Повторить лето

С самого утра в хате и на дворе была суматоха: сегодня приезжала тетя Люба, и мы, многочисленные внуки бабы Веры и деда Жоры, носились по двору и хате как угорелые. Все мои дяди и тети, включая тетю Любу, были вечно заняты на работе и появлялись на родной земле нечастыми наездами. Я же сидела в Казацке с конца мая, ни на один день не оставшись после школьных уроков в Москве.

Тете Любе в этом году исполнялось пятьдесят. Выглядела она на сорок. Она родилась в середине июля, и была традиция съезжаться всем родственникам в количестве не менее двадцати человек и несколько дней сидеть за столами, отмечая ее день рождения. Хлопот бабе Вере хватало. Лето я бегала по хозяйству, еле успевая хоть как-то высыпаться, потому что по ночам мы гуляли.

Тетя Люба была особенной — она была радостью всей нашей родни. Мы, дети, ее обожали, хотя взрослые частенько осуждали Любу за глаза, а бывало, что и в глаза. Но тетя Люба только отмахивалась. Она была боевая, азартная и авантюрная, никогда не скрывала своего мнения, а еще она знала о моей любви к Мише и хранила эту тайну. Самого Мишу этим летом в Казацке не ждали: у него были какие-то сложности с учебой, и я затолкала свою любовь максимально глубоко. Мне было пятнадцать лет, и страдать от разлуки я не собиралась.

Было напечено два захода хлеба, восемь поддонов с пирожками самой разной начинки стояло в углу кухни, огромная «гостевая» кастрюля борща на пятнадцать литров моими стараниями добулькивала на плите. Натерто ведро сырых помидоров для обязательной баклажанной закуски, выгнано десять трехлитровых бутылей горилки. Сильно истреблено поголовье домашней птицы — кур, уток и индюшек. Отдраены полы в хате, постираны ковры и частично заново положен асфальт во дворе. Дед где-то по блату закупил запасную канистру бензина и спрятал ее в гараже. Это было лучшее время в Казацке для взрослых, детей и собак. Взрослые сидели до ночи под висячей лампой на дворе за расставленными столами, отдыхая душой, дети делали что хотели и когда хотели. Каждый вечер они ложились спать, устраивая в хате полный сабантуй, но это было время, когда никому ни за что не доставалось. Подростки — я, старший брат Никита и наши друзья со всей нашей улицы — вообще не ложились спать, и нас не искали. Мы воровали себе на гульки горилку, а то и в открытую пили с дедом, который не стеснялся нас угощать втайне от бабы Веры. Собаки и коты, как наши дворовые, так и приходящие, нагло шастали между ног под столами и обжирались объедками от пуза.

Я еще возилась на кухне, отмывая плиту от убежавшего борща, а баба Вера уже без сил села на лавочку на дворе, что было редким зрелищем ввиду ее потрясающей трудовой выносливости. Дед с утра уехал на железнодорожную станцию Тетянка за тетей Любой, и его ждали с минуты на минуту. Баба Вера начала бухтеть на него уже час назад, поминая недобрым тихим словом.

Наконец к воротам налетело с улицы наше младшее поколение и с криками: «Прыйихалы! Прыйихалы!» — бросилось их отворять. Тут же подъехал белый дедов запорожец, и дед заглушил двигатель. Распахнул дверцу, выставил, как он любил, свою единственную ногу на землю и закурил, отдыхая после поездки. Мы все бегали и кричали, целовались, обнимались, силой вытаскивали тетю Любу из машины, нападали на багажник, разгружали сумки, совали тете Любе котят, поделки и свои синяки, хватали ее за руки, за платье, за бусы, тащили в кухню, в хату, и только бабы-Верино напряженное лицо мелькало бледным пятном там и тут среди невообразимой суеты.

Баба Вера объявила отдых до конца дня и назначила торжественную вечерю на шесть часов — сбор за ужином всей родни и соседей.

Часов уже с пяти начали подходить соседи, сплошь все ближние и дальние родственники и кумовья. Женщины — в ярких, нарядных, явно неношеных платьях, сбереженных для таких вот праздников, с яркими, опять же новыми платочками на голове. Мужчины — в глаженых рубашках — знай наших! И только дети были в чем обычно бегали по Казацку. Гости приносили свою горилку (гнали водку все), мутную, в затейливых, разного вида бутылках, прозрачный, невероятно вонючий чистый самогон в трехлитровых банках, свое вино, густое, темное, сладчайшее, которые мы обожали тырить и никто не замечал, потому что вино никто не пил: пили сразу самогон и разбавленный самогон — водку. Мы, дети, выносили из хаты новехонькие комнатные стулья и расставляли их у сдвинутых вплотную друг к другу столов, накрытых разными скатертями. Приходили, сначала выжидающе рассаживались по лавкам во дворе, потом — солидно — занимали места за столом. Еще трезвые, но уже предвкушающие обильную трапезу, невозможную для городского человека, но привычно вкусную для сельского жителя, — с законной выпивкой. И было время для отдыха и веселья. Гости накладывали себе на тарелки, не стесняясь, много, тут же наполнялись разнокалиберные рюмки и стаканы. Закуски исчезали за несколько минут, но я, как всегда, успела стырить миску лучшего на столе салата — баклажанной икры с сырым луком и помидорами. Желтая, щедро посыпанная резаным укропом и жареным луком картошка под смачным, бьющим в нос запахом, подсолнечным маслом горами красовалась на огромных блюдах, а потом разбиралась на меньшие горки в тарелки едоков. Жареные куски кур и уток, вернее, кости от этих кусков, были мечтой и законной добычей кошек и собак, шастающих под столами. Кумовья подначивали друг друга, смеялись, разговор катался от одного конца к другому, голоса звучали звонко, уверенно, а именинница тетя Люба вела себя совсем не по-праздничному, а обычно. 

Когда ближе к девяти разлились хмельные песни, выворачивающие душу каждого, кто пел, и того, кто просто слушал, наизнанку, я, равнодушная к боли прожитых жизней сидящих взрослых и пожилых людей, тихо смылась гулять до утра.

Утром за завтраком тетя Люба сообщила, что вчера она поговорила через баб Нюту с ее родственницей теть Валей и завтра берет всех-всех детей и едет на море к этой самой тете Вале — вот недалеко, в Очаков. Баба Вера резко выпрямилась на своем стуле:

— Як на морэ? А кому ж я стики йижи наготувала?

— Едем! — весело повторила тетя Люба и вышла из кухни. Я радостно и одновременно очумело позыркала по кухне глазами.

— Ну я тоже еду, да, да? — спросила я у бабы Веры.

— Нет! Нет, нет и нет! И бэз тэбэ там дитэй хватае! — накинулась на меня баба Вера, и я побежала искать защиты у тети Любы. Конечно, меня тоже взяли, тетя Люба со словами «Анютку в обиду не дам» отправила меня собирать рюкзак. Баба Вера отчаянно ругалась, но ничего не могла поделать. «Чертов характер», — бубнила она на тетю Любу, собирая нас в дорогу. Но тетя Люба победила.

Добрая бабушка Вера постаралась нам запихнуть всю еду, которую мы не успели съесть, кроме разве что горилки.

— Да ты хоть знаешь, куда тащишь такую ораву? Где вы там в Очакове будете жить?

— У тети Вали в хате, конечно! — тетя Люба была неподражаема в своем простодушии. — Баба Нюта много лет у нее отдыхала.

— Так она одна небось ездила! А у тебя пионерский лагерь! — не успокаивалась баба Вера.

— Разберемся, теть Вера! — На этом переговоры закончились. Я предусмотрительно пряталась за воротами.

И мы поехали. Дед, как всегда, невозмутимый, довез нас до казацкой автостанции, мы сели в душный львовский автобус с синей полосой и двинулись до Николаева, где нам предстояла пересадка на Очаков. Дети, включая меня, были счастливы, накормлены, я за ними следила, как пионервожатая, и обожала тетю Любу. Она мне подарила море. Море… Последний раз я была на море, когда мне было, кажется, лет шесть. Было немного страшно, не выгонит ли эта тетя Валя нас, едва увидя, но я решила во всем положиться на тетю Любу. Уж она умела найти общий язык со всеми.

