочу умыться, глаза разлепить не могу. 

Не дожидаясь, пока она снова пустится в молитвы или ненужную болтовню, я озвучила свое желание.

– Так и не разлепишь, покуда синяки не пройдут. В этот раз… – понизив голос, продолжила старуха. – Батюшка сильно тебя приложил. Думали, все, не выкарабкаешься.

– Отец? – уточнила я.

Но откуда покойному родителю тут взяться? А! Бабка сумасшедшая оказалась! Как я раньше не догадалась!

– Муж твой, Петруша. Да что это ты все переспрашиваешь?

А я замерла на месте. Муж? Ой, не спроста это. Мне нужны доказательства. Первым делом я ощупала голову, вернее, ее волосистую часть. Нет! У меня коса, вот такая, ниже пояса, наверное. Не может быть. Это не я, вернее, я, но волосы не мои. А тогда кто? Неужто я переместилась в чужое тело?

– Как меня зовут? 

– Марья. Петрова жена, – без запинки сказала старая.

– Сколько мне лет?

– Двадцать три минуло. 

– Что за деревня? Ну, где я сейчас?

– Кака деревня? Москва это. Живешь ты в Москве, вместе с мужем Петром и двумя детишками.

– А-а-а! – с глухим стоном я повалилась назад. 

Старуха ловко подхватила и уложила меня на постель. Наш диалог произошел молниеносно. Я выстреливала вопросами, она, не задумываясь, отвечала. Похоже, что не врет. 

– А год какой? – сделала я последнюю попытку.

– Так тыща осьмьсот шестьдесятый. Подзабыла, да?

Девятнадцатый век? Нет, такое невозможно! 

– Наполеон нападал?

– Нападал, ирод проклятый, – охотно ответила старушка.

– Пушкина, поэта, застрелили? 

– Вспоминать начала?

– Крепостное право отменили? 

– Одни говорят, что уже скоро, другие спорят, что не бывать тому. 

 – Я слепая? 

– Что ты, матушка, говорю же, синяки, да личико твое светлое опухло. 

– А что со мной случилось?

Старуха молчала. Чавкала губами совсем рядом, я слышала. Но отвечать не торопилась.

– В этот раз сильно ты Петрушу прогневала. Вот и приложил он тебя малость, да, видно, силу не рассчитал, – тихо, размеренно проговорила она, а затем вновь затараторила: – Но муж у тебя хороший. Работящий. Выкупил себя и тебя, в мещане подался, здесь мастерскую открыл. Живешь в тепле и сытости всем на зависть.

– Избил меня? 

Похвалы я оставила без внимания, ухватив главное.

– Так ведь прогневала, говорю же. Он пришел, а ты с порога учуяла, что он выпивши, и отвернулась. А нет чтобы подбежать да сапоги с него стянуть?

Чего? Он пришел пьяным, а я должна в ногах у него стелиться? Домострой! Угнетение женщин! И за это он меня, то есть ту, что была в этом теле, убил? Ну а куда она в таком случае делась? А?

– Посадили его? Или еще разбираются? 

– Да что ты такое говоришь, – зашипела старуха. – Говорю же, сама ты виновата. 

– Дай пить, – я прикусила губу. – И умыться.

– Морс вот из клюковки с медком дожидается, попей, матушка, а умыться не след. Я сама тебя отваром коры дуба, березовыми листьями да молоком протру. 

Я напилась, сжимая зубы от гнева, и опустилась на подушки. 

Тиран, значит, забил жену, мать своих детей до смерти за то, что сапоги с него пьяного не сняла, и она же виновата. Совсем все попутали? Я научу вас, как следует мыслить и со мной обращаться. Не поднимет этот гад на меня впредь руку. Вот отлежусь и сковородой чугунной приложу его по башке, а потом между ног, чтобы запомнил навечно, как со мной связываться. Тварь! Какая же мерзкая тварь!

И старуха это его отчаянно выгораживает. Это бесило в первую очередь. По всему видно, что любит она меня. Так почему не заступится? Хоть словом не поддержит?

Я лежала и придумывала, как буду ему мстить. За этим занятием и уснула.

В следующий раз меня разбудил разговор. Мужик обращался с вопросами:

– Глафка, как она сегодня?

Я навострила уши. Выходит, старуху зовут Глафира, а этот, значит, тот самый убийца и есть.

– Поправляется, батюшка. Сама давеча вставала на ведро, напилась, говорили мы с ней. – радостно затараторила старуха. – Половину тока не помнит. Ну да дохтор сказал, всякое бывает.

– Не помнит, ну и хорошо. Следи да ухаживай получше. 

Посмотрите-ка на него! Убил жену, а сейчас требует, чтобы старуха меня выхаживала. Ну, берегись, гаденыш! Отныне нет твоей власти надо мной. Слезами кровавыми умоешься.

Я попыталась приоткрыть глаза и рассмотреть обстановку. Странно, что правый глаз открылся значительно шире, я даже смогла проморгаться, а вот левый только щелочкой. 

Разговор закончился. Видимо, убийца все для себя выяснил и ушел. Я же осматривалась одним глазом. Комната совсем крошечная, только кровать, на которой я лежала, рядом табурет с кувшином, кружкой и глубокой тарелкой. Прикрыто полотенцем. По диагонали от меня в углу на стене иконы, возле них горит лампада, а под ними сундук. На котором сидит старушка божий одуванчик. Одета в платье-мешок до пят с длинными рукавами, на голове платок. Занята шитьем, но точно не разобрать, пелена все же мешала. На полу лежит домотканый коврик. Вот и вся обстановка. Проем двери завешан серой тряпкой до самого пола. На стенах обои, смешные, голубые в мелкий цветочек. 

Тепло и даже душно. Пахло дымом, пирогами, супом и еще чем-то кислым. Я сразу почувствовала голод. Верный признак, что выздоравливаю.

– Глаша, – тихонько позвала я старуху. 

Та тут же подняла голову, отложила рукоделие в сторону и направилась ко мне.

– Чегой тебе? Ведро принести? Али попить?

– И ведро, и попить, а еще есть хочу. 

– Радость-то какая. Никак выправилась? Слава Спасителю нашему и святым его угодникам… 

Затем все повторилось. Старуха помогла мне сходить на ведро. Унесла его, а вернулась с глубокой тарелкой в одной руке, из которой торчала ручка ложки, и тарелкой с огромным куском пирога в другой.

– На-ка, поешь, – подала она мне глубокую тарелку. 

Я заглянула в нее – суп. И потянулась к пирогу. Аромат сводил с ума. Откусила огромный кусок и промычала от удовольствия. С капустой! Тесто пышное, во рту тает, и еще теплый.

– Ты щи зеленые поешь. Матрена большая умелица их томить. С вечера закладывает в печь. 

– Какое сейчас время года? – с набитым ртом спросила я. 

Зеленые щи потому что.

– Так Петров пост скоро, – пояснила старушка. 

Не сильна я в религиозных праздниках, поэтому переспросила. 

– Начало лета. Кто побогаче, уже разъехались по усадьбам до осени.

Точно! Про летнее времяпрепровождение в деревнях я помнила. 

– Ты на щи налегай. Там и крапива, и другая травка, что первой появляется. Матрена все в чугунок кладет с вечера да в печь ставит, а утром знатные щи получаются, – уговаривала меня старуха. 

Да я бы и рада. Глаза голодные, а съела пару ложек, да еще с пирогом, и наелась. Но пирог не отдала. Поела жижу из тарелки и протянула обратно. А потом и пирог доела.

– Расскажи мне про детей. Что-то я не слышу детских голосов. Все ли с ними хорошо?

Пусть не мои кровные, а обладательницы этого тела, но я твердо решила защищать их как своих родных. Еще и с таким папашей. 

– Так они на женской половине, с Лизой. Петруша запретил к тебе допускать, покуда не поправишься. 

– Лиза – это няня? 

– И ее забыла? 

Старушка наклонилась ко мне поближе, всматриваясь в лицо.

– Зеркало есть? 

– Зачем тебе? – отпрянула она.

– Посмотреть на себя хочу. 

– Где-то было, искать надобно, – неохотно протянула она и отвела глаза. 

Врет и не краснеет. Я же вижу.

– Про детей расскажи. 

– Что рассказывать-то? Ты спрашивай, я отвечать буду.

– Кто они, сколько лет?

– Неужто собственных детей не помнишь? – закрыла она рот руками, а на глазах выступили слезы.

Не стану ничего объяснять. Пусть сама все додумывает. В конце концов, в том, что муж убил жену, есть доля и ее вины. Могла бы в полицию обратиться, пожаловаться, заступиться. А она еще на меня же и сваливает вину.

– Костеньке на днях исполнится четыре годика. А Феодора у тебя осенняя, ей два будет. 

Сын и дочь. Совсем крохи. 

– Были еще двое, но ты не выносила, – тихо добавила старуха.

Что? Я, как кошка, каждый год приплод носила? Постойте.

– А почему не выносила? Муж бил? – Меня осенила нехорошая догадка.

– Ну, не так сильно, как в этот раз… 

Она еще и оправдывает его. Правда, снова глаза отвела.

Меня подкинуло на кровати от злости. Два выкидыша, или как это называется? И все из-за рукоприкладства? Да как так можно обращаться с женщиной, с женой? Никогда мне этого не понять, и уж тем более не оправдать.

– Кто еще в доме из… 

Я не могла подобрать нужное слово. Не слугами же их называть?

– Детев боле нет, – решительно заявила она. – А из работников только мы. 

Трое, значит. Няня, кухарка и она. 

– Ты говорила, что у мужа моего мастерская. Что он производит?

– Никак не привыкну. Чудно ты говорить стала после болезни. Так фабрика у него, шали на манер хранцузких шьет. В третей гильдии купцов состоит, – с гордостью рассказывала старуха.

Фабрика? Это он, получается, капиталист? Ох, и сложно мне с ним придется. Деньги-то у него. Хотя, постойте, может, у меня чего есть?

– А я? Чем я занимаюсь? Ну, работаю или дома сижу?

– Да куда тебе работать? Только мужа позорить. Ты дома, хозяйством управляешь. А деньги… – вновь потупила она взгляд. 

А ну-ка? Чего опять не договаривает?

– Говори! – прикрикнула я на нее.

– Приданое твое. Корова, два сундука ладной ткани, сундук с посудой и пятьдесят рублей ассигнациями. 

Пропало добро. Муж забрал и в дело пустил. Вот коснись чего, есть ли здесь раздел имущества? И как доказать? А в случае развода дети с кем останутся? Помниться, в “Анне Карениной” дети всецело принадлежали отцу в случае развода. Но то у дворян. Может, у простых иначе?

Последующие дни я посвятила выздоровлению и знакомству с обстановкой. Просыпалась утром, слушала, смотрела и изучала. С перерывом на послеобеденный сон. Вставала только по нужде и с поддержкой Глаши.

По каждой малой надобности, как то: сходить на рынок или что приготовить на завтрак обед и ужин – приходила за разрешением кухарка. Розовощекая, полнотелая Мотя, с извечной улыбкой на лице. Возраст ее я определила за пятьдесят. Она тяжело переваливалась из стороны в сторону при каждом шаге, отчего ее походка напоминала утиную. 

Свои вопросы она адресовывала Глафире, но не сводила с меня любопытного взгляда при этом.

– Чаго хозяйке досаждаешь? Видишь, прихворала она. Чай не первый день в доме, сама решай.

– Дак може пожелают чего? Откудова мне знать? – извиняющимся тоном отвечала та. 

Тогда Глаша давала ей наказ: кашу или щи кислые, но неизменными всегда оставались пироги. Сладкие, порционные с мочеными яблоками и брусникой или большие, сочные, с солеными грибами и зеленым луком. А то и с рыбой, судак вроде. Правда, куски рыбы крупные и с костями. Мне не нравились. Мяса в виде котлет, гуляша или куринной ноги я ни разу не получила. Зато бульоны супов были крепкие, густые, наваристые. Непременно с капустой, картофелем, репой, морковью, грибами, очень богатые и сытные. И практически каждый подавали со сметаной. А сметана не белая, жидкая, к какой я привыкла, а желтоватая, по густоте как масло. А когда она начинала таять, то на поверхности образовывались жирные растеки. Я даже попросила один раз принести ее отдельно и, намазав на пирог с капустой, наелась вдоволь.

Хлеб Мотя также пекла наивкуснейший. Но не пшеничный, белый, а из серой муки, с добавлением тимьяна, горчичных зерен или каких-то трав. Хлеб всегда отличался пышностью и небольшой пористостью. А еще мгновенно подсыхал. Стоило оставить кусок на полдня – грызи сухарь.

Из частых визитов кухарки и ее расспросов я сделала вывод, что кухней распоряжаюсь сама. Что пожелаю, то она и приготовит на всех.

