Повесть о заблудившейся роще

Камень капища Велесова остыл.
Трава у криницы почернела. Смолк ветер меж древ…
Тишина стояла мертвая, тяжкая, будто сама Мать Сыра Земля под пеплом захлебнулась.
Ярина очнулась.
Не проснулась – очнулась, будто из долгой, темной воды вынырнула. Очи открыла – и стон вырвался, тихий, как шелест последнего сухого листа.
Рощи… не было.
Ни раскидистого Дуба-Батюшки, под сенью коего молитвы шептались. Ни белоствольных Берез-Сестриц, нежно листвою перешептывающихся. Ни кустов калины, алеющих, аль девичья краса. Лишь смольные, обугленные пни торчали, словно кости великана, землей пожранного.
Криница – живой ключ, сердце рощи – забита глиной да пеплом. Камни капища опрокинуты, осквернены.
Стояла Ярина посреди сего позора – Берегиня без берега, Дух без дубравы. Ощутила тоску лютую, нутряную, будто корни из нее выдрали, жилы-связи с Землей-Матушкой порвали.
Внутри – пустота чермная, нужа. Не сила текла по жилам ее, а слабость смертная.
– Нету дома… – прошептали уста бледные. – Нету и меня… Была Ярина – осталась сень… Вывертыш.
Память Перунова, яко молния, поразила ее: шелест лиственный под ласкою ветра, пташек трели утренние, безмолвный гул жизни под сенью священной. Люди приходили с дарами скромными – медом, хлебом, полотенцем вышитым. Шептали просьбы, благодаренье...
А ныне? Пепел. Молчание.
Смерть.
Звериный страх, студеный и цепкий, восстал из пустоты чрева. – Сгинь! – чуяло сердце. – Прочь от сего места гиблого!
Ноги сами понесли, слабые, будто в воде, по пепелищу – за грань вороную, идеже некогда межа владений ее пролегала.
Шаг за грань – и яко нож в сердце!
Сила, еле теплящаяся, исторглась из нее, будто дым из костровой ямы.
Мир Яви низринулся – шумом чужим, резким. Вонь дыма человечьих очагов, скотского навоза, кислого хлеба ударила в ноздри. Шум! Гомон людской из посада ближнего: крики ребятишек, лай псов, скрип телег.
Ярина прижалась к стволу одинокой сосны на опушке, едва видимая, марью стелющейся. Очами, широкими от ужаса и тоски, взирала на суету людскую. Видела мужиков, сгорбленных под ношей, баб с ведрами у колодца, детвору в грязи играющую. Чуяла их души – клубок радости малой, печали тяжкой, злобы сокровенной, страха кромешного.
Чужие. Все чужие.
Со страху понесло ее ноги далече – к опушке Великого Бора. Чувствовала: там Сила, древняя, невероятно мощная.
Хозяин Лесной.
Аль примет? Аль сжалится над тенью бесприютной?
Подошла к самому краю чащи, где сосны в небо тыкались, темно и глухо. Протянула мысль, будто щуплую веточку:
– Хозяину Лесному… дух малый, бездомный… пристанища просит…
Весть пришла не словом, а чувством – холодным, настороженным, будто волк чужого учуял.
Повеял ветер – не ласковый, а гнусный. С вершины сосны каркнул ворон, и ясно стало Ярине: услышала она в шелесте листьев приговор свой.
– Не здешняя ты. Пустая. Прочь! Не место тебе тут.
Последняя искра надежды погасла.
Отчаянье, черное и тяжкое, будто смола, облило душу.
Нет пристанища у Хозяев.
Нет места в мире людском.
Одна тропа – в пустошь, на затухание.
Обернулась Ярина в последний раз к пепелищу своему, где дымком тления еще смердело… и побрела прочь, не зная куда. Тенью по чужой земле, гонимая ветром тоски.
Одна. На век. Навья тень.

Пустошь.
Земля, забывшая вкус плуга и поцелуй дождя.
Стебли бурьяна, иссохшие и колючие, словно кости старца, цеплялись за подол Ярины – цеплялись и проходили навылет. Она едва чувствовала их прикосновение. Будто и сама была не плотнее утреннего марева над болотом.
Стоять – невмочь.