Добравшись к вечеру до Очакова, города, где я никогда не была и, наверное, уже не побываю, мы пешком дошли до хаты теть Вали. Уставшие, повалились спать кого где положили, и я не успела рассмотреть хозяйку.

Утром я увидела толстую, необщительную пожилую тетку, которая лично меня невзлюбила с первого взгляда, уж не знаю за что.

— Да она добрая, она нам рада, — простосердечно успокоила меня тетя Люба, однако я предпочла с тетей Валей все-таки в одном коридоре не встречаться.

В тот же день мы всем табором пришли на пляж. Тетя Люба принялась расстилать на песке принесенные покрывала, расставлять по углам покрывал сумки и обувь, вынимать из пакетов еду. Мальчишки носились, взвихряя ногами песок, а меня позвало море. Я скинула кроссовки и, насторожившись,пошла к воде.

Погода была тихая, волны наплывали и наплывали на мои босые ноги. В воде шумели дети, но я слышала только море. Оно знакомилось со мной. Оно было мне радо. Оно приветствовало меня и обещало любовь. Пораженная, я ушла на тот край пляжа, где было меньше людей, и сидела там, впитывая в себя шум волн и жар желтого песка. Это было про меня: про мою смелость любить недоступное, про мою резкость и одновременно беспомощность, про свободу выбирать, страдать или не страдать, про мою любовь, это было еще про что-то важное, чего я до сих пор не знала. Казацк с его степями, высокими тополями вдоль колхозных полей, речками и ставками с каменистыми берегами, шумом ветра в деревьях остался в прошлом. Солнце стало соленым, и легкий ветерок намекал, что там, далеко от берега, он мог проявлять власть и жестокость, а здесь, на берегу, он с нежностью тихо ласкал твои волосы и кожу, и вода вторила ему, мягкая, чистая, но я чувствовала, что она знает, как разрушать корабли, города и судьбы… Море распахнуло мне душу и что-то нащупывало в моей, и я уже знала, что познаю все его тайны — как подчинить себе мужчину или как оставить о счастье лишь воспоминания. Оно могло вылечить, могло убить, могло показать, что такое любовь, и рядом с морем можно было узнать свою судьбу.

В доме теть Вали нас с маленькой Ритой положили в проходной комнате, а остальные дети с тетей Любой жили в детской комнате. Рита сразу уснула, и я долго лежала одна без сна на диване, смотрела в низкое окно на улицу, в окно светил фонарь, но казалось — луна. Собаки перегавкивались всю ночь, как в Казацке, хата была далеко от пляжа, и моря слышно не было. Но море уже случилось. Оно учило одиночеству.

Каждое утро, пока шумел наш пионерский табор, тетя Люба разгребала детей и рассовывала по сумкам продукты, чтобы идти на пляж, а я готовила на чужой плите обед. Пока я готовила, тетя Валя на кухню не заходила, и я чувствовала себя в ее хозяйстве как забравшийся в дом вор. В столе я нашла потрясающую вещь: огромную разделочную доску и попросила ее «поносить». Это был мой самодельный мольберт. Тетя Валя была поражена и молча мне кивнула, разрешая взять свою доску. Вряд ли она догадывалась, зачем мне разделочная доска за пределами кухни. Я подумала, что, если я попрошу у нее и прищепки — прикреплять бумагу к «мольберту», она совсем растеряется, поэтому просто их стащила, пока тети Вали не было на кухне. Я всегда любила рисовать, а на море стала рисовать портреты отдыхающих и покупать на заработанные деньги вкусности себе и детям.

Прожили мы на море семь дней — ровно на неделю отдала нас баба Вера тете Любе, и каждый день море рассказывало мне свои тайны, и каждую ночь луна освещала мне желтым светом окно.

— Так быстро время прошло. Вроде только приехали, — грустила я за чаем накануне отъезда.

— А что тебе там, в Казацке, делать? Оставайся, — как ни в чем не бывало заявила тетя Люба, положила в рот карамельку и запила ее чаем из чашки с парусником.

— Как — оставаться? Одной? Тут? С теть Валей?

— Ты не ребенок. Что с тобой сделается? Поживешь сколько захочешь — и домой. Еда есть, деньги на билет есть. Оставайся. Баба Вера без тебя обойдется. А Валя тебе никто, просто не чипай ее.

Я удивилась, что тетя Люба обратила внимание на мои непростые отношения как с бабой Верой, так и с тетей Валей, встав к тому же на мою сторону, но больше всего меня поразило ее доверие ко мне. Она была по-настоящему доброй и ответственной и искренне считала, что я могу передвигаться как угодно. И я вдруг ощутила, что я — свободна. Что быть свободной — это счастье. Что мечты сбываются. Теперь мне было положено все счастье мира.

Тетя Люба молча допила чай и отправилась спать.

Утром она сообщила тете Вале, что уезжает, оставляя меня погостить еще. Тетя Валя почему-то не побежала выбрасывать мои вещи, а ушла по своим делам. А я смыоась на пляж.

Я шла по улицам Очакова, и сегодня они стали другими. За моей спиной больше не было тети Любы. Впереди маячило объяснение с бабой Верой. Навалившаяся свобода вычистила мелкие желания. Я любила Мишу, его руки, его глаза, его челку, и не было никакого шанса с ним увидеться, и мне казалось, что его лицо мелькает в толпе. Я ловила его силуэт среди людей на пляже, видела прозрачность его глаз в небе. Мы с ним не виделись год. Еще один год моей тайны о нем.

Я рисовала на пляже людей, чаще — женщин. Женщины все были с комплексами по поводу своей внешности и просили нарисовать их «лучше, чем в жизни». Но я рисовала их как видела. Они были искренние, они раскрывались мне, как раскрываются врачу, раздевались до души и взглядом просили снизойти до любви к ним. И я восхищенно рисовала их, еще не зная, что в жизни женщины есть комплексы, ревность, борьба с возрастом, отчаяние и неуверенность в завтра, а еще — чувство власти над своим мужем пополам со страхом одиночества.

И я слишком часто позволяла себе мечтать о Мише.

На второй день я не пошла на море и лежала грустила на своем диване. Было очень жарко. Заняться было нечем. За стеной была злая тетя Валя со своим вечным давлением. Поглазев на углы своей комнаты, я не особо нашла там сочувствия и пошла на кухню. Приготовила печальный борщ, оплошно полный красного перца и неизбежно — моей несбыточной любви. Борщ остался на плите, я ушла на пляж. Меня ждали мои женщины.

Она была утонченная. Как принцесса, как царевна Анастасия. Длинная шея, четкая лепка лица, идеальные скулы — и глаза, серые, с печалью, со вспыхивающей надеждой при взгляде на меня, как у всех женщин, которые мне рисовались на портрет. Она хотела увидеть на бумаге свою красоту, которая не давалась ей в зеркале. Ее красота и счастье ускользали, и от меня она хотела заверений — как от художника, — что ее можно любить, что она прекрасна. Ее муж сидел рядом и курил, задумчиво глядя на море. Я часто видела, как он строит глазки девушке из бара, где он покупал себе пиво. Я знала его тайну, его подчинение красоте своей жены и одновременно нежелание терять свободу. Его зеленые глаза, прозрачные, как море, искрились шалостями и приключениями. Мне было ее жалко. Наверное, он ей изменял.

— А вы можете сделать покороче нос?

— Могу, — ответила я. — А зачем? Вам не пойдет короче. У вас нарушатся пропорции лица.

Все же я изменила нос: не я оказалась тем художником, который нарисует ее как она есть. Когда-нибудь моя Анастасия расстанется со своими комплексами и сможет наконец устроить мужу скандал по поводу его измен.

— Спасибо, — она с улыбкой приняла портрет.

Я взяла деньги и тут же потратила их на бутылку «Жигулевского». Села на песок, куда пришлось. Пиво было холодным, но невкусным. Дешевое. Я поставила его между колен и смотрела на море.

— Девушка, я видел, вы художник? Нарисуйте меня, — ко мне подошел молодой человек и бухнулся на песок рядом.

