Прах и судьба

Я помню, что мне было холодно. Странно, ведь я ощущала тепло всего пару мгновений назад. Я поправила на себе белое кружевное платье и зашагала вперед. Вокруг меня были стены, старые, потрескавшиеся, а потолок был покрыт чем-то липким. Коридор тянулся и пугал своей бесконечностью, но я шла, чувствуя, что там впереди меня что-то ждет. От пола поднимался аромат гнилого мяса. Мне было неприятно, но в то же время я брела, не оборачиваясь назад. Света практически не видно, только тусклые лампы, висящие низко под потолком, выхватывали из темноты обрывки мебели, покрытой пылью и паутиной. Все вокруг казалось знакомым и одновременно чужим, словно память пыталась сыграть со мной злую шутку.

Я шла дальше, а коридоры менялись. Иногда они становились слишком узкими, иногда – слишком высокими, и, если поднять голову вверх, то ничего не было видно. Порой половицы скрипели так, что я испуганно дергалась, а затем, когда звуки затихали, я вновь прислушивалась.

Где-то позади послышался шорох, едва уловимый. Мне показалось, что за мной кто-то идет, но когда я обернулась – за мной оказалась лишь пугающая темнота, безмолвная и смотрящая на меня.           Я заметила, что в углу моего зрения изредка мелькает тень, но когда попыталась перейти на бег, коридор расстилается и становится еще длиннее.

Кажется, я что-то ищу. Но что?

Легкий поворот головы, и я увидела дверь, обтянутую чем-то невесомым. Потянувшись к ручке, я ощутила, какая она холодная и скользкая. Где-то совсем рядом послышался тихий шепот, что звал мое имя, и я поняла, что голос меня больше интригует, чем пугает. Он знает мое имя. Значит, он мой друг?

Я продолжила идти по коридорам. С каждым шагом и поворотом головы они становились все более странными. Казалось, что стены живут своей жизнью. Краска пузырилась и отслаивалась, а на штукатурке появлялись темные, едва различимые линии. Кодрус назвал бы их рунами. Иногда мне казалось, что стены дышат, слегка подрагивают, и я старалась не задевать их руками.

Пол тоже менялся. Он был то деревянным и скрипучим, покрытым глубокими трещинами, то превращался в холодный камень, неровный и влажный. Я вела ладонью по одной из стен, заметив, как тусклое свечение, исходящее из щелей в потолке, становится ярче. Иногда оно едва освещало то, что было в коридоре: старые лестницы, обломки мебели, длинные занавеси из пыли, которые дрожат сами по себе. В уголках мелькали тени. Они были длинными, изломанными, с едва различимыми чертами, и я чувствовала, что, если остановлюсь, они подойдут ближе.

Где-то впереди я слышала тихое журчание воды, хотя её здесь быть не должно. Я это знала. Стены покрывались влажными пятнами, и из них доносился запах чего-то гнилого и сырого. Но я шла дальше, и чем больше я продвигалась, тем страннее менялось пространство: коридор изгибался под невозможным углом, двери появлялись там, где их быть не могло, а сквозь окна выглядывали звери с желтыми глазами. Глаза их горят оловом, а из-под верхней губы выступают клыки. Мама рассказывала в детстве о существовании вампиров, неужели это они?

Пройдя еще неизвестно сколько по коридору, передо мной появилась лестница. Крутая, узкая, она вела вниз. Я почувствовала странное притяжение, которое заставило меня спуститься вниз. Ступени скрипели, а под ними тянулась густая и вязкая чернота. Меня не отпускало ощущение, что в любой момент через разъем между ступеньками протянутся руки теней и схватят меня за ноги, но я все спускалась и спускалась, а сердце билось все чаще, и отчего-то я догадывалась, что назад пути нет.

Внизу коридор превратился в тоннель из камня и тумана. Стены были покрыты письменами, странными символами, которые двигались, как только я проходила мимо. Я понимала, что здесь не может быть выхода, но и чувство, что я ищу что-то очень важное, не отпускало меня. Ветер едва ощущался, но приносил с собой шепот моего имени. Что-то отчаянно звало меня.

Я продолжала идти и понимала: чем дальше я продвигаюсь, тем сильнее впечатление, что вокруг происходит что-то странное. Я брела по тоннелю, и воздух становился густым, дышать было все тяжелее. Руки же слегка зудели. Казалось, что каждый вдох давался мне с трудом, и мой темп в итоге замедлился. Пол под ногами постепенно сменился на острые камни, колющие ноги сквозь тонкую обувь.

Свет тускнел. Лишь изредка появлялись слабые отблески, что отражались в зеркальных лужах или в глазах теней, мелькавших во мраке потолка. Что ж, мне все равно не страшно. Я ощущала, как они следуют за мной, с интересом наблюдая за моим путешествием.