Каждый шаг по этой мертвой равнине, где ни Леший не властвовал, ни Полевик не шелестел в колосьях, вытягивал из нее последние крохи силы, будто коренья высасывали соки из иссохшей почвы. Пустота внутри – черная, зияющая – звенела в ушах навязчивым гулом, сливаясь с жужжанием слепней над увядшим чертополохом. Земля здесь смердела не тлением, а забвением.
И Ярина чувствовала, как растворяется в нем – будто дым от костра, что давно погас.
Она остановилась, сама не ведая когда, шатаясь, пытаясь вдохнуть воздух, что казался густым и бездушным, словно болотная тина. Очи заволокла пепельная мгла.
Вот-вот рухнет.
Вот-вот ветер развеет этот призрачный облик – и не останется ничего.
Ни памяти.
Ни даже тени.
Шарк… шарк… скрип…
Звук пробился сквозь звон в ушах. Тяжелый. Мерный.
Не птица. Не зверь.
Кто-то шел.
По старой, забытой дороге, что пролегла сквозь пустошь.
Ярина замерла, инстинктивно пытаясь стать еще незаметнее, слиться с выцветшим от зноя горизонтом. Но силы покинули ее. Лишь слабо пошатнулась – и это движение, будто рябь на воде, внезапно привлекло внимание.
Шаги смолкли.
Она ощутила на себе взгляд. Тяжелый. Изучающий.
Подняла очи, с трудом различая округу.
Перед ней стоял мужчина.
Высокий, плечистый, в поношенной, но крепкой одежде, от которой веяло дымом, конским потом и дорожной пылью. На поясе – увесистый нож в простых ножнах, за спиной – потрёпанная котомка. Лик обветрен, с резкими чертами и глубокой морщиной меж сдвинутых бровей. Глаза – темные, острые, как у коршуна – впивались в нее с немым изумлением.
В них мелькнуло недоверие. Настороженность.
А потом – чистое недоумение.
– Девка? – хрипло спросил он. Голос грубый, будто скрип несмазанной телеги. – Тебя как сюда занесло? Одна? В этаком…
Он осекся, не находя слов, чтобы описать ее вид.
Ярина смотрела на него широко раскрытыми очами, полными того же животного страха, что гнал ее прочь от пепелища. Одежда его казалась странной, грубой. Запах – чужим и резким.
Но в его взгляде не было злобы.
Только потрясение.
И это подкупило.
– Кто еси? – молвила она, и голос прозвучал хрупко, будто тонкий ледок. – Откуда грядешь? И… что есть сие место? Пустошь сия… гиблая…
Мужчина нахмурился еще сильнее, круто повел плечом, будто сбрасывая невидимую тяжесть.
– Азь есмь Стоян. Иду откуда шел да куда глядят ноги. Место? – Он окинул выжженную равнину презрительным взглядом. – Место пустое. Ничье. Гиблое, верно говоришь. А ты… – Шагнул ближе. Ярина инстинктивно отпрянула. – Ты как призрак. Одежа на тебе… словно из бабушкиного сундука времен князя Владимира. И лицо… белее полотна. Больна? Иль… беглянка какая?
Приблизился вплотную, осторожно, как к дикому зверю. Рука – широкая, в шрамах и мозолях – нерешительно потянулась, будто хотел потрогать ее рукав, проверить: не мираж ли?
– Беглянка… – эхом отозвалась Ярина, и в этом слове был весь ужас ее существования. – Да… беглянка. Дома нет. Силы нет. Места нет…
Очи ее будто заволокло слезами, но слез не было – лишь сушь пустыни окрест.
Стоян стоял, разглядывая ее. Вид этой полупрозрачной, говорящей на диковинном наречии девицы смешил, злил своей нелепостью и… трогал что-то глубоко запрятанное.
Жалость? Любопытство к странному? Укор совести перед тем, что давно утратил?
– Ладно, – буркнул он резко, будто отгоняя ненужные мысли. – Стоять тут – солнце напечет башку. Вижу, ты и шагу ступить не можешь. Пойдем со мной. До опушки бора дойдем – там тень и вода найдутся.
Он не спрашивал. Приказывал, по привычке. Повернулся, ожидая, что она последует беспрекословно.
Но Ярина лишь беспомощно качнулась.
Стоян вздохнул с преувеличенным раздражением.
– Эх ты, недотрога лесная…
Шагнул к ней – и легко подхватил на руки, будто охапку хвороста.
Ярина вскрикнула от неожиданности, но сопротивляться не было сил.