Я больше не хотела рисовать. Я еще жила своей Анастасией. Медленно я отвела взгляд от моря на молодого человека. Он был одет в белые модно рваные джинсы и расстегнутую рубашку. Передо мной был Миша. С белой челкой, с совершенно сумасшедшими, радостными глазами, улыбался и сидел в такой же позе, как я — расслабленно и руки на коленях.

Первую минуту я смотрела на него, никак не контролируя свои чувства, смотрела, смотрела, не стесняясь, не думая, как выгляжу, кажется, открыв рот, лихорадочно собирая рассыпавшееся по всему пляжу свое сердце. Наконец, ответила ему:

— Молодой человек, я вас уже рисовала. В Казацке. Разве не помните? Что ты тут делаешь? — запнувшись, добавила я.

— Приехал на море. Каждый год езжу, — ответил он просто. Но глаза его говорили о другом.

— К тете Вале?

— Ну да.

Я проглотила все свое понимание, как устроен мир и поклялась больше никогда не страдать почем зря. В пустыне депрессии меня встретило счастье, отвело насильно за угол и навешало мне тумаков.

— Пива хочешь? — протянула ему свою бутылку.

— Это же буратино, а не пиво. Пойдем купим хорошее.

— Ну пойдем.

Он подал мне руку — руку! — сильную, почему-то уже загорелую, с гладкой кожей, и мы пошлепали по песку к кафешке. Руку он сразу убрал. От него приятно пахло какой-то мужской водой.

Он купил «Баварию» и вскрыл обе бутылки встроенной в бар кафешки открывалкой. Пиво было потрясающее.

— Я люблю светлое, — сказала я. Мы сидели на песке в тени береговых акаций и смотрели на море.

— Буду знать.

— И арахис, — обнаглела я.

— Шо, купить?

— Нет, — рассмеялась я.

— Ну смотри. А то ж куплю.

Больше мы не говорили. Потом он разделся и пошел купаться.

Его спина за год стала шире. Я не стала ею любоваться и легла навзничь на песок. Не закрывая глаз, смотрела в палящее небо. Чайки кричали о том, что знают, что будет дальше.

Ужин — мой жгучий борщ о любви — мы притащили в комнату и навернули каждый по две тарелки.

— Я ночью с дедом приехал в Казацк, узнал, шо тетя Люба таскала всех на море к теть Вале и ты до сих пор тут. Я побежал на станцию и взял билет до Николаева на утренний автобус и потом — сюда. Даже не ел.

«Интересно, — подумала я. Все-таки он ко мне приехал или на свое море к своей волшебной тете Вале?»

Едва сдерживая смех, я молча забрала у него пустую тарелку, отнесла всю грязную посуду в кухню и стала ее там перемывать.

Миша зашел, открыл форточку и сел под ней за стол.

— Завтра покажу тебе местный дикий пляж. На скалах.

Во рту страшно жгло.

Я улыбнулась и ушла в свою комнату.

Миши было так много, что я отстранялась от него. Как всегда, я была ошалевшая от него. Какое-то время я в кровати смотрела на фонарь в окне и потом уснула без единой мысли в голове.

Утром мы пили чай в кухне под форточкой. Я спросила Мишу, как к нему относится теть Валя.

— Обычно. Она ж меня с детства знает.

— Это хорошо, что она хотя бы тебя не ненавидит.

— А тебя ненавидит?

— Терпеть меня не может.

— Ты же настырная.

— Я? В чем это?

— Такой характер. Во всем. Носишь короткие шорты. Тетя Валя другого поколения.

Я сунула в рот застарелую печеньку из пачки, которую мы нашли в облезлом буфете, и уставилась в свою чашку. «Шорты как шорты. При чем тут настырная?»

Миша встал и начал рыться в кухонном столе.

— Сковородочку бы мне. С толстым дном. Есть такая?

— Может, и есть. Я готовлю на вон той алюминиевой. Чугуниевых тут не видела.

— Не может быть. Сейчас поищем, — сказал он и глубже погрузился в стол, встав на колени. С утра уже было очень жарко, он был без рубашки, в жестких, чуть больших, чем надо по размеру, джинсовых шортах, которые сидели чуть ниже пояса. Под гладкой смуглой кожей играли мышцы пресса, спины, он был весь ладный, красивый, мягко и неторопливо двигался.

Сковородка нашлась, и Миша заявил, что в благодарность за вчерашний борщ сегодня он меня кормит. Жарит картошку по своему особому методу. Помогать он запретил. Я сидела за столом и не знала, куда деть руки. Его глаза прятались в тени от челки.

— Самые сложные блюда — это простые блюда, — постоянно убирая челку с глаз, говорил он, сидя на маленьком стульчике за чисткой картошки. — Плюс-минус секунда — передержал, недодержал — все. Возле них надо буквально жить. Вермишель, картошка… непросто их сделать. Та же самая пюрешка — не сварить с наскока. В комбайне пюрешку делать — кощунственно. Только толкушкой, а это время.

«Он целый повар, — подумала я, — с философией». Лично мне было все равно, как жарить картошку или варить макароны. Картошку он почему-то нарезал мелко-мелко.

«Это что, новая мода — так крошить?» — молча удивлялась я.

— Вот такая нарезка дает самую вкусную картошку. Если сорт, конечно, правильный, — мешая в миске картошку с солью, рассказывал он.

«И какой это сорт, интересно?» — вставила я свою мысль.

— Сорт, видимо, не тот, что нужен, но мы с тобой поэкспериментируем.

“Мы?” — удивилась я.

Он крутился у плиты, пока картошка жарилась.

— Повар от плиты не отходит! — Он орудовал в сковородке найденным в столе каким-то плоским половником. — Готово! Жаренная по уникальному способу картоха неизвестного сорта! — гордо, с полотенцем на широкой голой груди, провозгласил Миша. Его светлые глаза под челкой сверкали. Мне уже давно хотелось его поцеловать. Но пришлось есть картошку.

На столе стояли две тарелки в старых темных трещинах, и каждая порция была с горкой — желтой зажаристой картошки.

Картоха оказалась потрясающей, с корочкой, хоть и неведомого сорта, быть может, неподходящего для такого уникального способа жарки.

Я оставила тарелку недоеденной и, упираясь подбородком в ладони, смотрела, как он уминает свою.

— Пойдем на море? — предложила я.

— Доедай, — указал он вилкой на мою тарелку.

— Не-не, больше не лезет.

Мы ушли на побережье, провалялись там целый день, а когда покрасневшее солнце садилось в море и мы были наполнены его теплом до самых краев, Миша собрал полотенца и объявил, что пора на дикий пляж.

Мы пробирались по песку и камням, камни были все больше, и вот мы наткнулись на скалы и дальше пути не было. Позади было море. Это был грот, и Миша знал о нем, а я была с Мишей заодно в его желаниях. Его рука держала мою, у меня спирало дыхание.

Внутри этой маленькой пещеры было тепло, а звезды мерцали сверху, как крыша, как купол, закрывая нас от всего мира. Я отпустила Мишину руку. Он ушел к воде. Море тихо шуршало волнами. Оно шепотом рассказывало мне о моем счастье. Мое белое платье светилось в темноте ночи пятном, и я сидела долго-долго на холодном песке, ожидая, пока Миша накупается. Он вылез из воды и стоял, мокрый, напротив меня. Он был как бог Шива из индийских сказок. Я чувствовала его так близко, огонь его души мерцал в его глазах, теплел в его губах.

— Тебе понравится.

И мы пошли в воду.

Вода была черная, и дна не было. Море стало другим. Я, закрыв глаза, плавала в этом странном темном море вверх и вниз, без разбору. Наверное, так живут дельфины. Не чувствуют свое тело: только свое сердце и свободу. Только выбравшись на берег, я поняла, как уморилась.

Мы лежали на песке в метре друг от друга. Звезды плотно покрывали небо. Было, наверное, около двух часов ночи. Миша был рядом и одновременно недосягаемо далеко от меня.

Неожиданно я проснулась от прикосновения его руки.

— Пойдем. В хате будем спать.

— Я заснула.

— Я вижу, — улыбнулся он.