Через два дня пришли дети. Каждого из них держала за руки средних лет женщина, замотанная по самые глаза в платок, и строго выговаривала, чтобы ничего не спрашивали, не подходили, не просились на руки и прочие «нельзя». Должно быть, она здорово напугала их заранее, потому как, едва выглянув из-за шторки, что служила здесь дверью, они выпучили любопытные глазенки и, не моргая, уставились на меня. Дочь Феодора старательно пыталась запихнуть крохотный кулачок в рот. А в глазах стояли слезы. Неужели я так ужасно выгляжу? К слову сказать, зеркало мне так и не дали.

– Быстро поздоровайтесь с матушкой и возвращаемся, – скомандовала строгая няня.

У меня же дыхание перехватило от вида этих милашек.

– Залезайте ко мне, обнимемся. 

Я сидела на кровати, под спину Глаша заботливо подоткнула несколько подушек. Поэтому протянула к крохам руки.

Те опасливо покосились на няню. Я что-то сделала не то? Или мой вид их пугал? В общем, не сразу, но они двинулись ко мне.

Костя подсадил сестру и следом забрался сам. Я обняла обоих и прижала к себе. 

– Фто это? – ткнула дочь в мое лицо.

Подмывало рассказать правду, разорвать круг лжи в этом доме. Но вместе с тем… Я сейчас еще не воин. Дети маленькие. От них наверняка скрывают правду. Да, я расскажу им все, но когда придет время, когда сама буду к этому готова и они смогут понять. 

Услышала, как затаили дыхание взрослые. Все всё знают и молча сносят несправедливость.

– Оступилась, радость моя, – ласково погладила дочь по голове.

– Осупивась? – повторила она за мной.

Пришлось соврать, что шла, задумалась и, запутавшись в шторке, что служила здесь дверями, упала. Нескладно, но что поделать.

Вскоре детей увели под предлогом, что мне нужен отдых. Надеюсь, вскоре удастся с ними поближе познакомиться. 

Домашний тиран приходил ко мне каждый день перед обедом. 

Глаша объяснила, что фабрика располагается в доме, вернее, примыкает к нему. Поэтому завтракает, обедает и ужинает он дома. Правда, ужинает не всегда. Иногда уходит к друзьям пропустить рюмку настойки да обсудить новости. 

Я всегда предугадывала его появление. Издали раздавался характерный скрип сапогов. Под его тяжелыми шагами скрипели половицы. А няня откладывала рукоделие, поднималась со своего сундука и, разгладив сарафан, замирала в ожидании хозяина. 

Наше с ним общение происходило молчаливо. 

«Живая».

«Тебя переживу».

На вид он был значительно старше моих двадцати трех. А может, все дело в густой бороде, поросшей до самых глаз? 

Вспомнив об этом, в его отсутствие я спросила у Глафиры.

– Так двадцать семь Петруше нашему. Ты у него вторая жена. Первая у него слаба здоровьем была. Первыми родами отошла вместе с младенчиком. 

– Небось бил ее, вот и отошла, – злобно огрызнулась я.

Телосложением он напоминал медведя. Проходя в проем двери, непременно пригибал голову, чтобы не ушибиться. Плечи широченные, руки, как два бревна, заканчивались огромные кулаками. Нос мясистый, называемый в народе «картошкой», а глаза маленькие, злые, отводит первым взгляд. Понимает, собака бешеная, что натворил, и явно боится. Узнать бы чего, я бы утроила ему ад. 

Такой плечом легонько толкнет – я разобьюсь об стену. А он бил меня. Ну не совсем меня, а какая разница? Сейчас в этом теле я.

Придет, стоит, наблюдает. Ничего не говорит. А воздух вокруг него даже искрит от его собственной злобы. Дрянь человек. Не будет у меня с ним мира. Здесь и думать нечего. Надо забирать детей и драпать подальше. В смысле в безопасное место. 

Вот только чем на жизнь зарабатывать? Где жить? У меня нет денег даже на первое время. 

Эти мысли занимали все мое внимание.

– Глаша, а чего это муженек мой глаза отводит, при встрече? 

Может, у нее узнаю тайну? 

– Переживает за тебя. Чай не чужая ты ему. Любит он тебя. Посмотри, какой домище отстроил. И еда самая вкусная всегда на столе. И одета ты не хужее других. Подарками тебя завалил. 

Подарки? Я навострила уши. А если их продать? Вот и появятся деньги на первое время.

– Что за подарки? Показывай. 

Я устроилась поудобней. Отхлебнула травяной взвар, обмакнула баранку в мед, да и стала ждать, когда старуха прекратит свои кудахтанья и покажет уже мне требуемое. 

Я ожидала увидеть как минимум золотые украшения, браслеты, серьги, броши. Это ведь настоящие подарки? А по факту была разочарована. 

Отрез качественного серого сукна на пальто. Комплект пуговиц к нему. Отрез простого батиста на платье с вышивкой ришелье. Алые легкие туфли из ткани с вышивкой, на небольшом каблучке. Глафира цокала языком и приговаривала «дивные черевички». Вновь отрез ткани. На этот раз легкий хлопок. Алая атласная лента. Одна. Отрез тончайшего батиста. Хлопковые чулки и к ним подвязки. Флакон розовой воды, размером с наперсток. Открытый и наполовину пустой. Ажурная брошь из чеканки со вставкой перламутра в виде тельца бабочки. И наконец ужасные по своему исполнению хлопчатобумажные перчатки, длинные, как чулки. Да еще и желто-коричневого цвета. Фу, уберите от меня эту гадость. 

Ах, да. Шали. Огромные. Ими укрывали голову и плечи, и они доходили до пояса. С кистями и яркими цветами. Синяя «богородичная», красная «пасхальная», зеленая «на Петров день». Так обозначила их Глафира, когда показывала. 

Это все? Я готова была реветь. Да разве это подарки любимой? 

Продать это все, если и получится, то за копейки. Даже на короткое время прожить с детьми не хватит.

Ну, ладно. Допустим, я раздобуду какие-то деньги. А дальше? Кем я пойду работать? Можно, конечно, подумать и о своем деле. Если даже крестьянский мужик смог фабрику организовать, неужто у меня не получится? Да не смешите меня!

Но здесь есть сложности на подготовительном этапе. Первое. Я совершенно не знаю законов. Вот куда пойти, чтобы получить разрешение на ведение собственного дела? Как отчитываться? Каков налог? Одни вопросы. 

Дальше. Мне нужно самой увидеть, что за товары и услуги здесь предлагают. Может, они про вилки слыхом не слыхали, а тут я со своим изобретением. Запатентую, начну продавать идею, заживу как баронесса. Почему я сделала вывод об отсутствии вилок? Да потому, что мне всегда подавали только ложки. Независимо от блюда. Суп или каша – держи один прибор. 

Или вот салфетки там, скатерти. Мне ничего подобного не предлагали. На кровати лежало полотенце для всего. Хоть нос сморкай, хоть руки вытирай. 

Если вспомнить, то я многое смогу предложить этому миру. Но нужно все смотреть своими глазами. Выискивать, чего еще не изобрели.

– Скажи Глаша, а как часто я гуляю? 

– Пш! Даже вслух не произноси, – зашипела на меня старуха, оглядываясь по сторонам.

– Да я выразилась неправильно. На улицу как часто я выхожу? Смотрю, что продают в лавках, может, сад какой поблизости имеется?

– А, это… – выдохнула беспокойство она. – В церкву ходим в субботу и воскресенье. Это обязательно. Ежели какой праздник на неделе, то и тогда. По субботам, когда ярмарки какие, тебя Петруша всегда приглашает. То пряник купит, то клюкву в меду. Без внимания никогда не оставляет. Летом на лодочке катает по Москве-реке. Хорошо тебе с ним живется. 

Ну про радость жизни с тираном не тебе рассуждать. 

– А сама я? 

– Как это сама? Где это видано, чтобы жинка одна по улицам шлялась. Ты мужнина жена. А не девка, тьфу, – она показательно сплюнула себе под ноги.

– А за продуктами? – не отступала я.

– Мотя на то есть.

– А за отрезом ткани? 

– Павлуша принесет, только попроси. Или когда на ярмарку пойдете, там и купит, что пожелаешь.

– Игрушки детям? 

– На ярмарке все. 

– То есть меня совсем никуда не выпускают? Как в тюрьме, сижу в четырех этих стенах? – перебрав все возможные варианты, я взорвалась гневом.

– Да что ты такое говоришь? Али не слушала меня? Одной тебе никуда нельзя. Да и не только тебе. Нельзя честным жинкам и девицам одним на улице появляться. А коли хочешь, вот поправишься, и сходим с тобой до церкви. Свечи поставим за твое здоровье да сорокоуст закажем. 

– То есть с тобой из дома выйти можно? 

– Конечно. 

Уф. С этим разобрались. Гора с плеч. 

Дальше. Куда мне пойти? 

– Где мы живем? 

– Возле храма Петра и Павла, в Лефортово.

Далековато от Кремля. Насколько мне помнится, вся торговая жизнь велась возле него в девятнадцатом веке. На месте торговых рядов, к примеру, сейчас расположен ГУМ. Ну, как сейчас… В двадцать первом веке.

Как бы мне уговорить старуху туда съездить. Ага, а на чем мы поедем? А платить чем? 

– Подруги у меня есть? – попробовала я зайти с другой стороны.

– Зачем они тебе? Ты же мужнина жена. Петруша у тебя есть и детки.

Котья мать! Немудрено, что бывшую обладательницу этого тела муж бил. Сидела дома, в четырех стенах, и ждала момент, когда с него сапоги снять. Тьфу. А как же собственные интересы? С подругами чай попить? Обменяться новостями? Обсудить события? Новости!

– Откуда мы узнаем новости? 

– Петруша сказывает. Он как к другам в гости сходит, так и приносит вести, что в столице происходит.

Я невольно застонала и закатила глаза. Да как так-то? Мириться с тираном и деспотом я не намерена. Но всецело и моя жизнь, и жизнь детей зависит от него. Прямо трясина непроходимая. Никакого утешения и решения проблемы нет. 

Мало того. Стоит мне показать, что выздоровела, наверняка этот гад в постель потащит. Придется изображать болезнь максимально долго. Пока у меня не будет плана уйти. А его не составить, пока не познакомлюсь с бытом людей. А увидеть я должна своими глазами, и это будет считаться, что я полностью поправилась. И тогда в койку. А если забеременею. Да нет! О чем это я? До постели доводить нельзя. 

Сколько у меня времени? Неделя? Дней пять? Ничего. Я сильная, умелая, за мной дети, я обязана справиться со всем.

Чем дольше я размышляла над своим положением, тем более склонялась к тому, что одна я не справлюсь с ситуацией. Мне нужна помощь. И единственный, кто может ее оказать, – это Глафира. 

Да, она доброжелательно отзывается о тиране. Но и меня жалеет. Понимает, насколько я страдаю. С ее слов выходило, что она знает меня с рождения. Мы из одной деревни, где все между собой родня. Ее отправили вместе со мной выходить замуж. 

Осталось выработать стратегию поведения и разговоров с ней. Перетягивания на свою сторону. 

Дни протекали по одному сценарию. Утром я просыпалась под бубнеж старухи. Она стояла в углу, напротив икон, крестилась, читала молитвы и кланялась в пояс. Только после этого начинались дела по дому. Вечер заканчивался также молитвами. Глафира вычитывала их, крестила меня на ночь и уходила к себе. 

На следующее утро я начала кампанию по перетягиванию ее на свою сторону.

– Глафира, а ты знала моих родителей?

– Еще как знала. Крепкая у тебя семья. Отец тот богом в макушку целованный. Все у него в руках спорится, за что не возьмется. Будь то телегу починить, или роды у коровы принять. – взбодрилась тут же старуха. Мечтательно растянула рот в улыбке и начала рассказывать.

– А матушка твоя, никто ни разу не видал ее без работы. То избу метет, то за скотиной ухаживает, то белье починяет. Мастерица на все руки. И это при осемнадцати детях. Правда пятерых Господь к себе призвал. – печально опустила она голову.

Ничего себе плодовитость! Задохнулась я от услышанного.

– А между собой как отец с матушкой жили?

– Ладно жили. Да и сейчас живут, летом то у них забот многуще, почитай лето - год кормит. А по осени, как закончат с урожаем, так приедут тебя навестить. Телегу припасов привезут. Грузди хрустящие, соленые, проложенные березовыми и смородинными листьями в боченках, клюква, брусника, моченые яблоки, свежие крепкий, соломой проложенные в ящиках. Те до самых холодов храниться будут. Капуста, морковь, брюква, репа, все мешками. Нам до следующей осени хватит запасов. Солонину в бочках.

Постойте. Это что же получается? Мои родители, ну той, в чьем теле я оказалась, кормят всю мою нынешнюю семью? Удобно муженек устроился, однако. Широкий жест сделал? Девку из деревни в город вытащил? А ничего, что тем самым обеспечил себя бесплатной едой? Это получается, что не я ему обязана за переезд, а он мне, вернее моим родителям. Запомню. И вверну при случае.

