Поздняя тризна

Шотландия, Кемпбелл-касл, также называемый Ущелье, август 1559

Дорога к замку темнела приближающейся грозой, но ни штандарта, ни отряда на ней не было видно. Кэтрин Кемпбелл, графиня Аргайл, понемногу начинала беспокоиться: успеет ли хозяин вернуться домой до грозы. Особенно неудачно попасть в грозу было бы на Лугнасад – и крест не всегда спасает от воли древних богов в эти дни.

Сейчас ждала она не только самого графа, но и новостей.

После пятнадцати лет бездетного брака терпение Аргайла закончилось, и он наконец отбыл в Эдинбург – получить разводное письмо. Кэт так и не смогла к этому привыкнуть за годы: и к протестантизму Кемпбеллов, и к тому, что теперь можно вот так взять и расстаться, прожив вместе целую жизнь. Для нее, убежденной католички, браки по-прежнему заключались на небесах. Но ничего не попишешь: Аргайлу и впрямь нужен наследник, значит, нужна другая жена. Завершались последние дни ее в Кемпбелл-касле на правах графини. Сундуки уложены, послезавтра она отправится долгой дорогой до побережья, заедет проститься в Килмун, а там – и на Лох-Файн, где ждет ее бирлин брата, Гектора Ог Маклина.  И на этом всё, дальше уже на Айону. Земные дела ее в Кемпбелл-касле закончились, тринадцать лет она была этому замку и его людям хорошей в меру своего разумения госпожой. Сейчас вот – сидела и вспоминала: и как кузен привез ее сюда на заклание Бурому волку пятнадцать лет назад, и как смотрела на Аргайла вот в это окно первый раз, в майскую грозу на Белтейн, и как едва не погибла через его белых собак, и как любила потом – больше жизни, выше души… но всё в единый миг пошло прахом.

Нет в жизни, прожитой праведно, обещания, что будет она непременно счастлива. Есть только собственное достоинство, которое надлежит сохранить, и правда сердца, которому не солгать. Упрекнуть себя было не в чем, сожалеть... да, конечно.

На стук двери графиня не обернулась, так и осталась сидеть в кресле, по звуку шагов уже понимая, кто это. Сорча вошла, Сорча, еще и вышедшая под старость лет второй раз замуж в Ущелье – за Кривого Алпина. После Кинбейна Алпин приходил честь по чести к графине сватать ее камеристку, наперсницу и родственницу, мол, женщина с такой крепкой рукой крепкого мужа достойна; да только сказала тогда Кэт: как та сама решит, а неволить не стану. Сама же Сорча фыркнула и сказала, что женишок слишком славен поганым своим характером, чтоб она предпочла его собственной вдовьей свободе и службе у госпожи, которую выпестовала с детства. Но Алпин не отступился и отказа сразу не принял, ходил за Сорчей Макдональд с год, а то и поболее, ухаживая за ней в меру своего разумения, пренебрегая и смешками молодых за спиной – то ли в сердце запало, как приложила его Сорча не на словах за сомнение в обожаемой госпоже, то ли доблесть ее, с которой отправилась на Кинтайр с Аргайлом на помощь графине… словом, как-то уговорил. Кэт не верила в счастье того союза, но противиться ему не стала, да и Аргайл посмеялся тогда, сказал ей: пусть жизнь идет своим чередом, ты, мол, Алпина не зря недолюбливаешь, но мужик он бравый, еще увидишь. Холостым после вдовства ходил лет десять, а тут вдруг размяк… значит, такая им судьба – по второму разу пару найти. Что любопытно, с такой женой, как Сорча, и на язык, коли речь шла о женщинах, Алпин после женитьбы поутих и помягчал. Понял ли что – Бог весть, но, вероятно, супруга окоротила. А что Алпин – бравый мужик, стало ясно через девять месяцев после свадьбы, когда Сорча, честно собираясь за тем занятием отдать Богу душу, родила на сорок третьем году жизни здорового парня, конечно же, окрещенного Арчибальдом. А как иначе, если восприемниками у купели стояла чета Аргайлов? Арчи МакАлпин рос живым и смышленым – и рос на руках у бездетной графини, а после стал и пажом Аргайла… Теперь Сорча оставалась в Ущелье с Алпином и Арчи, а Кэт уезжала одна. И большого труда стоило ей уговорить Сорчу, что никакая верность не требует от нее рваться между госпожой и семьей. У госпожи вскоре начнется совсем другая жизнь, ни к чему брать в нее тех, кто вполне устроен в прежней.

Смотрела в окно и уже ни о чем не думала, просто ждала. По кускам, с кровью, отрывалось нажитое за жизнь в Ущелье, у Кемпбеллов, отрывалось ранее, два года назад… а нынче уже отболело и не кровило. Нынче всё решила, всё отринула, стала почти свободна. Проститься с хозяином – и в путь. Сундуки и лари стоят, собранные к отъезду, осталось только дождаться.

Но Сорча вошла – и снова надо было Кэт отбиваться от тех же вопросов: да что, да почему, за зачем, да как так, да отчего графине не остаться вот тут, в Ущелье, где знают ее и любят. Или места в замке так мало, что именно ей не хватит? Пояснение, что вот разведется Аргайл – и другую хозяйку приведет в замок, на Сорчу отчего-то не действовало. Полагала она, что при том почтении, каковое – видно же – Аргайл, несмотря ни на что, испытывает к Кэт, и новая графиня, и прежняя смогут ужиться в замке, при графе. А Кэт – и отчетливо поняла это особенно при разговоре с Сорчей – больше уживаться уже ни с кем не хотела. Не молодая, чай. Да и не только уживаться, ей и в целом не очень хотелось жить, откровенно-то говоря. Мир вокруг стал плоским и блеклым. Плотность жизни ушла, осталось только воспоминание.

Но Сорча вошла, спросила:

- Что, нет его? Как бы не прохватило грозой…

За те пятнадцать лет неприязнь Сорчи к Аргайлу порядком уменьшилась, кое-что простила ему, кое-что решила позабыть. Столько пережили вместе, да так он был чуток к госпоже, да так рисковал собой в помощь ей, и никогда не чуждался необходимых услуг, что Сорча понемногу оттаяла, не шпыняла на словах ни в лицо, ни за глаза.

Но теперь и она – ради госпожи – ждала новостей.

Наконец для них, тяжело и долго в молчании ожидающих, ворота замка растворились – то было видно с башни – пропуская во двор ватагу верховых, над головами которых реял на штандарте фамильный вепрь Кемпбеллов.

Вернулся! Успел.

И тут громыхнуло вдали, ворчливо, будто бы неуверенно.