Обратно дорога была в гору, камни под ногами сыпались вниз, нас было слышно далеко вокруг. То в одном дворе, то в другом, почуяв нас, лаяли собаки. Чем выше мы поднимались к своей хате, тем громче они заливались. Шарик, собака тети Вали, лаял на своем верху, видимо, уже давно, он был привязан цепью к проволоке, проходившей по всей длине двора. Он гавкал и гавкал, надрывался и замолкать не собирался. Внезапно вход в хату нам преградила тетя Валя.

Она стояла на пороге и кричала почему-то только на меня, хотя я, как могла, старалась спрятаться за Мишу. Наконец-то у нее выдалась возможность высказать мне все, что она обо мне думает. Я испуганно моргала, а потом заплакала. Тетя Валя не могла видеть нас как следует: во дворе свет был выключен. Она кричала, что я не дала ей спать.

— Все толстые — добрые, — сказал Миша, когда тетя Валя, наоравшись, исчезла в темноте хаты. — Она завтра не вспомнит, что сегодня мы ей не дали спать. Тем более что после такого концерта у нее наверняка разыграется давление и она будет лежать весь день.

Мы стояли в тишине, собаки, вторя хозяйке, продолжали переругиваться. Мы тихо прошли в большую комнату.

— Зажгу свечку, — сказал Миша и пропал в темноте куда-то в стену. Я боялась тети Вали, но она не пришла. Зато из стены выплыло пятно огня, и за ним Миша. Он нес горящую свечу и тащил старую гитару.

— Сейчас я тебе сыграю ритмы моря.

— Гавайские? — прошептала я.

— Нет, баллады разных металлических групп.

Я испуганно умолкла, ведь тетя Валя вряд ли еще спала. Но разбираться с ней совершенно не хотелось. Когда Миша начал играть, я о нашей толстой хозяйке забыла.

Он тихонько задевал струны, музыка лилась, струны иногда тренькали и иногда мелодично звенели. Я сидела, прислонившись к тонкому ковру над своей кроватью, чувствуя спиной холод стены. Свет от огня метался по Мишиному лицу. У него были широкие ладони и тонкие пальцы. Я хотела, чтобы они были моими. Я хотела быть Мишей. Я вытащила свою подушку и легла, одетая, на жесткое покрывало. Нагретая солнцем кожа таяла в любви баллад, которые звучали тихо и нежно, совсем не как хеви-метал. Я уснула, остро ощущая незаконность своего счастья, того, что сплю не раздеваясь, что нахожусь в чужом доме без одобрения хозяев и что мужчина рядом не мой. Я поняла, что мне хотело сказать море.

На следующий день автобус подъехал к станции, обдав нас пылью и горячим воздухом от двигателя, Миша затащил две сумки, мою и свою, внутрь. Мы сели в начале салона, где было неудобно коленям. Они упирались в пластмассовую перегородку к водителю. Всю дорогу я смотрела в окно, стараясь не смотреть на Мишу рядом. Мы ехали в Казацк. Грязная шторка трепыхалась за окном, помахивая на прощание Очакову. Водитель у себя в закутке слушал шансон. Миша сидел с каменным лицом, я знала, что он не рад музыкальным предпочтениям водителя. Я вспоминала тихие металлические баллады. Солнце томило жаром стекла окон автобуса.

Море накатывало волны в наш грот без нас.

В тамбуре поезда Москва — Одесса грохотало и дуло теплым воздухом из щелей. Отец вышел покурить, а я напросилась с ним. Поезд № 375 вечером разогнался как следует, и за фонарями уже не удавалось следить взглядом. Огни мелких станций мелькали, навсегда оставаясь в прошлом, а впереди был Казацк, и от предвкушения счастья у меня захватывало дух. 

— Анька, ну что ты увязалась, иди в купе. Поспи.

— А что там спать осталось. Через два часа приедем уже.

Папа задушил недокуренную сигарету в консервной банке, прикрученной к стене. 

— Все. Спать. — И ушел в купе.    

Я осталась в пыльном полуосвещенном тамбуре посмотреть в ночь. Скоро Помошная, а за ней и наша станция Людмиловка, на которой поезд стоит ровно минуту. Это очень мало, и мы всегда выходили в тамбур за полчаса и сидели на чемоданах, чтобы не пропустить выход.

Через два часа, в ноль-ноль двадцать одну минуту поезд остановился на Людмиловке. Хмурая проводница в однако выглаженной форме сотрудника железной дороги открыла нам дверь и подняла приступку: станция Людмиловка не имела платформы. Я быстро спрыгнула на гравий железнодорожных путей, и меня сразу, как ватой, окутала жаркая южная ночь, и обдало терпким и одновременно горьким запахом поезда. Я радостно рассматривала темные очертания станционного здания и белого каменного забора, узнавая их, родных даже во тьме. Папа резко окликнул меня, чтобы поторапливалась принимать чемоданы. 

Прыгал папа уже на ходу, когда поезд совершенно незаметно тронулся на рельсах и тихо-тихо пошел разгоняться дальше, до Одессы. 

Дед уже ждал нас в своем запорожце у забора станции. Я узнавала родное лицо деда, его старый белый запорожец, все эти разговоры о проблемах. Я слушала родной украинский язык: впервые я заговорила именно на нем. 

— Як дойихалы?

— Да нормально. Как у вас здоровье, дядь Леня?

— Та нийяк, давлення, та ше и машина не ходэ.

Эти разговоры я помнила с детства. Все проблемы в Казацке я знала наперечет: это давление, поломки машины, проклятый огород, маленькая пенсия и дорогой газ. И постоянной радостью было то, что «у дитэй, слава Богу, всэ гарно». У дитэй — это у нас и у моей тетки и дядьев с другой стороны родных.

Приехав домой, дед заглушил машину. Отец унес чемоданы в хату, а я под предлогом, что мне в туалет, стояла в пустом дворе рядом с белой громадой хаты, суматошно охватывала взглядом очертания винограда на стене, погреб, закрытый гараж, огород за хатой и неслась, неслась в это темно-синее небо со звездами: завтра я увижу Мишу.

В девять утра солнце палило уже нещадно. Я долго рылась в своем чемодане, выбирая, что же надеть. Шорты, сарафан или модные джинсы с дырками? Сомнения решила баба Вера, заглянувшая в комнату меня разбудить.

— Шо-то вы, москвичи, долго спитэ.

— Встала я! — весело отрапортовала я.

— Одягай халат, гайда кухню мыть! — И повесила на железную решетку моей кровати стремный халат, который был мне велик не меньше чем на три размера и тоже с дырками, но не модными. 

Затянув пояс вокруг талии, тем самым подчеркнув ее наличие, я выскочила из хаты на веранду, сунула ноги в купленные позавчера в ЦУМе кроссовки и вышла под солнце во двор. Дверь летней кухни была распахнута настежь, и возле нее на каменном пороге, под стенами, на крыше погреба лежала, стояла и просто валялась кухонная утварь. Баба Вера с нахмуренным лицом и поджатыми губами еще и еще выносила из кухонных углов медные и алюминиевые тазы, горки тарелок, веники в паутине, глиняные кувшины, внезапно современные коробки с надписью Toshiba, поломанные и целые деревянные стулья, наволочки с засушенной травой, а я все это тащила на горячий асфальт во двор. Шкафы нам помог вытащить папа. Когда на кухне остались только печь и плита, я взялась за швабру. Никто не обещал мне ленивого лета в селе. У бабы Веры ленивых детей и внуков не бывало.

Выйдя в очередной раз сменить воду в ведре, я увидела за воротами Светку. Я выскочила за калитку на улицу, и мы принялись обниматься. 

Светка тоже была в халате. В отличие от меня, халат она носила практически все время, и самое интересное, что я в этой больничной одежде смотрелась как пугало, а Светке шли любые халаты в принципе. В семнадцать лет Светка красила свои светлые волосы в солому и неплохо разбиралась в модной обуви. Она обладала сногсшибательной внешностью, была неисправимой троечницей и лучшей девчонкой на свете. 

— Миша приехал?

— Конечно, увязался, куда я от него денусь. 

— Да не брат твой Мишка! МИША!

Светка поджала губы и, сощурив глаза, весело ответила:

— Приехал. И что?

— Видела?

— Постоянно вижу за забором, мы же соседи с баб Нютой.

— Отлично, Светк!

Светка не удостоила меня ответом насчет моей пламенной любви к Мише и дала мне инструкцию на вечер.