Но старуха уходила от главного в разговоре, и мне приходилось ее постоянно возвращать. 

– И отец тоже бьет матушку?

Попала! На лице Глафиры промелькнула презрительная гримаса, она чуть сморщила нос и отвернулась в сторону.

– Батюшка твой строг. Бывалоча как скажет крепкое словцо, да по столу кулачищем ударит, так все на лавках и подпрыгнут. Но чтобы руку на матушку поднимал? Отродясь такого не бывало. Да и в Уське нашей никто этим не грешит. – сказала, и рот рукой прикрыла. А сама ширк испуганными глазами на меня. Услышала ли я, как она проболталась? Еще как услышала!

Но сейчас давить на старуху не буду. 

– А сестры, братья мои что? В деревне остались? – перевела разговор на безопасную для старухи тему.

И она ухватилась за спасительную соломинку, пустившись в разговоры о моей семье. 

Большая половина моих кровников, в настоящее время живут своими семьями. Замуж повыходили, женились. Все по очереди. Не так чтобы младшую первой выдали, нет. Сиди и дожидайся своего. Ну и что с того, что приданое давно приготовлено, и родители жениха все пороги обили? Порядок для всех един.

При этом Глафира не без гордости говорила, что только мне удалось в город выбраться. Почитай барыня, по сравнению с деревенскими. Не нужно от зари до заката гнуть спину в поле, под раскаленным солнцем или в дождь. Мошка в глаза не лезет, комары да оводы не кусают. Красота! 

Самая большая забота у деревенских, весной да осенью. Весной требуется землю перепахать и все высадить. Сначала на хозяйском наделе, а уж потом на своем клочке земли. 

Осенью, как я поняла с ее слов, им и спать некогда. Еще по темноте бегут в лес, собирать грибы, ягоды, травы. Едва вернулись – работать на барина, собирать урожай, сортировать, отвозить для сохранения на зиму. А третья смена – на своих огородах. 

Слушала ее рассказы и преклонялась перед этими людьми. Меня поход за грибами, в свое время изматывал. До вечера лежала, приходила в себя. А ведь не пешком до леса пять километров идти, а на машине. Нет, все же насколько крепкие люди! Конечно, много значит привычка и закалка. Да и о лени они слыхом не слыхивали. Но все же… Отчасти можно согласится с Глашей – повезло мне попасть в тело городской жительницы. А окажись я крестьянкой? Даже думать не хочется, через что мне бы пришлось пройти.

Вот зимой в деревнях сплошной отдых. Знай ходи по гостям, делись байками. Кто побогаче, выбираются на ярмарки. Продавать лапти, лукошки, свистульки, другие предметы народного ремесла. Правда до того их с самой осени изготавливают. Но то же не в поле с утра до вечера. 

Женщины прядут шесть. Летом не до того, хоть и стригут овец весной. А еще в каждой второй избе ткацкий станок. Сами ткань заготавливают. Не покупать же в городе? Затем обшивают всю семью. Потом до весны заняты вышиванием рубах да сорочек. Одним словом, всю зиму сидят сложа руки, толком работой не заняты.

– А мы давно в Москве живем?

Продолжила интересоваться обстановкой, постепенно выводя старуху на нужную тему.

– Пятый годок осенью будет. 

– Расскажи мне про город. 

Старуха сморщилась, как от кислой пилюли.

– Зря, ой зря, батюшка наш освободитель реформы затеял. Распоясались городские в конец. Церкви пустеют, енти больше до спиритизму тянуться. Тьфу. – сплюнула она и перекрестилась. – Жены разводятся с мужьями, те уходят к полюбовницам.  Младшие восстали против старших. Где это видано, чтобы родители отдавали своих дочерей учиться? Кому нужны науки заграничные? Домашние тихие вечера никто не соблюдает. Все норовят в театру податься, срам смотреть, или в клубы с картами и танцами неприличными. А девки молодые, мечтают косы остричь, фиктивно замуж выйти да уехать за границу учиться. Срам и позор! Вот что в городах творится. – назидательно закончила она свой рассказ, повернулась к иконам и троекратно перекрестилась.

Реформы, значит. Общество почуяло ветер перемен, и кинулось, во все тяжкие. Новые настроения и идеалы будоражат кровь. Никто не хочет соблюдать заповеди предков. Молодежь – с этими понятно, первые крикуны и возбудители спокойствия. Так во все времена было. 

Еще и политические недовольства властью наверняка начались, а приведут они известно к чему – император Николай II отречется от престола. А следом начнется кровавая людская мясорубка, в которой сгинут практически все зачинщики революции. 

Но в моем положении все, что рассказала Глафира только на руку. Поднимает голову эмансипация. Женщины болше не желают жить по Домострою Ивана Грозного. Разводом никого не удивить. Я надеюсь. Плохо, что Глафира откровенно плюется на перемены, видя в них только плохое. Здесь мне придется пройти по лезвию ножа. Чтобы показать свою приверженность старым традициям, и вместе с тем изменить свою жизнь, и детей. 

– А откуда ты столько всего знаешь? Или тебе можно выходить одной на улицу?

– Конечно можно. – неподдельно удивилась она. – Я же старуха. Да и в прислугах, таким можно. А вот девицам, барыням, то строго запрещено. Могут прямо плюнуть вслед да обругать поганым словом. 

С чего же мне начать? 

– Можешь позвать батюшку? Хочу помолиться с ним. Душа прям просит молитвы, а сама до храма не дойду, слаба. – сложила на груди руки и опустила лицо.

– Давно пора, соколица моя ясная. – подскочила на месте Глафира. – Служба то у них в аккурат закончилась. Ты полежи, а я быстехонько сбегаю до батюшки Онуфрия. Здесь недалеко. Приглашу его к нам. Исповедует кровиночку мою да причистит. Ты разом и поправишься. 

Поправляя платок на голове она металась по комнате. Сложила свое рукоделие. Остановилась перед иконами, что-то шепчет, крестится и поклоны бьет. 

Угадала я. По душе пришелся ей мой порыв. 

– Надо только Моте сказать, чтобы обед праздничный устроила. Негоже батюшку пустыми щами угощать. Отправлю ее в лавку, пусть бок свиньи купит, да запечет с травами. 

Приговаривала она в суете. 

Хм. Мне резанули слух ее слова. Нам, мне больной, детям, старухе, пустые щи подавать нормально, а батюшке… Не сказать, что я была против церкви, нет. Но насмотрелась в свое время, когда объявили демократию и гласность, поэтому для себя раз и навсегда решила так. Бог, провидение, высшие силы они бесспорно существуют. Но в храмах работают, или говоря их языком служат, такие же люди как я. У каждого свои психологические травмы, воспитание, взгляды на события. Как говорят истина – одна, а видится каждому по своему. Поэтому в душе я верующий человек, но не обрядовый.

– Ты батюшку то по дороге предупреди, что я мало что помню. Попросит молитву какую прочитать – а я не смогу. Как бы не прогневать его. – напомнила главное Глаше.

– Все перескажу. Ничего не утаю. – торопливо откликнулась она и стремглав выскочила за штору. 

Так. С этим порешала. Молодец! Сейчас сделаю скорбную мину, буду каяться, да угождать Глафире при батюшке. 

Дальше. Какой должна быть женщина? Правильно! Домашней и заботливой о детях. Это второй пункт моего плана. Следует больше внимания уделять детям. Разговаривать, играть с ними, проявлять заботу. 

Ну и наконец – третье. Не годится мне сидеть сложа руки. Понятное дело, уборкой и вытрясанием ковров я заниматься не буду. А вот мастерить одежду, вышивать – мне вполне по силам. Нужно лишь попросить ее научить меня всему. А там, за работой, глядишь и начну вести разговоры и доле своей, судьбинушке горькой, и опасания что забьет меня когда нить муж до смерти. 

В ожидании гостя, переплела косу. Сама! Расчесала гребнем, да и сплела. Затем повязала сверху платок. На манер старообрядцев. Когда закрыта голова и шея. Целомудрено, одним словом. И стала ждать.

Долго. Уже наверное час прошел. 

Зашел муж. Значит время обеда. 

Осмотрелся, не увидел рядом Глафиры и подошел ко мне вплотную. Прожигает взглядом, ощупывает плечи, руки, остановился на тощей груди. У меня вообще, насколько я могла видеть телосложение хрупкое, тонкая кость. Не сильно я на деревенскую крепкую бабу смахиваю.

– Скоро значит на ноги поднимешься. 

– Конечно. А ты надеялся, что убил меня?

Глаза муженька вспыхнули дурным огнем. Руки сжались в кулаки, желваки заходили ходуном, и еще противные красные пятна выступили на лице. 

Что? Не ожидал гонора от покорной женушки? Привыкай гад! Нет больше твоей власти надо мной. Я смотрела дерзко, вскинув подбородок.

– Да как ты дура смеешь… 

Мне не показалось, он начал разворачивать плечо для замаха.

– Молитвами Святых отец наших… – басисто отозвался священник из-за шторки.

Ярость тут же схлынула с лица убийцы. Взгляд заметался по комнате, плечи расслаблено опустились.

Когда же священник зашел, то тиран склонил голову и смиренно подошел к тому на благословение. Только руки, сложенные лодочкой продолжали трястись, выдавая его с головой.

Пастырь кинул быстрый взгляд на его руки, затем задержался на мне. А после, как не в чем ни бывало, перекрестил домашнего тирана и подал свою руку ему на благословение.

Поп, а именно этим словом я окрестила его, словно сошел со страниц сказки Пушкина. Розовощекий, рыжий, лохматая борода и взъерошенные волосы, разметавшиеся по плечам. Черная ряса обтягивала огромных размеров живот, пояс завязан под ним. А сверху на длиной цепочке покоится золотистый крест. Возрастом он был, не знаю, за пятьдесят, это точно. 

– Вижу вымолили тебя родные? – обратился он ко мне. 

Мужинек в это время ужом скрылся за занавеской.

– Да, батюшка. – склонила голову и сложила ладони, как это только что делал убийца. Язык не попорачивается назавать его мужем.

А еще мне страсть как интересно узнать, как развернулись бы события, не появись священник. Ударил бы меня этот? Вполне может тому статься, что и сдержался. Но впредь нельзя быть такой неподготовленной. Нужно придумать для себя защиту. Хоть ту же самую сковороду. Он на меня с кулаком, а я в ответ чугунной защитницей. Потому как я показала гонор. Считай объявила ему войну. И сдается мне, что такую вольность он мне еще припомнит.

– Глаша сказала, что ты желаешь исповедаться и причаститься Святых Христовых Таинств? 

– Исповедаться? – я натурально выпучила глаза. – Мне не в чем исповедоваться. Не я же себя избила. 

– Тут дочь моя нет твоей правды. Ведь не угодила ты мужу своему. – склонил он голову на бок и прищурился, хитро глядя на меня.

– И поэтому меня следовало забить до полусмерти? 

– Ну что ты такое говоришь? Кстати, муж твой, Петр. Каялся. Ой как он каялся. – цокал языком поп и качал головой из стороны в сторону. – Я ему епитимию наложил, десять земных поклонов. Так он двадцать отвесил. Вот как каялся! – поднял указательный палец вверх. 

Земные поклоны? Да вы издеваетесь? Его на дыбе распять надо, кости переломать. А тут десять земных поклонов. Постойте, если я правильно помню, то кающемуся следует опуститься на колени, коснуться лбом пола и выпрямиться. Легкая разминка для поддержания здоровья. Разве это наказание за то, что он со мной сделал?

– А передо мной? Он должен покаяться? – не отступала от своего.

– А ты? Ты просила у него прощения? Ведь все от жены исходит. Вот встречает меня матушка Мария. И так она вся светится радостью при этом. Словно я для весь свет в этом мире. – мечтательно затянул поп. – И мое сердце тут же к ней тянется. Хочется добрым словом ее порадовать, гостинец подарить. 

Да вы все сговорились? Почему я должна просить прощения за то, что муж избил? 

– Я вот давеча зашел и увидел мужа твоего в полном смирении. А ты нет. Ты вон какая гордая орлица. Восседаешь на кровати, поглядываешь свысока, а разве такой надлежит быть жене? 

Глафира! Уводи попа. Пока я ему не рассказала правду жизни.

– Нет в тебе смирения перед богом и почтения перед мужем. А раз так, не могу я тебя причастить. Молись, матушка, чтобы господь наш просвятил душу твою светом своим. – поп повернулся к иконам и перекрестился. – Проси прощения у Павла. Да вместе ко мне и приходите. 

Шах и мат!

Поп повернулся и кивнул Глафире, дескать я закончил. 

Она тут же рассыпалась в приглашениях. 

– День сегодня не постный, отведайте батюшка, чем бог послал, не побрезгуйте.