После очередного поворота коридор расширился в огромный зал. Потолок потерялся в темноте, а стены были густо покрыты мхом. Проступающие под ним символы двигались, переплетались, и мне отчаянно хотелось их потрогать, но что-то останавливало, и я просто наклонилась, чтобы разглядеть их поближе.

– Мирабель…

Я задумчиво огляделась. В конце зала виднелась дверь. Старая и с ржавыми петлями. Я подошла поближе и поняла, что наконец достигла своей цели.

Когда я коснулась дверной ручки, ледяной ток мгновенно прошел через мою ладонь, и шепот моего имени стал громче. Я сделала вдох и, затаив дыхание, толкнула дверь. Она скрипнула, сопротивляясь, но все же открылась. Я с разочарованием заглянула внутрь.

Ничего. Пустота. Густая ночь, откуда не доносилось ни ветерка.

Я решилась сделать шаг, и все вокруг потеряло свои очертания. Коридоры, своды лестниц, двери – все смешалось в одно. Я сделала пару аккуратных шажков, вглядываясь в темноту. Пол был мягким, бархатным, но из-за того, что я не знала, есть ли подо мной хоть что-то, кроме пустоты, мне стало жутко.

Сколько я так шла – не знаю. Плотный и липкий туман обволакивал, не позволяя увидеть хоть что-то. И я брела, брела… пока не наткнулась на что-то, что явно поджидало меня в этой темноте. Показавшееся бесформенной тенью оно оказалось твердым, высоким и скрюченным. Его длинные руки схватили меня за запястья. Мы столкнулись, и я резко отскочила назад, пытаясь удержать равновесие.

– Нет! – вырвался из меня тихий крик. Я подняла руки, приготовившись к защите, и в этот момент ощутила странное тепло. Руки стало жечь сильнее. Я моргнула, не веря своим глазам: там, под кожей, показались первые всполохи золотого света.

– Что со мной?..

Мгновение – и языки огня обвили мои пальцы. Из груди вырвался крик. Существо передо мной отступило, и я сделала несколько шагов назад в попытке вернуться в холл.

– Нет, нет!

Пламя поднялось выше, огибая ладони и кисти. Я дернулась от нарастающей боли и увидела, как охваченные всполохами руки покрываются жуткими водянистыми пузырями. Я кричала от боли. Лицо пылало, ногти стремительно темнели, и мое тело полностью поглотил огонь…

Я видела это так много раз…

– Мирабель! Мирабель Рузвельд!

Солнце… такое слепящее и жаркое. Руки тянуло, выворачивало, что-то покусывало меня за ноги и жалило. Крик застыл в горле. Я не могла дышать! Не могла, не мог… Грудь сковывало что-то тяжелое, оно змеилось, каменной рукою утягивало внутрь, и я ухватилась за последний глоток воздуха…

– Мира! Да что с тобой?!

Недовольный окрик матери заставил меня резко распахнуть глаза. Взгляд судорожно заметался по комнате, и лишь секунду спустя я смогла сконцентрироваться на склонившейся надо мной матушкой. Изабелла схватила меня за плечи и как следует встряхнула. Судя по ее строгому взгляду, она не очень-то и переживала за мой сон. Сон! Я едва выдохнула.

Как жаль, что это был всего лишь он. Там, по крайней мере, не было этой женщины.

– Воспитанные девушки так себя не ведут, Мира, – буркнула матушка, дернув меня за ноги в попытках стащить с кровати.

Я молча выдернула правую ногу из ее цепких рук, затем левую, и привстала, опираясь на локти и щурясь. В моей спальне бушевало солнце. Я судорожно вздохнула и положила руку на грудь. Сердце все так же бешено колотилось.

Надо успокоиться. Это ведь всего лишь кошмар, снящийся мне каждую ночь. Всего лишь кошмар! Стоит сосредоточиться на чем-то другом. Я протерла глаза тыльной стороной ладони, а затем медленно, вглядываясь в каждую мелочь, начала рассматривать свою комнату, чтобы хоть немного успокоиться.

Под высоким потолком, в свете утренних лучей танцевала пыль. Солнце действительно жгло, не так, конечно, как во сне, но мне все равно казалось, что руки и плечи все еще покрыты крупными ожогами, и я нет-нет, да проверяла кожу быстрыми касаниями. Матушка уже суетилась: на ней был надет сливочный корсет с нелепо вышитыми розами; юбка же, широко раскинувшаяся позади, мела за собой ковролин.

Я прищурилась и снова огляделась. Все в порядке, я дома. Я под защитой.