— Короче, я так понимаю, ты со своей кухней будешь возиться весь день, баба Вера уже неделю назад всем рассказала, что «сама нэ можэ и чекае на Анюту», в смысле, кухню мыть, так что ты попала серьезно. В восемь ноль-ноль сбор у меня в хате. Вечер проведем дома, никаких дискотек. 

— Буду! С подарками!

— Сигареты мои привезла? 

— А то!

— Ну жду.

Когда под вечер спала жара, летняя кухня моими стараниями выглядела лучше, чем в год своей постройки. Я разве что не побелила ее. Баба Вера ушла наконец в хату смотреть «телебачення, шоб воны уси сдохлы», а я мотнулась в баню, быстро поплескалась в тазу и, переодевшись в короткую майку, рваные джинсы и свои модные белые кроссовки, поскакала к Светке. 

Светка в халате сидела с ногами на диване в большой комнате. Ее бабушка Тася сидела рядом. Показывали «Рабыню Изауру». Изаура и ее Тобиас шли полосами от ужасного изображения старенького телевизора, но говорили четко. Светка грызла семечки. Я поздоровалась с бабушкой Тасей и зыркнула на Светку: дуй сюда. Светка молча отставила среднего размера тазик с семечками и вышла со мной из хаты на двор.

— Так, идем в кухню за едой, быстро! — скомандовала она.

— Держи подарки. — завозилась я со своей сумкой.

— Не сейчас, бегом в кухню, пока там свободно.

Мы быстро вынесли из кухни полбуханки хлеба, брусок сала в соли, пыльные от земли яблоки и прозрачный мед в литровой банке, сверху замотанной тряпочкой. Из буфета Светка захватила две не самые чистые рюмки толстого стекла и во дворе вытащила из-под забора бутыль с подозрительно мутной жидкостью.

Мы выскользнули за калитку и сели на лавочку под ивой у забора. 

— Это что — водка? — прошептала я, наблюдая, как Светка разливает по граненым рюмкам остро пахнущую сивухой жидкость из бутыли.

— Водки на Украине нет, запомни. Есть горилка.

— Самогонка, что ли?!

— Нет, белое вино. Крепость — семьдесят градусов. 

— Ты с ума сошла? Это же первач. Я не буду это пить!

— Разбавим сейчас медом. 

— Тьфу, гадость! 

— Не бойся, я с тобой, — пропела Светка, ляпнула в мою рюмку целую столовую ложку меда и протянула мне эту адскую смесь. — Давай за нас!

Мы выпили, я прослезилась и подарила Светке ее любимые сигареты «Космос», привезенные из Москвы, кожаную юбку и пластмассовые синие клипсы: все сногсшибательное по ее заказу.

Ночевать я осталась у Светки ввиду полной потери способности ходить на расстояния дальше одного метра. Утром баба Вера мне ничего не сказала: она слишком злилась на меня из-за того, что ей пришлось начинать уборку погреба без меня. 

За первую неделю мы с бабой Верой разгребли все завалы в ее хозяйстве, и я теперь уходила из дома на целый день — мы лазили по Казацку. Речки с глыбами гранита — мальчишки ловили под камнями раков прямо голыми руками, — раскопанная в этом году в берегах зеленая речка Мертвовод — в нее нырять прямо с обрыва, а потом выползать на другой берег через глину и обсыхать на траве, а еще можно было уйти на стадион и там на рассохшихся горячих лавочках лопать принесенные помидоры и колбасу. А на Колозный ставок дорога лежала через поля и посреди них — через кладбище, там была потрясающая пышная сирень, и мы сидели на скамейках возле старых могил, возможно, своих дальних родственников, прятались от жары и на этих скамейках в тени сирени особенно лениво играли в карты.

Миша, понятно, в нашу компанию не входил — он был «старый». Внезапно выяснилось, что он постоянно бывал в тех же местах — но один.

Мы сидели компанией в карты во дворе бабы Веры вокруг маленького стола, сговорившиеся оставлять в дураках только Мишку, брата Светки. Непутевый Мишка сегодня был наказан за вчерашний прокол — по глупости сдал наш план вечером выпить. На пятом кону Мишка все еще не понимал, что мы все играем против него, и горел желанием отыграться. Мы со Светкой сидели, как королевы, на почетном месте — старом широком автобусном сиденье задами в колкое, высохшее губчатое нутро. Пацаны расселись по скамеечкам. Баба Вера неспешно ходила туда-сюда по хозяйству, огромный орех скрывал нас от солнца и от ее злых взглядов. Светка и я эксклюзивно грызли тыквенные семечки, которые, как известно, в два раза вкуснее подсолнечных, и хихикали по поводу Василия с параллельной улицы, рискнувшего пригласить Светку вчера на танцы.

— Да все, закидуй его! У него козырный король и остальное — лажа! — Ромка, раскидавший быстро свои карты, не вынес долгого маринования Мишки.

— Ты шо карты палишь, слышь! — оскорбленный Мишка вскинулся на Рому. — Ходи давай, — зыркнул он на своего оставшегося противника, нашего маленького ростом и очень сообразительного Кольку из Питера.

Но тот замер с приготовленными двумя шестерками, глядя через ворота на улицу. Мы все, кроме Мишки, который пересчитывал свои козыри, уставились за ворота. На улице напротив пафосно, как гусар, отставив левую ногу на землю, а правую держа на педали, сидел на велосипеде Михаил. Он смотрел на меня. Велосипед его, сделанный им лично, был уникальным. В Казацке среди пацанов ходили слухи, что этот велосипед — без тормозов. Листья ореха тихо шуршали над нами, давая рябчатую тень на прохладный цемент у нас под ногами.

— Аньк… за тобой приехали.

Я никому не рассказывала, кроме Светки, что я чувствовала к нашему соседу, и однако почему-то все знали, что Миша — мой, и молча признавали его право вот так забирать меня посреди компании. А куда деваться — он был взрослый, из большого мира, а они — лишь пацаны...

Я посмотрела на Светку, слезла с сиденья, поцарапав кожу на голени, и сунула грязные ноги в кроссовки. Светка серьезно мне кивнула, благословляя устраивать свою личную жизнь. Я вышла за калитку, обошла велосипед слева и молча устроилась на раме. Миша, так и не сказав ни слова, покатился со мной по улице.

В дороге мы тоже молчали. Шуршали по песку колеса. Это был необычный велосипед — с высоким изогнутым рулем, широкими шинами, спидометром. Мои руки лежали на руле совсем рядом с рукоятками, где были руки Миши. 

Жар от Мишиных плечей и его сильное дыхание отбивали у меня охоту болтать. Я слишком много чувствовала, чтобы что-то обсуждать. Я была в топике, и Мишина свободная футболка касалась моей голой спины. Он часто наклонялся вниз и что-то поправлял на передней вилке, тогда сильно касался меня плечом. 

Мы ехали знакомой дорогой: через поле, мимо кладбища, мимо коровника — к Колхозному ставку. 

— Не скучно? — вдруг спросил он.

Я обернулась и, конечно, уткнулась в его лицо: мы сидели слишком, слишком близко, велосипед — это не диван. 

— Нет. Быстро едем! — улыбнулась я. Всю дорогу спидометр был у меня под носом.

— Мой рекорд — сорок километров в час. 

— Разве это на велосипеде возможно?

— Сейчас проверим, — сказал он мне своим нагловато-тягучим голосом.

Через минуты три спидометр действительно показывал сорок километров в час — мы летели по полю! Мне было жутко. Впереди в низине уже была котловина ставка.

— Сейчас будет больше, держись!

И мы помчались вниз по горке к воде. Стрелка самодельного спидометра пошла вправо. Я закрыла глаза и превратилась в одно большое колотящееся перепуганное сердце. Мы пролетели спуск, как на крыльях, обогнули ставок и мягко остановились на песочном пляже. Я открыла глаза, молча слезла с рамы, только тут ощутив всю ее железную крепость. 

— Почему ты не тормозил на горке?

— Нечем, — он улыбался, сидя верхом и держа руль, отставив одну ногу на землю, дикий, с горящими глазами, и смотрел на меня. Мне показалось, что в этот момент он был абсолютно в меня влюблен.