И естественно тот не побрезговал. Потому что аромат жареного мяса сбивал с ног. Он окутал все пространство. А к нему примешивался запах чеснока, специй и еще чего-то невыносимо вкусного.

На этом они ушли, а я осталась в гордом одиночестве. Безусловно, мне хватило бы сил пойти с ними, но это значит, что я полностью окрепла. А такой радости ненавистному муженьку я не доставлю.

Только спустя полчаса, если не дольше, Глафира принесла мне суп и кусок пирога с зеленым луком и яйцом. А мясо где? Поп на пару с извергом съели? 

Потом разберусь. Пока же мне нужны силы. Поэтому съела весь суп, без остатка, и заела пирогом с квасом. Жизнь заиграла другими красками. На смену гневу пришла нега.

– Полежу немного. – оповестила свою сиделку. 

Но мне было не до отдыха. Считай первое боевое задание я с треском провалила. Хотела же прикинутся овечкой, а все тиран. Не вовремя пришел и вот результат. А сам выкрутился. Собака хитрая! 

Но ничего. Проиграна первая битва, а не все сражение. Хотя мне и правда, следует держать себя в руках. Как говорится, со своим уставом, в чужой монастырь не ходи. Нужно начинать ассимилироваться в угоду окружающим, чтобы добиться желаемого. 

– Не узнаю я тебя Марьюшка… – со своего сундука со вздохом произнесла Глафира.

– Все болезнь… – прикинулась дурочкой в ответ.

– Ране ты была тихая, молчаливая, только молилась да плакала иногда. 

«Счастливая семейная жизнь!» так и тянуло огрызнуться. Но я сдержалась, только тяжело выдохнула.

– А сейчас? Вижу, что ты почти поправилась, но отчего не встаешь? Мужа не приласкаешь? Так и зажили бы как прежде, душа в душу?

«Кулаком по лицу» хотелось внести правку. Промолчала.

– И с батюшкой дерзила, а ведь он венчал вас, и детей ваших крестил. Почто ты с ним так? 

– Голова после болезни раскалывается. Ничего с собой поделать не могу. – натурально простонала в ответ.

– Глаша, ты не серчай на меня. – шмыгнула носом. – Пусть я не помню своей прежней жизни, но до слез мне обидно за себя. Все вокруг меня ругают, обвиняют, а ведь меня муж забил до… посмотри какая стала? А какой была? Тошно мне. Невыносимо. Ведь нельзя на жену, мать своих детей руку поднимать, грех это. А все вокруг переиначивают, и меня же в побоях обвиняют. Как так, Глаша? Как мне с этим жить?

Для пущего я изобразила слезы. Как смогла – так и изобразила. Глаза потерла, носом пошмыгала. 

В ответ – тишина.

Голову повернула, а Глаша плачет. Смотрит на меня и слезы ручьями текут по щекам. 

– Милая моя, родная! 

Я откинула одеяло и, как была, босиком кинулась к ней. 

Упала на колени, гладила по голове, тощим рукам и узловатым пальцам. 

– Не плачь, нет у меня ближе тебя никого, не хотела тебя так… да переполнило меня изнутри. Прости, прости моя хорошая.

Не заметила сама, как по щекам потекли горькие слезы обиды. За ту, что прибил безнаказанно муж. За детей ее, что, считай, сиротами остались. За несправедливые обвинения, со всех сторон обрушившиеся на мою голову. 

И тут старуха сползла с сундука, встала на колени и натурально ударилась головой об пол. 

– Прости меня, Марьюшка. – Бам! – очередной удар об пол лбом. – Приставлена к тебе оберегать, холить и лелеять ягодку мою. – Бам! – А вместо того предала я тебя!

Затем последовала череда поклонов и громкий вой:

– Век себе этого не прощу!

Она же так насмерть убьется? И с кем я буду убегать от тирана? 

Я перехватила ее за плечи и с силой обняла, прижала к себе. Только бы больше не билась об пол. А сама реву не на шутку. А все оттого, что почувствовала впервые за время пребывания в этом мире искреннюю поддержку. Несмотря на заведенные правила и домострой проклятый, старуха не предала меня, да немного отклонилась, наслушавшись того же попа, но вспомнила что-то глубинное, сакральное. Это не объяснить словами, это связь внутри, что не разорвать, не разрубить. Она навсегда связывает родных людей, что бы между ними ни произошло. 

– Прощаю, прощаю, моя родная, да и зла не держала никогда на тебя, – жарко шептала ей в ухо. – И ты меня прости и помоги. Спасителем заклинаю.

– Марьюшка-а-а-а-а… – продолжала в голос выть старуха. 

Сколько мы так простояли на коленях, крепко обнявшись и обмывая наше горе слезами? По времени не скажу. А по ощущениям – до той поры, пока вся накопившаяся внутри гадость слезами не вышла. 

Затем мы помогли друг другу встать, уселись, сцепив руки, на сундук. Носы разбухли, дышать обе не можем. Лица от слез распухли. Но внутри тишина. Нет между нами обид и недоговоренностей.

– Поможешь мне? – я первая начала разговор.

– Помогу. Грех на себя возьму. Я старая, а ты меня потом отмолишь.

– Ты о чем? – Внутри шевельнулись нехорошие догадки.

– Изведу изверга, пока он тебя не убил.

Я повернулась и уставилась на нее как в первый раз. Серьезно? Она готова его убить? Вот это старушка! Пожалуй, повезло мне с ней. Но мы пойдем другим путем.

– Не стоит душу об этого марать. Пусть живет и мучается. У меня другой план. Давай заберем детей и уйдем от него. 

Старуха вытаращилась на меня ровно так, как только что я смотрела на нее. Видимо, убить гада она посчитала делом простым, обыденным, а уход от него – немыслимым. 

И упреждая вопросы, я выставила вперед ладонь и продолжила:

– Я работящая. Да, на первое время нам понадобятся деньги. Но мне нужно только пройтись по ярмаркам, торговым рядам, посмотреть, чем торгуют, и я непременно придумаю что-нибудь свое. Верь мне. Уже к дочкиному дню рождению будем с деньгами и в безопасности. То есть вдали от тирана, – я поправилась на последней фразе, потому что Глаша как-то странно на меня глянула.

– Немного денег у тебя есть. Ентот выдает тебе каждый месяц на продукты по десять рублев. Сейчас самое начало месяца. Почитай, все деньги в сохранности.

Оп-па! Посыпались хорошие новости. Осталось узнать ценность денег. Но с другой стороны, десять рублей на месяц… Наверняка это хорошие деньги.

– Так ты согласна? 

Старуха слезла с сундука, повернулась к иконам, три раза перекрестилась и, повернувшись ко мне, произнесла: 

– До гробовой доски буду рядом с тобой, все сделаю, чтобы искупить вину свою, предательство…

– Проехали, – я нагло перебила ее на полуслове, – то есть забыли. Это, считай, Спаситель проверял нас на искренность чувств, и проверку эту мы с тобой с честью прошли. Давай больше к этому не возвращаться. Было и прошло. А подумаем лучше, как нам устраивать свою дальнейшую жизнь. 

Старуха закивала с одобрением и вернулась ко мне на сундук.

И я начала уже без утайки посвящать ее в свои планы. 

– Первое. Нам нужно найти временное жилье. Пока своим не разживемся. 

– Так на квартиру можно съехать в доходный дом. Полно их по Москве, знай выбирай, – подсказала Глафира. 

А потом объяснила, что это такое. К примеру, самый приличный доходный дом принадлежал Агриппине Александровне Абрикосовой. Да, той самой магнатке и благотворительнице из знаменитой на весь мир семьи. Другими словами, это просто квартиры в аренду. Хочешь на несколько дней, а хочешь на годы. 

Значит, к ней и пойдем. Потому что репутация и безопасность превыше всего. 

Второе. Узнать порядок раздела имущества и развода. 

Тут старуха опустила глаза, начала теребить подол и громко вздыхать.

– Приданое у тебя было, да только договор случился на словах. Никто же не знал, что Петька таким окажется. 

– Что значит – на словах?

– Ну была бы опись да свидетели… Он обязан все вернуть тебе при разводе. Новое это форменное правило ператор установил. Только нет ее…

– А подделать задним числом? - Ну а что, на войне как на войне. – Напишем, перечислим, ты подпишешь да Мотя. Чем не свидетели?

– А как вскроется подделка? Всех в острог и отправят? – предостерегающе подняла палец вверх Глафира.

И то верно. Рисковать нам нельзя. Но следует не выбрасывать идею, а лишь обдумать ее хорошенько. Взвесить все риски, так сказать.

– Про раздел – это к околоточному тебе надо.

– Кто таков?

Старуха рассказала, что Москва поделена на части. Полицмейстеры не могут уследить за общественным порядком. Для этого существуют околоточные, а уже в их составе будочники, которые следят за порядком на улицах и подают сигналы в случаях стихийных бедствий или пожаров. Одна ли это служба или разные – старуха затруднялась объяснить. Сама никогда с ними не сталкивалась, все по слухам да разговорам.

 – Значит, пойду к околоточному. Собирайся. Муженек до вечера не появится, успеем вместе всех обежать.

Старуха замахала на это руками. 

– Куда тебе! Только людей пугать, – потупилась и продолжила: – Дома оставайся. Я все поняла. Пробегу до всех, поговорю с людьми, вернусь и все тебе расскажу. Жди. И не спорь!

– Да я и не собиралась, – миролюбиво улыбнулась ей в ответ, обняла и вернулась на кровать. Болеть. 

Глафира перевязала платок. Помолилась на иконы. Перекрестила меня и ушла. 

А я лежала, сладко улыбалась и не знала, кого благодарить за подарок судьбы в виде решительной старухи. Это же надо, при всей своей набожности не побоялась предложить убить тирана. Как?! Как это умещается у нее внутри? Поистине непостижима душа русского человека. 

Чудесные новости! Головокружительные! У меня вон какая заступница! Она за меня и в огонь и в воду. Награда мне послана после всех испытаний. Ну, держись, муженек. Вдвоем мы точно тебя в бараний рог согнем.

Но вместе с тем прошло уже достаточно времени. Я чувствовала себя вполне здоровой. Глаза полностью открылись. Вижу четко, без пелены. Синяки, судя по реакции Глафиры, еще не сошли с лица. Но не в них дело. Боюсь, что муженек мой вскоре начнет цепляться, что долго я валяюсь. Наверняка та, что была в этом теле до меня, еще еле живая тащилась ему сапоги снимать. Разницу почувствует и ребенок. 

Значит, мне нужно продлить свою болезнь всеми возможными способами. И в ожидании старухи я занялась перебиранием вариантов. 

Вариант намеренного перелома костей сразу отвергла. Я должна быть полностью здорова и полна сил. Готовая в любой момент подняться, собрать вещи, подхватить детей и уйти. Дети… Одна я с ними не справлюсь. Вернее, справлюсь, но первое время буду бегать по инстанциям, затем озабочусь каким-либо делом. А это с утра до вечера. С кем они останутся? Нужна няня для них. Значит, Лизу забираем с собой. Решено.

Остается Матрена. И вновь та же проблема. Кто будет готовить всем нам еду? Детей без пригляда оставлять нельзя. Глаша будет мотаться со мной по делам. А дети голодные сидеть? Да и сами мы. Таким образом, как ни крути, уходить нужно всем скопом. 

Дальше – вещи. С собой постараюсь забрать все свое. Подарки тирана, свое приданое в виде тканей. Обязательно продукты, чтобы не тратить на их покупку деньги, которых у меня и без того нет.

Хорошо придумала? Великолепно! А ведь будут еще детские вещи, мои зимние, одежда служанок. И как мы это все понесем? В руках? Не смешно. Нужна повозка или телега какая. Договориться на определенный день. Увязать вещи в мешки, чтобы быстро покидать и смыться. Но телега, или, по местному – извозчик, задарма не работает. 

Ну, ничего. Я что-нибудь придумаю. Я умная, я справлюсь. 

Уже в сумерках вернулась Глафира. Первым делом перекрестилась на иконы, затем ослабила платок и подсела ко мне на кровать.

– К полициантам тебе надо обращаться. Узнала я. 

Оказалось, что это полицейские, но в народе их звали так незатейливо. Но Глафира на этом не успокоилась. Дошла до нужного участка, покрутилась там, подслушивала, подглядывала и предложила обращаться к ним утром.

– Пока они трезвые, а после обеда… В общем, утром пойдем.

Моя ты золотая! Спасительница!

Я же в свою очередь поделилась с ней своими мыслями. Кого с собой забираем и что из вещей.

– Сашка, сосед наш через три дома в подворотне, – туманно объяснила она, – извозчиком робит. За настойку все сделает. Я договорюсь.

– А настойку где возьмешь?

– У ирода скраду. 

Ну вы посмотрите на мою боевую подругу! Разве можно такую не ценить? Огонь, а не старуха!

Похвалив ее за превосходный план и острый ум, я перешла к теме моей болезни.