Лишь прижалась к его груди, ощущая странную смесь страха и… тепла.
Человеческого тепла. Незнакомого. Но внезапно дающего силы.
– Держись, – бросил он коротко и зашагал крупными, уверенными шагами по пыльной дороге.
Унося ее прочь от гиблой пустоши.

Под сенью Великого Бора у ручья, журчащего меж камней, Стоян развел небольшой огнище. Ярина сидела на разостланном плаще, съежившись, наблюдая за его ловкими движениями.
Мужчина тем временем доставал из котомки котелок, чарку, мешочек с крупой, лук...
– Вот, – протянул он ей деревянную ложку и кусок грубого хлеба. – Жуй пока. Похлебка сварится.
Ярина опасливо взяла ложку, разглядывая ее с наивным изумлением, словно диковинный артефакт. Хлеб поднесла к носу, вдохнула знаемый, но давно забытый аромат зерна. Отломила крошечный кусочек.
Сухой. Грубый. Но съедобный.
Медленно жевала, ощущая, как крошки царапают горло.
Стоян, помешивая похлебку в котелке, подвешенном на рогульке над огнем, наблюдал за ней краем глаза.
– Отколь же ты, девонька? – спросил он наконец. – Роду-племени какого? Как звать-то?
– Ярина... – прошептала она. – Звали... Яриной. Роду...
Замолчала. Боль скользнула по лицу.
– Роду моего... не стало. Места моего... не стало.
– Сожгли? – спросил Стоян прямым нажимом военного. – Лихие люди? Иль мор?
Ярина покачала головой. Глаза ее смотрели сквозь пламя, в прошлое.
– Не люди то были... Иль люди, да не по-людски... Огнь палящий... иль злоба...
Содрогнулась.
– Все сгинуло. Дуб-батюшка, сестрицы-березки, криница живая... капище... Пепел да зола... пустошь.
Последнее слово выдохнула почти беззвучно.
Стоян хмыкнул, снял котелок, разливая густую похлебку по деревянным чаркам. Пар валил столбом.
– На, ешь, горяченькое. Подкрепишься – авось и жизнь светлее станет, да в голове прояснится.
Протянул ей чарку.
Ярина осторожно взялась за край – и ахнула, отдернув руку. Пар обжег пальцы. Чарка едва не опрокинулась, но Стоян ловко подхватил.
– Осторожней, дуреха! Опалит!
Рассмеялся, но смех его был беззлобным.
– Видать, и впрямь не из горниц княжьих. Небось, на углях не едала? На, дуй сначала. Вот так.
Осторожно показал, как дуть на похлебку.
Ярина, покраснев от смущения, повторила его движения. Потом поднесла ложку ко рту.
Горячая. Но какая же вкусная!
Тепло разлилось по телу, согревая изнутри, на миг отгоняя ледяную пустоту. Ела жадно, забыв осторожность, обжигаясь.
Стоян ел молча, поглядывая на нее. Дивило его это сочетание: немощь в делах простых – и что-то неуловимое.
Взор у нее был не глуп, но глубок, мудр и древен, словно омутная вода. А в движениях, когда страх отступал, – природная стать, какую и в княжьи палаты не стыдно привести.
Но откуда? Выглядела – бродяжка, словно и не видывала людей, окромя таких же горемык.
– А деньги у тебя есть? – спросил он вдруг, отламывая кусок хлеба. – Сребреники? Хоть медяк?
Ярина перестала жевать, удивленно подняла брови.
– Деньги? Сребреники? А... что есть сие? На что они?
Стоян замер с куском хлеба у рта. Потрясение отразилось на лице.
– На что? – фыркнул он. – На все, глупая! Хлеб купить. Рубаху справить. Ночлег в селе попросить. Всюду без денег – как без рук. Ты что, в лесу родилась да выросла?
– В роще... – тихо ответила Ярина, опуская глаза. – В священной роще... Там... дар давали. Хлебом, медом, полотенцем... А сих... денег... не ведали. Не нужно было...
Стоян долго смотрел на нее, будто пытаясь разгадать загадку. Потом покачал головой и одним махом доел хлеб.
– Диво... Истинное диво.
Ладно. Доедай. Переночуем тут. Завтра двинемся к посаду. Может, там твои следы сведут куда... или люди знающие сыщутся.
Было в этой девчушке что-то, что не давало ему покоя, да настолько, что он готов был пойти за ней.