Я испугалась этой мощи и отвернулась, пошла к воде. Ждала, когда успокоится дыхание. Он положил велосипед на землю и подошел ко мне, сел на камень. 

 — Не бойся. Мы бы не упали.

«Сумасшедший, — подумала я, не глядя на него. — Такая кривая дорога!»

— Я знаю все эти маршруты и ни разу не падал. 

Я посмотрела на него. Он сидел на глыбе гранита, его ноги и кроссовки были пыльные от дороги, влажная соломенная челка торчала — видимо, вытер рукой пот со лба. Длинные ноги, мощные плечи, расслабленная поза. Так сидеть могут только сильные люди, спортсмены.

Мы не купались. Вода на ставке была гладкая, у берега по ней скользили водомерки. Я пришла к одинокой иве и забралась к ней под ствол, где из земли казались толстые потертые корни. Ветви, как косы, спускались к прудуа и полоскались в нем, наслаждаясь прохладой воды. Было очень спокойно, и расстояние глушило долетающие издалека звуки. Где-то в поле у ставка работал трактор. Звонко жужжали пролетающие пчелы, а может, шмели. Воздух стоял как живой, неподвижный, плотный, пахло жарой и сырой землей. На том берегу купались мальчишки, прыгая в воду с мостков. Их было ясно видно, но почти не слышно, голоса увязали задолго до нашего берега. Все вокруг будто молчало о чем-то важном, главном: накаленный песок, темная вода, камни у дороги, камыш — все хранило тайну, и только лягушкам не было известно ни о чем таком скрытом, и они наперебой квакали о своем, сидя на краю вечности. Времени не ощущалось.

— Есть хочешь? — Миша подошел ко мне и вынул из привезенной холщовой сумки помидоры и хлеб. — Даже соль есть.

В тени ветвей его глаза светились бликами от воды. Длинные джинсовые шорты болтались на ногах рваными краями. Белая футболка была уже грязная. Он сел прямо на землю, устроившись между корней ивы, небольшим ножичком разрезал один помидор на дольки и разложил их на сумке.

— Мы как охотники на привале. В моей комнате висит эта картина. — Мне было стыдно, что не я, женщина, позаботилась о еде в дорогу.

— Ага, у бабы Нюты тоже такая есть. Только мы сегодня даже не рыболовы.

— А кто, туристы?

Он рассмеялся, и ива позади меня вместе со мной любовалась его лицом, а потом прошептала мне: «Какой он упавый…»

— Ты — да. А я извозчик.

— А ну-ка дай покататься, — крикнула я и, вскочив, побежала к оставшемуся у камышей велосипеду.

— Осторожно, он без тормозов!

— Я тоже! — беспечность и наивное детское счастье рвались из груди, мне было весело и хотелось свободы.

Все-таки навернувшись несколько раз, причем один раз — в воду, я наконец накаталась на этом странном велосипеде. Он оказался громадным, с очень легким ходом, диковинным высоким рулем и действительно без намека на тормоза. Подпрыгивая на камнях и неровностях дороги, он крикливо встряхивался своим звоночком. Я давным-давно, с детства, не ездила на велике: своего у меня не было, а одалживаться я не любила. Оказалось, что катание — это нелегкое для ног занятие. Я умаялась, прикатила к иве, бросила велик и бухнулась на песок отдышаться. Педали еще какое-то время возмущенно крутились.

— А воды попить нет?

— Воды нет, забыл. Поедем, у кладбища есть колонка.

Он встал, поднял с песка велосипед и покатил его пешком до дороги. У края ставка остановился и приглашающе улыбнулся мне. Я села на раму, и мы поехали.

Дорога все больше поднималась в горку.

Справа от нас ставок продолжал шуметь своими звуками: стрекотали кузнечики, квакали лягушки, вдалеке в лесопосадке гомонили птицы. Миша ехал все медленнее и дышал все тяжелее. И наконец остановился. 

— Может, мне слезть? — спросила я без задней мысли. Но я плохо знала мужчин. 

— Нет, — ответил он и снова тронулся вверх.

Я недоуменно осталась сидеть на раме. Минуты через две не выдержала, потому что мы ехали медленнее, чем могли бы идти пешком. 

— Ну давай слезу-то.

— Сиди. 

Брыкаться я не хотела и грустно сидела дальше на раме. Видеть мучения Миши было неловко. Проклятая горка не кончалась, и было ощущение, что мы едем так медленно, что еще чуть-чуть — и поедем назад.

Прошло еще несколько томительных минут, и наконец- Миша опустил одну ногу на землю.

— Да, пожалуй, тебе лучше слезть.

Не знаю, как ему, а у меня упал с души целый булыжник, и я весело спрыгнула на мелкий желтый песок.

— Да зачем мы вообще на нее на велосипеде поехали?! — бухтела я. Миша спокойно шел вперед, катя своего коня, но я заметила явное облегчение на его лице, когда мы вышли на ровную дорогу в поле. 

— Садись давай. 

— А ты не устал?

Он улыбнулся, но я опять ни о чем не догадалась.

Мы быстро домчались до кладбища. На другой стороне дороги действительно оказалась исправная колонка. Миша нажал на мокрый ржавый рычаг, и я напилась прямо из ладоней. Вода была ледяная и шла толстой струей. Умыла горящее лицо и руки. Мы болтались в воде так долго, что замерзли ладони, а Мишины шорты и футболка стали насквозь мокрыми. Футболку он снял. У него были удивительно пропорциональные грудь и спина. Об этом я ему, понятно, сообщать не собиралась. Я села на горячий бордюр. Трава у дороги была вся в пылище. Тени не было. В небе стремительно появлялись и исчезали по одной ласточки. Позади нас стояло заброшенное строение непонятного назначения с разваленным крыльцом. 

— Хорошо бы тут жить… такая милая хатка. — Я представила себе, как бы здорово было жить на отшибе села.

Миша посмотрел на меня. Его глаза были жарче, чем палящее сверху небо. Улыбнувшись, он отвернулся в сторону, потрепал свои мокрые штаны и почвакал мокрыми кроссовками.

— Уф, наконец прохладно! — Шорты и кроссовки были хоть выжимай.

— Надо было искупаться в ставке, — заметила я.

— Завтра съездим, — ответил он просто, и мое сердце бухнулось в зубы. — Давай руку.

Его ладонь, так же как и моя, все еще была холодная от воды. Я встала и ухватилась за его плечо — кожа на плече была горячая, как печь.

Мы подъехали к воротам бабы Нюты. Быстро глянув напротив, к нам во двор, я никого там не увидела. Разошлись все. На улице тоже было безлюдно. Середина дня, самый зной, гнетуще жарко.

— Заходи, — просто сказал Миша, подкатив велосипед к воротам своего дома.

Я спрыгнула с высокой рамы и прошла через калитку во двор. Бабы Нюты видно не было. Неожиданно появилась проблема.

— Подожди. Я запру Бурята, покусать может. — И ушел в сарай. Я послушно стояла у калитки. Каштанового цвета пес Бурят лежал у своей будки и строго смотрел на меня, но молчал. Это была довольно большая собака, а учитывая мой страх собак с детства, я и не думала с ним знакомиться ближе. 

Миша вышел из сарая с пустыми руками.

— Не нашел чем запереть. — Бурят радостно завертелся было у ног хозяина. Миша загнал его в будку, после чего сел на нее сверху, перекрыв ногами дыру. Бурят, оказавшись взаперти в собственной хате, заворчал и немедленно просунул свой длинный шоколадный нос между Мишиными ногами. Эта конструкция мне не внушала доверия. 

— А он не вырвется?

— Нет. Иди давай. 

— А я боюсь.

Миша плотнее сдвинул ноги, и Бурят в своей амбразуре выбрал другую позицию слежения за врагом: ткнулся между краем входа в будку и кроссовкой Миши. 

— Ну! Беги бегом, — Миша ухохатывался, кажется, над нами обоими: и юрким Бурятом, и мной, трусихой.

Я собралась с духом и быстро прошла расстояние от калитки до летней кухни. Бурят все понял и залился в будке лаем. Миша встал, Бурят выскочил, рванулся на длину цепи, но я была уже далеко. Мы зашли в прохладную полутемную кухню. 