– Тут ты права. Петька уже спрашивал про тебя. Говорит, долго ты в этот раз. 

– А ты что? 

– Ответила, что сильно он тебя приложил. Вот никак и не поднимешься.

– Предлагаю разыграть новый виток моей болезни. 

– Как это? – насторожилась Глафира. 

– Слушай внимательно. Мы должны действовать сообща, – я ей подмигнула и пустилась рассказывать свой план.

– А как вскроется? – насторожено отозвалась она по окончании моего рассказа.

– Не докажут. Никто не выяснит причину. А дальше мы уйдем. Нам надо протянуть время. Не хочу к нему в постель.

– Помолюсь за тебя. 

Старуха подошла к иконам и начала читать молитвы. 

Затем сходила за едой. На ужин Мотя приготовила ячневую кашу с творогом и ватрушки с яблоками. Запивали все травяным настоем.

Наелась. Отдышалась. Пора!

– Святые угодники! Больно то как! А-а-а-а! Помираю! – набрав в грудь побольше воздуха, заголосила на весь дом. Сама же схватилась обеими руками за живот и согнулась пополам. 

Глафира коршуном кружила возле меня:

– Марьюшка! Лебедушка ненаглядная, что с тобой? 

– Живот, будто лопнуло в нем что! А-а-а-а-а! Больно! – заорала я пуще прежнего. 

Первой прибежала испуганная Мотя. 

– Чего случилося? 

– Я почем знаю. Сама погляди, сударушку нашу как выгнуло.

– У меня все продукты свежие были, богом клянусь, – перекрестилась кухарка, повернувшись к иконам.

– А-а-а-а! – прервала я криком их перепалку и откинулась, изображая обморок.

– Чего встала, беги к хозяину. Вели дохтора звать, если еще не поздно, – прикрикнула на Мотю Глаша, сама же упала на колени перед иконами. – Господи, да не яростию Твоею обличиши мене, ниже гневом Твоим накажеши мене. Помилуй мя, Господи, яко немощен есмь, исцели мя, Господи, яко смятошася кости моя. (Псалом 6).

Молилась в слезах, на коленях, отбивая поклоны.

– Чего тут у вас? 

Вот и ирод проклятущий пожаловал. Сцена вторая.

– Помирает Марьюшка! Отец ты наш заступник, спаси, богом молю, спаси душу невинную, не оставь детей сиротками!

В наступившей темноте свет исходил лишь от лампады под иконами. Поэтому не боясь быть обличенной, я слегка приоткрыла глаза и наблюдала. Глафира на коленях подползла к убийце. Вцепилась костлявыми руками в его рубаху и заголосила на весь дом.

С таким талантом надо на сцене блистать! 

– Буде тебе, старая. Толком объясни, что с ней. 

– Помирает, дохтора зови, Христом Богом заклинаю тебя, родимый! – пуще прежнего на пределе голосовых связок орала Глаша. 

Женские слезы. Неподвижное мое тело. Истерика старухи. Все мы с ней правильно рассчитали. Поверил, гад, что плоха я, и опрометью метнулся за шторку. 

А Глаша распласталась на полу звездочкой и выла ему вслед. 

– Пс! Пс! – позвала я Глашу.

Та на миг лишь прекратила ор. Высморкалась в подол и подошла ко мне, при этом завывать не перестала:

– Травинушка моя гибкая! Не оставляй детяток сиротами! Заступник Пантилимушка, помолися Спасителю за рабу Марьюшку, не оставь ее без подмоги. 

В перерывах я нахваливала Глафиру за искрометную игру.

– Рано еще. Дохтора не так просто обмануть, – отмахнулась она и продолжила причитать.

Я же начала громко охать и вздыхать. Показывая, что острая фаза миновала, но боли продолжаются.

Такими нас и застал доктор. Сцена третья, заключительная и самая решающая. 

Глафира в слезах молилась на коленях перед иконами, я изображала боли.

– Ну-с, голубушка. Мне донесли, что вы на поправку пошли, и что же с вами приключилось? Принесите керосинку, – кинул доктор через плечо.

Да ладно? Здесь знают о керосиновых лампах? Я немало удивилась услышанному. 

Но вместо этого принесли коптящую свечу, издаваемую к тому же непереносимую вонь паленого жира. А когда доктор поднес свечу ближе, я натурально сглотнула комок, чтобы не выдать ему на ноги проглоченный ужин. Настолько отвратительной была вонь. 

Доктор возрастом ближе к сорока. Аккуратно зачесанные седые волосы. Правильные черты лица. Ровно подстриженная короткая борода и усы. Практически современная рубашка на пуговицах, а не как у муженька – косоворотка со шнурком. 

Сверху на докторе надет сюртук. Из одного кармашка он достал пенсне, ловким движением закрепил его на переносице и нагнулся ко мне.

– Ох, охохох! Больно, дохтор, – на манер Графиры исковеркала я его должность.

– Где болит? 

– Везде… Но боле в животе… 

– Здесь болит? – прикоснулся он к моей лодыжке. 

– Нет.

– А здесь? – тронул за кисть. 

– Нет.

– Следовательно, не везде. Уже хорошо. 

Судя по всему, доктор разговаривал сам с собой, ну пусть.

– Покажите язык. 

Выполнила его просьбу. 

– Хорошо. 

Дальше он достал из портфеля, который принес с собой, трубку с двумя утолщениями по разным сторонам. Фонендоскоп в старинном его виде.

Приложил трубку к моей груди. Послушал. Перенес ниже, и так до самого пупа.

– Хм, – констатировал диагноз. – Ну-с, голубушка, задерите ка сарафан до груди.

– Нет. Негоже жену оголять. 

Вы только посмотрите, кто вступился за мою честь! 

Оказывается, муженек все это время находился рядом. Желает убедиться, что я плоха? Ну это мы запросто. И с громким стоном я сложилась пополам. 

– Богородица заступница, спаси Марьюшку нашу, – заголосила Глаша, привнося нервозность. А то ишь, возле постели умирающей спор затеяли. 

Я покряхтела, поохала и, спустя минут пять, дала ощупать свой живот. Через одежду, конечно же. Две рубахи и сарафан. Ну не оголятся же? К тому же муж против.

А что можно прощупать через три слоя одежды? Вот у доктора ничего и не вышло. В том смысле, что диагноз не мог поставить.

Обратился с вопросами, что ела, пила. 

То же, что и остальные.

– После того как на поправку пошла, падала? – последнее слово доктор выделил голосом. 

И этот вступил в заговор против меня. Подлец!

– Никак нет, – чересчур быстро отозвался Петруша, чем по мне, выдал себя с головой. Дескать, с тех пор я ее не лупасил.

– Странно. Жара нет. Язык без налета. Живот мягкий. Ничего не понимаю. Можно, конечно, кровь пустить… 

– Не надо кровь. И без того слаба она после болезни, – вступилась за меня Глаша. Добрая душа. А то я начала переживать.

– Тогда пропишу микстуру. Давать по столовой ложке три раза в день. 

Я изображала боли и не следила за движениями, только вслушивалась в разговоры.

– Дай мне, батюшка. Сама выхожу горлицу мою. 

Судя по всему, Глаша ловко перехватила склянку из рук мужа. 

Затем доктор собрал портфель и откланялся. Пообещав прийти на следующий день.

Ура! И этого обманули. Ай да мы! Ай да молодцы. 

Выждав еще с полчаса, наверное, Глаша осторожно подошла ко мне.

– Пить хочешь?

– Ага. И ватрушку. Две. 

– Принесу, жди. 

Вонючую свечу унесли. Я лежала и мурлыкала себе под нос, хваля нашу женскую сообразительность и солидарность. 

Затем наелась, и обе мы легли спать. Глаша принесла какие-то тряпки и расстелила прямо на полу. Мои неоднократные приглашения лечь рядом она отвергла со словами, что «негоже ей».

Утром приходил доктор, При нем я немного постонала и сообщила, что боль из острой, режущей перешла в тянущую.

– Вот из правой ноги отдает в левое ухо. Что со мной? 

– Вам требуется покой и микстура. Вернусь завтра.

Плохо, что он приходил утром, после завтрака. Если так и дальше пойдет, как мы к жандармам сбежим? 

Глаша между тем посвятила в наш план Мотю. И приказала ей незаметно собирать продукты. С этого момента та все чаще заходила к нам. Молча моргала обоими глазами и уходила.

– Что это с ней? – в очередной раз не удержалась я от вопроса. 

– Да собрала поди очередной бочонок с грибами и отчиталась об этом. 

Еще через день я перестала изображать острую боль, и доктор сказал, что я выправляюсь. Но лекарство велел пить и не вставать с постели еще дней пять. 

Хороший какой. Именно то, что мне и надо.

Дети с Лизой приходили каждый день, до и после обеда. Я на таком распорядке настояла. Чтобы сблизиться с ними. Лизу в наш план не посвятили. Глаша сказала, что она чересчур впечатлительная и не умеет держать язык за зубами. Скажем в момент бегства.

К моей радости, у детей нашелся букварь. Его купил мой родитель прошлой осенью, когда гостил у нас. Сказал, что сами мы не образованные, но пусть внучата ведут другую жизнь. 

И с этого времени я вместе с детьми охотно рассматривала буквы и составляла из них слова. Это оказалось несложно. Если отбросить твердые знаки, что ставили в конце практически каждого слова, то буквы были мне хорошо знакомы. Ну а «i» я запомнила. 

Синяки к тому времени сошли с моего лица. И вот мы договорились. Утром, как только Петька уйдет на работу, выскочить через кухонную дверь и отправиться к жандармам. Они же полицианты.

Глаша накануне в тайне принесла мою одежду и обувь. Спрятала в сундук, на котором рукодельничала. Помолившись, перекрестила меня и ушла к себе. 

Завтра у меня начнется новая жизнь. Мне потребуются все силы и смекалка, чтобы за короткое время постараться выяснить максимум вопросов. 

Утром молитва, туалет, включая обтирание меня мокрой тряпкой. Затем завтрак, и вот мы начали одеваться. 

Глаша надела на меня рубашку до пола с длинными рукавами, украшенную вышивкой. Сверху яркий распашной сарафан на пуговицах. А уже на него епанечку – короткую нагрудную жилетку. Волосы тщательно убрала под платок и заколола его булавкой под подбородком. 

Матрешка! Именно так я себя ощущала. 

Но и это еще не все. На ноги она натянула мне хлопковые панталоны, до колена, примерно, чулки, подвязала их над коленками. И уже после этого подала закрытые туфли на мощной подошве. 

Жарко! Я ощущала себя капустой в десяти одежках. 

Глафира отошла на шаг, придирчиво меня осмотрела и накинула на плечи огромную цветную зеленую шаль. Та кистями спускалась ниже ладоней, а сзади, наверное, волочилась по земле.

– Знатная красавица! – прицокнула старуха языком. – Пойдем.

Сама повязала платок так, что он закрывал волосистую часть головы, шею, и завязывался сзади. На ней был такой же сарафан, но темный, с набивным рисунком. И такая же епанечка и шаль. Правда, шаль серая, с бордовыми завитками. Но по одежде мы с ней были как престарелый близнец и близнец молодой. 

Пока я размышляла, она уже тащила меня за руку через шторку. 

Надо признаться, со времени появления в этом мире я ни разу не покидала комнату, в которой очнулась. И сейчас смотрела во все глаза по сторонам. 

За шторкой оказалась другая комната. На окне ситцевые занавески в цветочек. Широченная кровать с пирамидой пышных подушек разных размеров. Внизу огромная, затем поменьше и так далее. А на самом верху… подушка размером как для иголок. У моей бабушки такая была.

Кровать отгорожена ширмой, обшитой тканью, все в тот же мелкий цветочек. На стенах обои. На белом фоне мелкий цветочный узор. Массивный шкаф. Натуральное дерево, я с завистью облизнулась на него. Напротив сервант с расписной посудой! Вы только посмотрите! Все как в моем детстве! Еще только хрусталя не хватает, и будет полное соответствие. На полу темный домотканый коврик. 

Пока я крутила головой по сторонам, старуха высунула голову за шторку. Да, здесь тоже не было дверей. 

– Можно, – потянула она меня дальше.

В следующей комнате находились две детские кровати и одна взрослая. Стол и стулья посредине. За столом сидели дети и Лиза. А закрыв своим телом нас, над ними нависла Мотя.

– Ай да что я вам принесла? Ну-ка, кто угадает? 

Все внимание таким образом она привлекла на себя, и мы, чуть пригнувшись, быстро миновали детскую. 

Следующая комната была огромной. В дальнем углу немыслимых размеров печь, и, несмотря на жаркое время года, от нее исходило мягкое тепло. Это вам не батареи городского отопления. 

В центре стоял большой стол, человек на десять. Без изысков, но крепкий, по бокам лавки. 

Иконы в углу, полосатый коврик вдоль всей комнаты. А за печью закуток, откуда виднеется нагромождение чугунных горшков, посуда и прочая утварь. 

Глафира уверенно тянула меня туда. О! Первая дверь, что я увидела. За ней полумрак. По обе стороны поленницы с дровами. Мы двигались дальше очень быстро. Следующая дверь. Здесь на полу солома и на ней ящики, горшки, бочки и бочонки. С потолка свешивались веники разных мастей и размеров. 

Глафира толкнула следующую дверь, и я ослепла от яркого солнца. Выбрались!

Лай собак смешался со свистками, кто-то вдалеке кричал, отдаленно слышались голоса зазывал и глашатаев, что выкрикивали новости. 

Воздух был наполнен ароматом дыма от печей, чем-то жареным, отчасти горелым. Но как все же жарко! Пока выбирались, я уже взмокла, а на улице, несмотря на ранний час, градусов двадцать. А я в семи одежках, да еще шаль эта… 

Проморгалась. Узкий двор. Напротив и с нашей стороны виднелись такие же двери, из которым мы вышли, к ним были протоптаны дорожки в траве. Желтые головы одуванчиков местами уже прикинулись белыми шарами, ожидающими порыва ветра, чтобы умчаться в путешествие. 

Тропинки вели влево, в проулок, насколько я могла видеть, но Глафира потащила меня направо.

– Тама фабрика. Нельзя нам туда, – пояснила она свои действия.

Вслед за ней я нырнула в дверь соседнего дома. 

– Любка! – позвала Глафира. – Любка! Чай оглохла, старая. 

– Ась. Кого Спаситель послал? – из темноты выглянула старуха, как две капли воды похожая на мою Глафиру. 

– Я это. Проведи через дом на выход.

– А пошто через свой не пошли? – любопытствовала Люба, склонив голову набок.

– Не твое дело, – огрызнулась моя Глаша.

Да зачем так? Нам же не помогут?

– Айда за мной, – вопреки здравому смыслу, охотно отозвалась Люба. 

Как это понять? В поисках ответа я опять припомнила загадочную русскую душу. А может, что-то связывало этих старух и такой стиль общения привычен для них? 

Люба провела нас через два сарая, вывела в дом. Печь, стол, закуток для приготовления еды, вышитые занавески на окнах, иконы в углу – все, как у нас. 

Затем мы пересекли кухню и через двери вышли с другой стороны дома.

– Никуда не уходи. Скоро вернемся, – вместо спасибо наказала ей моя Глаша. 

– Агась, – кивнула Люба, во все глаза разглядывая меня. 

Мы оказались на шумной улице. Одно- и двухэтажные дома с невероятной красоты фасадами, украшенными орнаментами из завитушек. Арочные карнизы под треугольными крышами, изящные балюстрады соединяли утопленные в стены колонны. Ни один дом не похож на другой ни украшениями, ни цветом.

Купеческая Москва! Красоты неимоверной. Возле домов тротуары, а в центре проезжая часть. И все такое чистое, лубочное. Фонари эти черные, разделяющие проезд и пешеходную часть. 

И никто не спешит. По тротуаром без суеты идут женщины в такой же одежде, как на нас. По мостовой катится карета с открытым верхом. Пустая. Видимо только начинает рабочий день. На углу мальчишка лет десяти выкрикивает новости, размахивая газетой, в другой руке их пачка. Я всей кожей ощутила, что жизнь этих людей протекает размеренно. Вот две молодые женщины остановились на углу, где продают леденцы на палочке. Покупать явно не собираются, просто рассматривают. 

Повсюду призывно зазывают зайти вывески. Прямо на тротуаре на керосиновой печке в кипящем масле жарят пирожки, сразу заворачивают их в бумагу и продают.

– Пирожки с ливером, яйцом и капустой! – кричит пацан. 

Он успевает и мешать лопаткой кипящее масло с пирогами, и вытаскивать уже готовые. Вот он завернул пирог и отдал мужику. Тот в распахнутом кафтане, под ним рубаха и жилет. Рубаха припоясана вышитым поясом. Один край которого свисает ниже, другой выше. И сам узел затейливо сдвинут в бок. А на голове кепка с козырьком. Штанины заправлены в сапоги. Это в такую то жару? 

– Да не стой ты столбом, полицианты ждать не будут, – ругнулась на меня Глаша, и красота момента ушла. 

За работу!

– Веди! – поправив шаль, скомандовала я и поспешила за старухой. 

Один квартал, жара, и бежит она быстро. Ноги путаются в длинных одеждах. Завязки на чулках она мне от души затянула, и я уже чувствую, что ноги начинают отекать. Поправить бы, да нельзя даже остановиться, выдохнуть. 

Шаль еще, всегда сползает,сколько не накидывай ее на плечи. И снять Глафира не позволяет. Духота. Под платком все волосы прилипли к шее, по которой градом стекает пот. А вдобавок бежим мы по солнечной стороне. 

Пробежали полосатую бело-черную будку. Из нее на нас покосился мужик в зеленого цвета форме. Подкрутил ус и нагло подмигнул мне. 

Я фыркнула в ответ и отвернулась. Вот еще. Я мужнина жена. Приличная женщина.

Второй квартал, сколько их еще? Остановиться бы и отдышаться. У меня уже в глазах темнеет от жары. И пить хочется.

После третьего квартала Глафира свернула налево. Широкий проспект. Это вам не купеческие дома. Здесь трех- и четырехэтажные усадьбы, огороженные оградами с коваными решетками, а возле каждых ворот будка с охраной. 

– Пришли, – ткнула она пальцем на противоположную сторону дороги. 

За оградой утопал в роскошестве особняк. Белые колонны на входной группе, ступени с каменными перилами, высоченные двойные двери. И какая то табличка. Отсюда не разглядеть.

Не успела я опомниться, как старуха схватила меня за руку и наискосок, через все сплошные, извозчиков и невесть кого, рванула на противоположную сторону. Это конец! Нас затопчут лошадьми, а в довесок переедут каретами.

Крики, ругань, даже плетка мимо лица пролетела. Глафира в ответ плевалась и выкрикивала оскорбления.

Когда мы вступили на тротуар, живые и невредимые, я обрушилась на нее с гневом:

– Ты зачем нас убить хотела?

– Никто не помер. Все так переходят. Идем уже, – она лишь отмахнулась. 

На крыльце стояли мужики, все в зеленой, болотного оттенка форме. Кто курил, кто семечки лузгал, кто рассказывал историю, а остальные громко ржали. Человек десять, никак не меньше. И мне через этот строй проходить? 

Едва мы приблизились, как привлекли внимание толпы.

– Ух, какая красавица к нам пожаловала. 

– Кого ищешь, не меня ли? 

И каждая фраза сопровождалась взрывом громкого смеха. 

Повыше задрав подбородок, я вслед за Глашей прошла внутрь. 

И не успела выдохнуть, как растерялась. Огромный холл с величественными колоннами. На стенах портреты мужчин в богатых рамках. Плитка при ходьбе отзывалась громким звуком. И противный запах. Мужицкий. Пота и немытых тел. Фу.

Повсюду сновали мужики в форме. Кто с бумагами, кто с портфелем. Все спешили по делам. Спросить не у кого, куда нам дальше идти. 

Глафира уверенно потянула меня в правый коридор. Одинаковые двери, стулья, на них сидят по одному-два человека в гражданской одежде. 

– Сюда тебе, – показала она мне на стул.

На соседнем сидел молодой человек. Легкий серый льняной костюм, белоснежная рубашка, кожаные туфли. 

Я прям позавидовала, насколько легко он одет. В отличие от меня.

Опустилась рядом на стул со вздохом. Интересно, сильно ли от меня пахнет потом? Самой противно. Сижу вся во влажной одежде. 

– Позвольте представиться. Иван Демидович Смиронов. Сын цехового второго разряда. Надеюсь на зачисление в полицию. 

Он выпрямился, представился и слегка склонил голову передо мной. Затем вернулся на свое место.

Что это значит? Я его ни о чем не спрашивала. А может, так надо? В каждое время и в каждой стране существуют свои правила приличия. Вот он и представился.

– Марья. Из мещан. 

Больше мне добавить было нечего.

– Что могло привести вас сюда? На работу женщин не берут. Все вопросы принято решать мужу. Вы ведь замужем?

– Замужем, – ответила я, соображая, к чему он клонит.

– Значит, это не грабеж или поджог. Тогда что же? Неужели развод?

Это как он так ловко с двух фраз догадался? Я смотрела на него широко открытыми глазами. Что он про себя сказал? Пришел наниматься на работу? Значит, законы знает? Ах, вот почему он с ходу определил. 

Может, мне и не надо дожидаться своей очереди, а всю необходимую информацию у него узнать?

– Да, вы абсолютно правы. Пришла узнать подробности развода. 

– Имущество на кого записано? Дети есть?

Мой новый знакомый сразу взял меня в оборот.

– Фабрика записана на мужа, двое детей.

– В таком случае вы останетесь ни с чем, если только муж ваш по доброй воле не выплатит вам какие-нибудь деньги. Детей припишут ему. Брак наверняка венчанный, в этом случае за разводом вам следует обращаться в ту же церковь. Но должен предупредить, по общей практике попы не дают развода. Можете жить раздельно, но замуж второй раз вам не выйти. Равно как и вашему мужу. Правда, можно обратиться в Синод, но дело это хлопотное, денежное, и, скорее всего, получите отказ.

Ни единого слова утешения. Иван рубил по живому.

– Но откуда вы знаете?

– Мой батюшка не хотел для меня своей доли. Поэтому отправил учиться разным наукам. Я изучал право, языки, географию, историю. Получил достойное образование. Вот и явился наниматься на службу, – гордо произнес Иван. Потом сник и добавил: – Только вот незадача. На службу принимают с двадцати пяти лет, а мне двадцать четыре с половиной. Во всех отделениях получил отказ. Сейчас вот здесь ожидаю решения.

Глафира внимательно прислушивалась к разговору, но не вступала в него.

Странный какой. Есть закон. Не приняли в остальных местах, неужто он надеяться на чудо? С одной стороны, умный, знающий законы, а с другой – лелеет детскую надежду. 

– В таком случае не проще ли дождаться положенного срока? А эти полгода потратить на изучение законов, частную практику, в конце концов. 

– Чтобы заниматься частной практикой, необходимо разрешение получить, а без записи о службе в полиции его не дадут, – тяжело вздохнул он. – А чем я буду до Нового года заниматься? Я горю желанием служить Отечеству. 

И тут меня посетила совершенно сумасшедшая мысль, по своей дерзости.

– Где мы можем поговорить без посторонних ушей и свидетелей? 

Иван перевел взгляд на закрытые двери, на меня, а потом махнул рукой.

– Пройдемте в чайную? – словно пружина подпрыгнул он.

Не, в чайную, с незнакомым мужчиной, мне нельзя. Да и денег у меня нет.

– А нет ли неподалеку парка или сквера? Мы бы там поговорили. – предложила свой вариант.

– Прямо здесь, за управой есть небольшой парк. Если пожелаете…

– Идем. – прервала его на полуслове. 

У меня каждая минута на счету. 

Вслед за Иваном мы вышли из управы, обошли ее по дорожке, отсыпанной мелкими камушками, и завернули за здание. 

А здесь! Зелень деревьев, чириканье птиц, прохладный ветерок и изящные изогнутые лавки. Шум города остался за спиной, суета отступила и только несколько мужчин в зеленоватой форме нарушали идиллию.

Иван провел нас немного вглубь и смахнув желтую пыль с лавки, пригласил присесть. 

– Иван Демидович! Мне нужна ваша помощь, а наличие бумаг и разрешений меня ничуть не смущает. – не стала ходить вокруг да около. Для меня время сейчас не просто деньги – а жизнь. 

– Проследить за мужем? Возможно обнаружить его полюбовницу? Можно и сыск натравить, если он вечерами уходит из дома. – Иван схватывал все на лету. Какая умница! Мне его послали в награду за все пережитое. 

– Да! Все это. Вы совершенно правы. Дело в том, что он злой, нехороший человек. Я его откровенно боюсь, что когда нибудь он… – здесь я стушевалась. Признаваться в том, что он бьет меня смертным боем было почему то совестно. Причем стыдно мне.

– Он вас бьет? – догадался умненький Иван.

– Поэтому и хочу сбежать от него, забрав детей. – не стала отвечать напрямую на вопрос.

– Негодяй! – подскочил на месте Иван. 

– Оставим это. Помогите мне. Я в долгу не останусь. У вас до зачисления на службу полгода? Вы можете провести их с пользой для себя и Отечества. И поступить на службу в качестве уважаемого человека. – я подняла ладонь вверх и развернула ее внутренней стороной к нему. Сердце бешено колотилось. А если я ошиблась? 

– Что вам известно про узор на пальцах рук? 

Момент истины!

– Что вы имеете ввиду? – переводя взгляд с моей руки на мое лицо лицо нахмурился Иван.