— А почему Бурят? — спросила я.

— Потому что бурый. Воды хочешь? Или давай я тебе лучше компот налью, он в погребе. Подожди. — И вышел. 

Кухня была точь-в-точь как все летние кухни в Казацке. Беленая, со шторками на окнах, печке и дверях, с этажеркой и фотографиями в одной большой раме на стене. На плите стояла кастрюля с борщом, борщ был узнаваем по потекам на боках кастрюли. На табуретке в предбаннике, где стояли плита с печкой, — ведро и объемистая литровая кружка, Миша из нее только что пил, но я ждала компот из погреба. У двери на вешалке висели старые и мятые пальто и плащи, а под ними стояли советские резиновые сапоги со следами грязи по щиколотку. «Зачем они здесь? — подумала я. — Ведь лето». Но, видимо, их не уносили на зиму в дом. В самой кухне на столе стояла большая миска, кажется, с хлебом, накрытая полотенцем от мух.

Миша шагнул в кухню, заслонив собой весь проем двери, — все двери в Казацке были низкими, рассчитанными на другое поколение.

— Держи. — И протянул мне бидон с компотом. 

— Куда так много? — взяла я холодный мокрый бидон и ушла из предбанника в кухню за чашками.

— О, пирожки! — Миша увидел миску на столе и открыл полотенце. На нас смотрели они — желтые, прямоугольные высокие пирожки из печи. Сбоку каждый пирожок просвечивался красными пятнами: начинкой была вишня. Баба Нюта и баба Вера пекли одинаковую выпечку. — Угощайся. Компот тоже из вишен. Урожай нынче собирал.

Я налила темный, как старое вино, компот себе и Мише, и мы принялись каждый уминать по пирожку, отплевываясь косточками.

— А баба Нюта где?

Миша посмотрел на скатерть. Я тоже посмотрела на скатерть. Там ничего не было. Клеенчатая такая потертая скатерть. Долго не поднимал на меня взгляд. Мне казалось, он не слышал вопроса. Вдруг он глянул на меня.

— А тебе она зачем? — В его глазах я увидела страсть, и мое сердце бешено застучало.

— А мне пора! — Я, как ошпаренная, выскочила из кухни. Миша еле успел добежать до ворот, чтобы удержать Бурята. Впрочем, Бурят спал и только рыкнул, глянув на меня одним полуоткрытым глазом.

Дома я влетела в кухню и села у стола. Руки дрожали. Кожа пахла своим запахом. Мне казалось — Мишей.

— Так, все. Надо вечером к Светке.

Веранда детского сада была огромная, как корабельная палуба. Калитка не имела замка, детский сад был одним из наших любимых мест ночных посиделок. Особенно удобно было то, что на случай дождя мы были под крышей.

На низкую лавочку мы положили полотенце и разложили на нем нарезанные хлеб и пленительно пахнущую чесноком домашнюю колбасу. Водку поставили на пол. Слава богу, это была обычная горилка крепостью градусов пятьдесят. Пить можно. Светка хрустко разломила маленький колющийся огурчик пополам и вручила его мне, как драгоценный приз.

— На. Давай за любовь.

— Не много ли градусов — за любовь?

— Мало! Пей. — И аккуратно, медленно, с завидным проявлением силы воли выпила свою рюмку, поставила ее на лавку. Рюмка глухо стукнула о лавку через ткань. Я осторожно понюхала питие, постучала ногтем по рюмке. Она стеклянно откликнулась. Светка, положив, как она очень любила, ногу на ногу в своем коротком халатике, смотрела в пол веранды, задумчиво жуя огурец. У нее были не самые длинные ноги на свете, но идеальные колени и тонкие породистые лодыжки. Фонарь с улицы освещал нашу нехитрую поляну. Не привыкшая к таким беспощадным напиткам, я медлила.

— Пей давай. И рассказывай.

Я вздохнула и выпила водку в два глотка. Она бахнула во рту крепостью и вонючестью, на глазах выступили слезы.

— Фу, гадость.

— Вторая лучше пойдет, — грамотно сказала Светка и закурила. — Будешь?

— Хосподи, нет. Ты прямо терминатор. У меня столько здоровья нет.

— Скоро будет. Так и шо было на ставке?

— Может, по второй? — отрешенно осматривая темные углы веранды, предложила я, взявшись нарезать колбасу. — Хочешь колбаски?

— Та-ак... Все было?

Я сама разлила по второй.

— На. За любовь.

Светка согласно выпила вторую и зажевала колбасой.

— Тебя прибить или поздравить?

— Че делать-то? — невпопад, вздохнув, спросила я. Но Светка меня поняла.

— Завоевывать.

— Нужна я ему, ага.

— Ну он, конечно, уже мужик, ты права. Но ведет себя странно. Как будто тебя завоевывает.

— Та уже завоевал. Молча.

— Это ему знать необязательно. На ставок надо съездить еще пару раз.

— Интриганка.

Мы расхохотались. Колбаса манила сожрать ее всю немедленно, что мы и сделали. Оставшиеся полбутыли горилки мы выпили под огурцы.

Вокруг в кустах пели ночные песни сверчки, ведя свой обычный разговор со звездами. Воздух был теплый и плотный, создавал уют, как в перине, и тянулся бесконечно во весь мир, полный только счастья. Пьяненькие, мы сидели на неудобной лавке, Светка курила, думая о любви, а я была уже счастлива: мои мечты сбылись.

— Он вроде учится где-то, — задумчиво сказала Светка.

— В геодезическом на четвертом курсе.

— Значит, у них есть летняя практика.

— Может быть, — беспечно ответила я. — Ой! — встрепенулась я. — А когда он приехал?

— В начале июня. А сейчас начало августа. Скоро практика.

У меня схлоднуло сердце. Я смотрела на Светку испуганно.

— И опять целый год не видеться?

— Мать, школу окончи для начала. Потом планы строй на личную жизнь.

— Пойдем, что ли. — Пить больше не хотелось. Да было и нечего. Завтра Светка притащит из погреба бабушки еще порцию.

— Ну пойдем. Все у вас сложится, увидишь. Потерпи.

Я промолчала. Сердце билось неровно, как движок дедова запорожца по дороге в горку.

Я резко села на постели: а ну как после вчерашних ночных посиделок проспала утреннюю работу? Было светло. Мне показалось, что уже не меньше одиннадцати. В комнате часов не было. Я накинула на себя халат и, открыв из комнаты дверь с окошками, которые при этом звякнули, прошла в зал — там на столе были часы. Они показывали начало шестого.

«Фуф, а казалось, что спала часов десять». Диван бабы Веры был уже пуст и аккуратно заправлен.

Я оделась и вышла босиком на двор. Асфальт был с ночи еще прохладный, но жара уже заявляла о себе горячими солнечными просветами сквозь листву ореха. Дверь в летнюю кухню была открыта: баба Вера крутилась по хозяйству.

— Вже встала? Шо-то рано. Сидай йысты. — Баба Вера, как всегда, теплотой общения не отличалась. Но мне было все равно, у меня были Светка и Миша.

— Зараз, тикы сходю до витру. — И ушла в уличный туалет, который был в конце огорода. На родном языке я разговаривала только с бабой Верой. Остальные говорили со мной на русском, хотя тоже знали украинский, а начинать первой украинскую речь я стеснялась.

Вернувшись и умывшись, я села за стол: на завтрак были такие же, как у бабы Нюты, пирожки с вишней и молоко. Молоко я пить не стала, а заварила себе липу из наволочки. Кухня была чистая, отдраенная мной с большим старанием. В буфете на нижней полке, я знала, стояла бутылка магазинной водки «Княжий кэлих»: дед прятал ее себе от бабы Веры, но баба Вера о ней знала и регулярно ее пополняла.

Сегодня мы консервировали урожай помидоров и огурцов. Огурцов уродилось особенно много, ими можно было кормить не меньше полугода среднюю московскую семью. Один тазик огурцов я незаметно отволокла себе под кровать брать на закуску. Хотя у Светки овощей тоже было девать некуда.

Заставив часа через четыре полкухни и весь предбанник свежезакрытыми банками, я подгадала момент, когда баба Вера ушла на огород, и проскользнула в хату отдохнуть.

В хате было в контраст с улицей прохладно без всяких кондиционеров. Не заботясь о грязных пятках, я прошла в зал. Там было темно и чисто, как в музее. Идеально новые лакированные стулья, хотя, как я знала, они были куплены лет двадцать назад, стояли вдоль стены и вокруг круглого стола. Стулья трогать было запрещено. Запрет соблюдался все двадцать лет. В углу стояла этажерка со свисающими с полок вышитыми салфеточками и расставленными портретами родственников. Положение фотографий тоже не менялось десятилетиями. Внизу на этажерке лежала высокая коробка из потрепанного картона с фотографиями размера поменьше. Я, нарушив запрет, отодвинула от стола гладкий с высоким шерстяным сиденьем стул и села на него с коробкой в руках. Фотографии были вперемешку старые и новые, последние — прошлого года, когда у бабы Веры собралась вся родня. Иногда на фото попадался Миша: на самом деле мы с ним тоже были родственники, только очень дальние.

Звякнула калитка, окна зала выходили к воротам. Я аккуратно выглянула за штору. Во двор закатывал свой уникальный, без тормозов? агрегат Миша. Он был во вчерашних же шортах, уже сухих, своих разбитых кроссовках, тоже сухих, и какой-то фиолетовой гавайской рубашке. Улыбаясь, он поздоровался с бабой Верой и начал сгружать на землю мешки, кажется, с травой. Слышно было, как баба Вера на что-то жаловалась, но лицо у нее было радостное: Мишу она любила и всегда была рада видеть. Внезапно она нахмурилась. Я догадалась, что речь зашла обо мне.

— Анюта! — позвала она меня. Уменьшительно-ласкательное мое имя баба Вера всегда умудрялась произносить как приговор.

Я не ответила, метнулась в свою комнату снять с себя мокрый от мытья банок халат и натянуть шорты и футболку. Переодевшись, вспомнила, что фотографии, рассыпанные, лежат на столе, и вернулась их убрать в коробку.

Хлопнула дверь с веранды: кто-то зашел в хату. Через три секунды колыхнулись шторы на двери в зал: в проеме появился Миша. Он положил одну руку на косяк и молча мне улыбнулся. Среди старой сельской обстановки хаты на фоне советских вещей он в своей гавайской рубашке выглядел чуждым явлением, как Иван-царевич в деревенской избе, и комната сама стала вдруг сказочной.

Его глаза спрашивали, поеду ли я с ним кататься.

— Подожди, надо еды с собой взять. — Я встала и пошла прямо на него, к дверям. Он не отошел, и я прошла под его рукой, умирая от восторга.

— Ну возьми. — Когда он улыбался, мне от моей стеснительности казалось, что он немного насмехается надо мной.

«Ни здрасте, ни до свидания, — подумала я. — Я прямо восточную жену должна изображать». Но я была счастлива.

Я нахватала в кухне немытых огурцов из общей кучи, сыпанула соли в спичечный коробок, налила воды в привезенную из Москвы литровую бутылку из-под лимонада и крикнула бабе Вере, что еду с Мишей на ставок.

— Шоб недовго мени! — строго крикнула баба Вера то ли из погреба, то ли из курятника.

Миша уже ждал меня за воротами.

Привычно устроившись на раме, я взялась за руль и ощутила себя корабельным впередсмотрящим. Впереди виднелся конец улицы: мы жили на краю Казацка.

— Поехали! — весело сказала я, солнце подмигнуло мне, и время остановилось. Мы проезжали мимо знакомых соседских хат, родных камней, деревьев, проехали детский сад с дырой в заборе, через которую мы со Светкой лазили на ночную веранду, и выехали в поле. Впереди виднелся забор кладбища и кусты сирени за ним. Миша сбавил скорость. Мы катились, не торопясь, по дороге в степи, на которой то тут, то там паслись коровы на вбитых в землю цепях.

— А можно я порулю?

— А справишься? Сила нужна, — опять как будто с усмешкой заметил он. Как будто нападал. Как будто имел в виду что-то совсем другое. Как будто наблюдал за шаловливым ребенком.

— Подстрахуешь?

— Ну начинай рулить. — И убрал руки.

Я изо всех сил вцепилась в руль, который вдруг стал отдельным от велосипеда механизмом и норовил прыгнуть в сторону. Мне очень мешало, что я сижу боком, как брюлловская всадница. Велосипед ехал куда угодно, только не вперед. Миша сзади ухохатывался. Я уже собралась отдать руль водителю, но переднее колесо зверски мотнулось в последний раз, мы полетели было на землю, но упали на Мишину ногу, которая, как ни странно, выдержала нас троих: Мишу, меня и это чудовище без тормозов.

Я жалобно обернулась на Мишу: он спокойно улыбался и крепко держал руль. Вернув велосипед в вертикальное положение, Миша сказал:

— Держись. И закрой глаза.

Мы летели по полю. Мои волосы разлетались от скорости. Ветер срывал с кожи жаркое солнце, но оно было тут, всегда рядом, летело по небу параллельно с нами, кидая и кидая на нас свою любовь. Я чувствовала сзади Мишу и отклонялась назад все больше и больше, пока не стала касаться спиной его груди и рук.

Очень быстро мы оказались на ставке и сели у той же старой ивы. Ива, опять делая вид, что не замечает нас, полоскала свои косы в воде. Сегодня я предусмотрительно надела купальник. Вода тянула к себе. Я разделась, по корням зашла в воду, и нагретому телу вода в ставке показалась ледяной. Я шла и остановилась, не в силах терпеть поднимающийся вверх холод.

— Она очень холодная! — весело крикнула я Мише, обернувшись. Он разбежался и, сняв рубашку, но прямо в шортах прыгнул с небольшого обрыва у ивы в спокойную воду ставка. Я не стала ждать, пока он вынырнет, окунулась с головой и тихонько вышла обратно на берег. Солнце сразу ухватилось греть меня, хлопотливо, как заботливая мать, суша кожу от воды, даря и даря коже свое тепло.

Миша вылез на берег, с его шорт лились ручьи.

— Очень-очень холодная? — спросил он и, счастливый, завалился прямо на песок.

Я не ответила. Сидела, обхватив колени, и смотрела на другой берег. Птицы вокруг щебетали свои песни лета. Миша пересел ко мне, и я вдруг ощутила, как он водит травинкой по моему плечу. Не зная, что сказать, я смотрела на песок.

— Почему у меня не получилось рулить?

— Потому что велосипед должен быть продолжением тела, частью его. Тогда будет удобно, комфортно и продуктивно ехать, — прочитав эту маленькую лекцию, он перестал рисовать травинкой на моем плече и сунул ее в рот.

«Я хочу быть твоей частью», — подумала я.

Мы еще купались, ели огурцы с солью, играли в дурака под ивой, а она нас любила обоих, обнимала корнями и гладила ветвями.

Когда солнце выдохнуло и ушло с зенита, мы, нагретые и напитанные им, очумелые от зноя, двинулись домой. Я не торопилась на велосипед, помня, что горка крутая.

— Садись. — Миша остановил велосипед и убрал левую руку с руля, приглашая на раму.

Я посмотрела на него удивленно, сделала было шаг назад, но все-таки села. Мы тронулись. Я переживала о горке.

Дорога пошла вверх, горка давила велосипед назад, но Миша не останавливался, через несколько минут выехал в поле и как ни в чем не бывало прибавил скорости.

— Как тебе удалось ее проехать?

— Накачал за ночь силу воли, — весело ответил он.

«По-моему, вчера он старался не меньше, чем сегодня», — подумала я в полном недоумении.

— Как?

— Присел тысячу раз, — хохотнул он снова, и я опять не поняла, это шутка или он говорит серьезно.

Мы уже катились по нашей улице. Миша остановился у ворот бабы Веры, вильнув задним колесом по краю кучи песка, выгруженной нам вчера трактором для каких-то нужд бабы Веры. Я слезла с рамы и взялась за руль. Он смотрел на меня и улыбался. Мне казалось, что такая искренняя улыбка может быть только для меня.

— На раме, знаешь, твердовато ездить.

— Я шо-то придумаю. 

На следующий день он уехал в Мурманск. Я знала, что на практику. 

Он не попрощался.