Бинго! У меня получилось! Об этом разделе криминалистике мир еще не узнал. (прим. автора. Первая гипотеза о неизменности паппилярного рисунка появилась в 1877 году в Англии)

– Дело в том, что у каждого человека от рождения до смерти рисунок на подушечках пальцев неизменен и уникален. Во всей Империи найдется разве что два человека с одинаковым рисунком, но это на одном пальце. А если сравнивать все десять, то и во всем мире не найдется двух одинаковых. И еще. Можно срезать кожу, выжигать ее кислотой, причинять себе другие муки – рисунок восстанавливается в неизменном виде. Так вот. На месте грабежа преступник оставляет свои следы. Следует их «снять» и сравнить с отпечатками пальцев подозреваемых. Таким образом полицианты получат доказательства. А еще можно собрать картотеку преступников, да и вообще многое другое.

По мере того как я говорила, красивые глаза Ивана расширялись, а брови ползли вверх. А в конце, вопреки воспитанию, он слегка приоткрыл рот.

– Но как? Это же перевернет всю работу полиции. Да и раскрываемость преступлений будет колоссальной! – все же Иван не выдержал, и соскочив с лавки начал торопливо ходить кругами, и рассуждать вслух.

Затем остановился напротив и впился в меня взглядом:

– Но откуда?

– А это важно? У вас есть полгода, чтобы самому во всем разобраться и назвать этот метод своим именем, увековечив свой род в веках. – ловко ушла от ответа.

– Да, вы совершенно правы. Сударыня! Если все окажется ровно так, как вы говорите… Что вы хотите взамен?

– Помощь в разводе. Максимальную. Это все. 

– Я честно предупреждаю, что шансов на этот момент у вас нет. Но у меня есть кой-какие задумки. И прямо сегодня я начну следить за вашим мужем. А там… Клянусь, сделать все возможное, чтобы помочь вам. Скажите, кто он и где вы живете? – Иван сопровождал свою речь разглядыванием подушечек пальцев. Спохватится, уберет руку за спину, и снова разглядывает. 

Я усмехнулась и протянула ему свою. Видела, что ему не терпится, прямо сейчас проверить мои слова. Так и есть. Он с жадностью схватил мою руку и начал разглядывать, сравнивая со своей. 

– Глаша… – я не знала ни где я живу, ни адреса, поэтому обратилась к совей помощнице за разъяснениями.

– Мещанин Петр Озерков. Имеет фабрику при доме, Третья улица от Храма Петра и Павла, здесь, неподалеку. – отчеканила старуха.

Иван отпустил мою руку, а в его взгляде бушевали эмоции. Сложно себе представить, какие перед ним открывались возможности, если он сумеет с толком воспользоваться моей информацией. Начальник всей полиции Москвы? Руководитель следствия Империи? Ведь я показала ему путь. Отпечатки пальцев лишь одно из направлений криминалистики. И если у него хватит ума, он догадается и о других. 

– Вот. Возьмите карточку. – Иван достал из кармана прямоугольник плотного картона и протянул мне. 

– Простите. Мне нельзя. Я боюсь, что ее обнаружит муж…

– Тогда договоримся так. Слуги в вашем доме надежные? Или болтуны на службе мужа?

– Надежные мы. – за меня ответила Глаша.

– Первую неделю, я буду следить за вашим мужем. Привлеку кой-кого. А сам во время его отсутствия постучу и расскажу новости. Такой вариант вас устроит? 

– Более чем! – говорю же, умненький Иван оказался. 

Мы смотрели друг на друга как два заговорщика. Еще не предполагая, что эта случайная встреча свяжет нас надолго. 

Я отчаянно надеялась на помощь Ивана и его поддержку. А он, судя по всему был в большем выиграше. Во-первых я подарила ему царский подарок. Во-вторых, у него появилась возможность потренироваться, оценить свои способности, охотясь на моего мужа. Теория – это совсем другое, а вот практика…

– Иван Демидович…

– Иван. – поправил меня он.

– Иван, простите нам нужно возвращаться. Мы ушли тайком и если это обнаружится…

– Вас проводить? 

– Ни в коем случае. Жду новостей. 

Я поднялась, отряхнула подол от желтой пыли и раскланявшись, вслед за Глашей торопливо устремилась на выход. 

Дело сделано! Механизм запущен! Сейчас только ждать новостей! И молиться.

Домой мы неслись не чуя под собой ног. Против здравого смысла подрезали телеги, срезали углы улиц, разве что прохожих не расталкивали локтями. 

Сердце бешено колотилось. Я хватала раскаленный воздух ртом. Платок съехал набок, шаль я завязала узлом, чтобы не потерять. Внутри тревожно колотилась одна мысль: а что, если муж заходил в наше отсутствие? Никогда такого не случалось, но закон подлости никто не отменял. Что он со мной сделает, я даже думать боялась и прибавляла ходу. 

Чем ближе мы были к дому, тем моя тревога усиливалась, а на последних метрах переросла в панику. Я не помню, как мы промчались сквозь соседский дом, ринулись в свой, и только тогда Глаша меня остановила, возле горшков и свисающих веников травы.

– Стой здесь. Я одна зайду. 

Оставаться одной страшно, ее отпускать страшно. Паника! Меня целиком захлестнула паника. 

Но стоило старухе уйти, как я оглянулась вокруг себя. Стоп! Хватит бояться. Не далее как дней через пять мы уйдем. Вопрос решенный. Куда делось мое самообладание? Чего я испугалась? Мужика здорового? Пусть он боится, я себя в обиду не дам. К тому же за мной сейчас Иван. Я не затюканная курица. А дальше – больше. Одним словом, нет надо мной больше власти тирана.

К возвращению Глаши я совершенно успокоилась. 

– Не приходил деспот. Айда домой. 

Потом как-то странно на меня глянула и первой шагнула в дом. 

Мимо комнаты детей мы прошли скрытно. У себя я скинула одежду и распласталась на кровати.

– Принеси пить и умыться. 

Захотелось в душ, постоять под прохладной водой, смыть эту желтую пыль. Кстати, я не обращала ранее на нее внимание, а сейчас смотрю – она повсюду. Странно. Заводы что ли дают такой выброс? Но воздух чистый, без вони.

Когда я вволю напилась и умылась, расспросила Глашу о пыли.

– Лошади это, – коротко ответила она.

В смысле, лошади? Мне не понятно?

– Гадють повсюду, видела, все дороги желтые? Навоз это. А потом его телегами да копытами в пыль разбивают, вот она и есть та самая.

Это что же, я бежала и открытым ртом хватала… Да нет. Фу. Гадость. Бе.

Ладно, это я как нибудь переживу. Есть у меня заботы поважнее.

– Ты завтра или сегодня, если не устала, дойди до доходного дома Абрикосовой Агриппины Александровны. Все узнай: сдаются ли квартиры внаем, нас шестеро будет, готовить будем дома. Подробно спроси, а лучше попроси показать, в каком состоянии жилье. Нет ли мошек, где туалет, где мыться. Все-все узнай. И главное – цену. Сколько стоит снять у нее квартиру на длительный срок. Может, на год. С мебелью. Сколько нужно сразу заплатить, сколько потом, дает ли отсрочку. Поняла? Запомнила?

Тут послышались шаги, и я, юркнув под одеяло, натянула его до подбородка. 

Муж зашел, обмолвился дежурными фразами с Глашей, узнал, что я по-прежнему без изменений. Подошел ко мне, нагнулся, внимательно вглядываясь в меня. Я лежала с закрытыми глазами и старалась неглубоко дышать, изображая сон. После чего он повернулся и вышел. 

– Ушел. Ничего не заметил, – констатировала Глаша. 

Я остро понимала, что бежать следует немедленно. Как только Иван раздобудет первую информацию, надо собираться и драпать. 

– Пойди узнай, сколько стоит жилье. Неспокойно мне. 

Старуху, конечно, жаль. Она ведь тоже устала, бегая со мной по городу. 

– Погоди. Тебя покормлю и пойду. 

Про еду-то я совсем забыла в суматохе. А едва Глаша напомнила, как желудок поддержал ее громким урчанием. Значит, вначале обед. Потом хочу помыться, полностью, хоть тряпкой влажной обтереться. Но что делать с косой? Нет. Вечером помоюсь. Дотерплю. Надо Глашу посылать в разведку. 

– Ты бегом не бегай, как мы давеча. Не успеешь сегодня – пойдешь завтра или послезавтра. Время есть.

Я наставляла ее, пока она повязывала платок да крестилась перед иконами. А когда она ушла, я еще раз вспомнила свой разговор с Иваном. Он, безусловно, немного наивен, но это свойственно молодым людям. А не будь он таким, согласился бы мне помочь? Дело-то пустое, заведомо проигранное. Да и денег бы попросил. Это уж точно. А благодаря его молодости мне удалось заручиться его поддержкой. Насколько она весома? Боюсь, что никто не знает. 

Далее я задумалась, чего я жду от Ивана? Самый неблагоприятный прогноз он озвучил. Дети остаются с тираном. Я никогда не получу развод. Уйду без денег в никуда. Сурово. 

А что я сама? Какие у меня на сегодняшний день активы? Первое – показала мужу зубы, и он сторонится меня как будто. Или наблюдает? Присматривается? Надо бы продумать до мелочей «прощальную речь», запугать его, показать характер, чтобы крепко подумал, прежде чем начнет мстить. 

Этим я и занималась до прихода Глаши. 

– Ну, говори, – поторопила ее, пока она крестилась перед иконами и снимала уличный платок. 

– У Агриппины за пять комнат с мебелью сто сорок рублей в месяц, – оглушила меня Глаша с ходу. 

Котья мать! 

– А если три? 

– Сто тридцать, – повесив голову, ответила она. – Комнаты от сорока рублей. Я пробежала и по другим домам. Меньше девяти рублей за комнату не сдают. Никто. 

Не успела я порадоваться, как получила очередной удар. Как мы в одной комнате уместимся? А продукты на что покупать? То же молоко детям? Хлеб? На одних соленьях и брюкве долго не протянуть. 

Но Глаша на этом не закончила.

– Мне подсказали, что самое дешевое жилье сдают на Хитровке. Как жилье – ночлежка там. От пяти рублей за койку. Стоят в коридоре, и туда приходят только переночевать. Завтра до них схожу.

– Завтра же забери все мужнины подарки и постарайся продать. 

Первое, что пришло мне в голову. Пусть копейка, но все вперед. 

– Да не спасут они нас, – горько вздохнула старуха.

– Знаю. Нам нужно продержаться совсем немного. Я придумаю, как заработать деньги. Обещаю. 

Полночи мне не спалось. Я судорожно перебирала варианты, где взять деньги на первое время. Два-три месяца нам обойдутся рублей в триста. Это если комфортно разместиться. А ведь еще потребуется еда. Пусть еще тридцать рублей. А у меня всего десять. Катастрофа!

Утром, вернее, еще по темноте, пришло принятие. Никто, кроме меня, не справится с этой задачей. Жалеть себя – унижать собственное достоинство. Сопли и слезы делу не помогут. Поэтому я собралась и начала искать решение. 

– Глаша… – позвала шепотом. Старуха упорно ночевала у меня в комнате, прямо на полу. – Спишь?

– Не сплю, ягодка моя. А ты чего так рано?

– Готовься. После завтрака вместе пойдем искать жилье. 

Не все решают деньги, как показал вчерашний день. Возможно, я смогу предложить владельцам доходных домов решение из будущего. Те же жалюзи. Но мне следует своими глазами посмотреть, что уже присутствует в этом мире, и тогда думать. 

– Чего-то придумала? Да? 

– Мне нужно увидеть самой. Тогда и скажу.

– Ну коли так, давай молитовки вычитаем, поедим и собираться станем. 

Глаша села, перекрестилась на иконы и начала сворачивать свою постель.

На все мои уговоры одеться полегче я получила гневный отказ. Как без панталон на улице показаться? А без чулок? Это же, почитай, голой выйти из дому! И шаль тоже нужна, потому как мы не какая-то там беднота. Пусть знают! А про платок и речи нет – нельзя волосы показывать всем подряд, я же не уличная девка. 

В общем, меня вновь ждала пытка изнуряющей жарой и тяжелой одеждой. 

Но я и предположить не могла, насколько этот день перевернет мою жизнь. 

Мы вышли с Глашей из нашей подворотни и повернули в другую сторону. В этот раз я шла размеренно. По словам старухи, в Москве полно доходных домов. Никуда не убегут. А ближайший, более-менее приличный, и вовсе от нас неподалеку. Сейчас пройдем эту улицу, свернем к богатому кварталу, а сразу за ним расположена улица с двумя доходными домами. Все это по дороге рассказала мне Глаша.

И тут моего носа достигла невыносимая вонь канализации. Вчера такой не было.

– Почему так воняет? – обратилась я к всезнающей провожатой.

– Вон, вишь, телега впереди плетется, а на ней бочки?

– Вижу.

– Так то золотарь. 

– А воняет-то почему? 

– Так он из выгребных ям к себе все отхожее сливает и увозит. От него и воняет. 

Благо, пока она говорила, мы уже свернули на богатую улицу, и вонь прекратилась. Кукольные особняки с лепкой, балюстрадами, декоративными элементами на фасадах, арочными карнизами и неизменными коваными решетками вместо заборов. Чтобы посмотреть была возможность, а проникнуть на территорию – нет. 

– Как придем, я с дворником сама разговор заведу. А ты смотри по сторонам, выглядывай, чегось тебе надо, – наставляла меня Глаша.

Мое же внимание привлекла одинокая фигура женщины в черном. Широкополая шляпка с вуалью, тонкая талия, платье вверху подогнано по фигуре, а от талии расходится широкой юбкой. На руках ажурные черные перчатки и в руках крошечная сумочка размером с кошелек. Все черного цвета. 

– А почему с дворником? Пошептаться? Узнать правду на случай, если хозяева вздумают приукрашивать истинное положение? 

– Не. Дворники заведуют заселением. Ворота поутру открывают, а к ночи закрывают. Все через них проходит. Надобно к ним. 

Женщина меж тем стояла неподвижно на краю тротуара, повернувшись лицом к дороге и опустив лицо. Почему одна? Судя по одежде, она не из простых. Если мне нельзя выходить одной из дома, то ей и подавно. Где служанка, или кто их сопровождает на прогулке? И почему так отрешенно стоит? Я специально окинула взглядом улицу. Все в движении. А эта… 

– А дворник позволит осмотреть жилье?

– Того не знаю. С ним надо говорить. Но ты учти, первые этажи – для торговли, в них не селят. Вторые для самых богатых. Третьи и четвертые для купцов, одним словом, кто победнее. А самые верхние этажи – ох, как я подниматься-то тудысь буду? – так вот самые верхние, они и есть самые дешевые. 

А дальше все случилось в одно мгновение!

Стоило нам поравняться с дамой в черном, как она перекрестилась, выдохнула: «Господи, помилуй», сложила крестом руки на груди и начала падать, навзничь валиться под копыта мчащейся по дороге четверке лошадей, запряженной в экипаж. 

– Куда, дура?! 

Я, не выбирая выражений, кинулась ее спасать. 

Ага. Только пальцы скользнули по ткани, туго обтягивающей спину. Я изловчилась, схватила одной рукой за широкий подол юбки, второй обвила даму за осиную талию.

С силой дернула на себя. Ткань на юбке треснула, чуть порвалась. Дама истошно закричала. И мы с ней в обнимку повалились на Глашу.

– Куда прете, ваша светлость! – своеобразно ругнулся возничий, пролетая мимо нас.

– Вы зачем под копыта кидаетесь?! – Я поправляла юбку и попутно отчитывала даму. – Убиться захотели? Так вам под поезд. Лошади только покалечат, остаток жизни под себя ходить будете. Оно вам надо?

– Honte! Ruinés! Créanciers! – кричала и билась она в истерике. (фр. Позор! Разорена! Кредиторы! – Прим. автора)

– Говорите по-русски, я не понимаю. 

– Позор! Позор! 

– И что? Из-за этого надо себя жизни лишать? Люди посудачат и забудут. А вам жить и жить. Да перестаньте уже орать на всю улицу. Еще подумают, что я вас граблю, – встряхнула ее за плечи.

– Кредиторы. Они не отстанут. Я разорена! Позор! 

– Попросите рассрочку долга, откройте другое дело, продайте в конце концов что-нибудь. Вы молодая, у вас вся жизнь впереди. Вот меня бьет муж смертным боем, а я на днях заберу детей и съеду от мерзавца. Денег нет, жить негде, но это же не повод убиваться?

– Да? – икнула молодая женщина, глядя на меня во все глаза. 

Красивая. Тонкий нос, правда, сейчас немного покраснел. Серые глаза с поволокой в пол-лица. Такую красоту – и под копыта! Дура! 

Мне идти надо, и эту не оставить. Не приведи господи, отдышится и под поезд пойдет бросаться. Нет, не могу ее бросить.

– Что у вас случилось?

– Разорена! Позор! – снова начала она причитать.

– Стоп! По делу. Магазин обокрали? Лавку закрыли? Что конкретно произошло?

– Брат. Он проиграл фабрику в карты. – закрыла она лицо руками и разрыдалась. 

– Да подождите вы, – я опять встряхнула ее за плечи. – Фабрика чья? 

– Моя, – утерла она глаза перчаткой.

– А как он мог проиграть чужое имущество? Вот я! Не могу же я проиграть в карты ваш дом?

– Не можете… – В ее глазах шевельнулась мысль. 

– А он как мог? Бумаги оформлены? 

– Д-да. Мы доверенность оформляли у самого Самуила Яковлевича. 

– Так предъявите доверенность кредиторам и пошлите их… Куда подальше. 

– А украшения, деньги…

– Какие деньги и украшения? 

– Ну, что я им уже отдала…

Ну как можно быть такой… глупой? Приходит невесть кто и требует деньги, а она и платит. 

Но и бросить я ее уже не могла. По виду совсем она не приспособлена к жизни. Что называется, без деловой хватки. 

– Где мы можем поговорить?

Я уже смирилась с тем, что сегодня не попаду в доходный дом. 

– Так у меня можем. Вот мой дом, – махнула она рукой на особняк, возле которого мы разговаривали. 

Великолепный! Три этажа! Входная группа украшена колоннами, ступени подозрительно белеют, равно как и перила. Уж не мрамор ли это? Сам дом выкрашен в приятный желтоватый цвет. И без тени запустения. 

– Пойдемте. Нам нужно торопиться, иначе быть мне вновь битой мужем. 

Дамочка стояла и хлопала прекрасными ресницами. Сказанное мной ее так оглушило или несостоявшаяся попытка самоубийства, но соображала она плохо. Вернее, вообще не соображала.

Мы зашли в музей, иначе этот дом назвать не получалось. Богатый яркий ковер во весь холл, на стенах портреты в позолоченных рамах. На потолке лепнина, а в центре сюжет из римской мифологии. Дама с обнаженной грудью протягивает ладонь мужчине в доспехах, но почему-то с крылышками, а вокруг пузатые, кучерявые, голые малыши, и тоже с крыльями. И наша нечаянная знакомая принялась давать указания вышедшей ей навстречу девушке в коричневом платье и белом переднике.

– Маша! Подай нам чай. И сходи к Левиным за пирожными. Купи тех, что я люблю. А, постой, еще шоколадные и с карамелью. А вы какие предпочитаете?

Последний вопрос хозяйка адресовала нам.

– Послушайте, у нас совершенно нет времени. Давайте присядем и поговорим.

– А как без чая? Это неприлично! – вполне искренне удивилась она.

– Меня зовут Марья Озеркова. Я из мещан. Между мной и вами – пропасть. О каком приличии вы говорите? 

– Ольга Павловна Кошкина. Московское дворянство, – в свою очередь представилась она. – Но без чая же нельзя? 

– А мы по-мещански. Сейчас присядем… – я обвела взглядом роскошный холл. – Куда-нибудь присядем, выпьем по стакану воды и поговорим.

– Зачем воды? Морс, квас, сбитень. Маша, что там у нас есть?

– Вот и договорились. Ведите, Ольга Павловна. 

Я для себя поняла, что если ее не подталкивать к действиям, то мы можем препираться до вечера. Не принято так? А получить кулаком в лицо от мужа за то, что обманывала? То-то же!

Вслед за хозяйкой мы прошли в одну из комнат, предназначение которой я не поняла. Стены затянуты в бордовую ткань с тонкими золотыми вертикальными полосками. Повсюду картины, как в музее. Ноги утопают в ковре с высоким ворсом. Вдоль стен диваны, темное дерево, но с тканевыми вставками. На светло-желтом фоне мелкий цветочный узор. Возле диванов столы на изогнутых ножках, у стены низкий шкаф, на нем канделябры. Потолок украшен лепниной и еще одной мифологической сценкой, на этот раз изображающей двух мужчин с крыльями. Окна наполовину закрыты тяжелыми шторами. 

Глаша держалась рядом, правда, когда мы с хозяйкой опустились на диван, замерла рядом. 

– Присядь, пожалуйста. 

Глаша угукнула и опустилась на дальний край дивана. 

– Итак, Ольга Павловна. Начнем с начала. Фабрика по документам принадлежит вам?

– Мне. Досталась от покойного мужа, он отошел к господу полгода назад, буквально за месяц сгорел от чахотки. Такой человек значительный был! Вы знаете, его все уважали. Даже губернатор к нам…

– Это прекрасно. 

Дамочку, по всей видимости, начало «отпускать», и она пустилась в подробные объяснения. А мне этого не надо. 

– Далее брат. Какие с ним составлены бумаги?

– С Алексеем? Так доверенность. Сам Самуил Яковлевич составлял. Про него покойный муж говорил, «что если Самуил Яковлевич связал своей подписью, то никто развязать не сможет». К нему ведь не только мой муж обращался, еще Востряковы, Талызины…

– Где эта доверенность? – я бесцеремонно прервала ее на полуслове.

Ольга Павловна похлопала ресницами, задумалась и радостно сообщила, что в кабинете у мужа. Дескать, все бумаги хранятся там.

– Вам нужно ее найти и обратиться в полицейское управление. Просить помощи. Ссылаться на то, что не желаете платить по чужим долгам и уж тем более отдавать фабрику. Кстати, что на ней выпускают?

Вопрос к делу не относился, мне просто стало любопытно.

– Сукно для царской армии, кажется, и для продажи. Я точно не знаю. Надобно у Алеши справляться. 

Госзаказ! Однако, хорошая фабрика у дамочки.

– У Алеши необязательно. Ольга Павловна, нам пора. Не приведи господь, муж хватится. Вы запомнили, что вам следует сделать?

– Не совсем, – похлопала она глазами.

Зато честно. 

– Есть у вас тот, кто помочь может?

– Алеша…

– Этот уже помог. Еще кто?

– Я в трауре. Никуда не выезжаю. У себя никого не принимаю. – Она потупилась, а потом словно спохватилась: – А поедемте вместе? У вас так ловко получается, вы все законы знаете. А я заплачу, не сомневайтесь. Маша! – дернула хозяйка шнурок и раздался мелодичный звон.

– Да не надо платить, – я принялась ее отговаривать. – Вы не понимаете. У меня муж тиран. Он бьет меня. 

Глаза хозяйки округлились.

– Да-да. Припоминаю, вы что-то подобное уже говорили. А переезжайте ко мне!

Сейчас я уставилась на нее, как баран на новые ворота.

– Разберем дела и уедем до осени на дачу. Здесь недалеко, во Внуково. Станем собирать гербарий, гулять по лугу, смотреть, как купаются и визжат деревенские девки, а вечерами пить чай с вареньем. Вы какое предпочитаете? У нас есть малиновое, крыжовенное, земляничное…

М-да. Такая не дойдет до полиции. Заблудится или завернет в чайную и там просидит до вечера. 

Тем временем в дверях появилась девушка в ожидании поручений.

Хозяйка перевела на нее взгляд, задумалась и, радостно вспомнив, спросила:

– Ты пирожных купила?

Рука-лицо. 

– Ольга Павловна, план меняется. Даю вам домашнее задание. Выполнить непременно до завтра. Найти документ о вступление в наследство и доверенность, что вы оформили на Алексея. Завтра утром я вернусь, и мы с вами пойдем в полицию. Кстати, где сам Алексей? Что говорит?

– Не появляется. А ведь раньше по вторникам и четвергам ко мне на обед приходил. Рассказывал новости. Интересно, Суриковы в итоге поженились? Как бы узнать? Насколько роскошной была свадьба? А Лебедевы? Кто у них родился? А…

– Ольга Павловна. Простите, что прерываю. Повторите, пожалуйста, какое поручение я вам оставила? 

Так надежней. Переспросить. Вдруг она что-то не поняла или перепутала? В чем я не сомневалась.

– Алексей? – Ольга преданно заглянула мне в глаза.

– Маша! – Я не выдержала.

– Да, сударыня, – поклонилась мне девушка.

– Ты все слышала?

– Отыскать бумаги на фабрику и доверенность. 

– Умница! 

– Ольга Павловна, Маша вам поможет. Поможешь?

– Да, сударыня. 

– В таком случае, до завтра. И еще. У вас есть экипаж?

– Да. Попросить запрячь? – услужливо наклонилась ко мне хозяйка.

– Завтра утром он должен быть готов. Никаких чаев и пирожных. Мы приходим и тут же едем в полицию. А дальше – по обстоятельствам. Понятно?

– Да, Марья. А можно я вам денег все же дам? Маша, принеси шкатулку из кабинета.

– Ничего не надо. До завтра.

Я раскланялась и под охи хозяйки, что она такая негостеприимная и неприветливая, мы с Глашей удалились.