Моя комната утопала в тепле. Узкое окно, обрамленное яркими шелковыми шторами, пропускало внутрь золотой свет – щедрый и плотный. Лучи ложились на пол – старый, скрипучий, с трещинками между дощечками, а также плясали на стенах, покрытых в цвет печеного миндаля. Казалось, здесь даже в самые печальные дни всегда утро.

С первого взгляда можно было бы сказать, что моя комната скромна. И это правда. Но скромность ее была такой же теплой, как запах корицы в чае или мягкий плед в холодный вечер. У самого окна стояло кресло – невысокое, с облезшей, но чистой обивкой. На подлокотнике неизменно лежала раскрытая книга, а рядом – чашка, на стенках которой засохла тонкая полоска чая. Над креслом высились полки, переполненные книгами. Их корешки тянулись к потолку, что стволы деревьев в лесу. В изголовье кровати, там, где скомканным полотном лежало покрывалом цвета тыквы, висел венок из сухих трав и оберег от дурных снов. Когда в окно врывался ветер, легкий аромат лаванды окутывал меня, зазывая за собой в путь. На тумбочке хранилась старая деревянная шкатулка, с резьбой по крышке и пуговицей вместо ручки. В ней я хранила письма, сухие лепестки и тайные записки.

Все стояло на своих местах, спокойствие, затаенное в уголке комнаты, замерло, и я, предчувствуя беду, перевела взгляд на мать.

Изабелла Рузвельд стояла в центре комнаты и водила недовольным взглядом по моим волосам. В одной руке она держала расческу, в другой – намерение превратить мое утро в пытку.

– Мира, молю, хватит сидеть. Поднимайся. Совсем скоро прибудут гости. Очень важные гости, – с нажимом повторила она.

Я в последний раз протерла глаза в попытке сбросить остатки сна, нехотя слезла с кровати, поправляя на себе ночное платье. Что-то мне определенно не нравилось в воинственном виде старшей Рузвельд, но расспрашивать ее не было никакого смысла, ведь я знала, что эту скалу не сдвинешь и лишь наживешь на свою голову новые беды.

Матушка снова нетерпеливо вздохнула, и я, потянувшись, ступила в ее сторону, как заметила нечто ужасное. Брезгливость заставила меня судорожно дернуться.

На кресле, стоявшем у окна, висело платье отвратительно нежного оттенка. Длинное кремовое, с рюшами, воздушное и вызывающее у меня стойкое желание сбежать. Розочки, вышитые по всему подолу, игриво переливались в свете солнечных лучей, и я повела плечом, отрицательно качнув головой.

– Нет, – произнесла я. – Я не надену это.

– Мира, – закатила глаза Изабелла. – Не начинай. Наденешь. Потому что его шили несколько месяцев к ряду. В своих лохмотьях ты не явишься ко столу. И это не обсуждается.

Я тяжело вздохнула. Что же это за гости такие, в честь которых необходимо было вырядиться зефиркой, поданной к горячему чаю на завтрак? Я еще раз взглянула на платье. Оно висело так невинно, так изящно, что казалось, вот-вот вздохнет и поплывет по воздуху. Рюши, ленточки, аккуратные перламутровые пуговки – все это вызывало у меня стойкое ощущение, что если я надену его… то моментально превращусь в эталон послушания. Мне бы этого не хотелось.

– А если я скажу, что мне в нем неудобно дышать? – нервно спросила я.

– Тогда ты будешь делать вид, что ты дышишь. В любом случае, это не мои проблемы, – парировала Изабелла. – Глубокое дыхание, между прочим, совершенно необязательно за завтраком.

В углу комнаты зевнула старая кошка и укоризненно на нас посмотрела. Я перевела взгляд на нее, как на единственную союзницу.

– Вот видишь, даже Тикси считает, что я должна остаться в сорочке.

– Тикси вчера умыкнула розу из вазы и не жалеет об этом, – отчеканила мать. – Ее мнение не учитывается.

Я тяжело выдохнула и подошла к платью. На ощупь оно оказалось еще мягче. Противно мягким. Почти ласковым.

– Мама, а кто эти гости? – в надежде выведать большее начала я.

Изабелла лениво повела плечом, но ответить все же соизволила:

– Один граф из Тортленда. Очень знатный. Весьма достойный. Чрезвычайно… – Изабелла прищурилась, подбирая слово. – В общем, я думаю, он тебе понравится. И ты ему. Хотя твой возраст…

Я сделала глубокий вдох.

– Понятно, – мрачно произнесла я. – Это утро проклято.

– Ничего страшного, – хмыкнула мать – После завтрака оно, скорее всего, продолжится праздничным ужином. И платье на вечер уже готово.

Я уронила голову на плечо и тихо застонала. Тикси подала голос в знак солидарности.

Через час я сидела на краешке кровати, рассеянно теребя подол ночной рубашки, и с обреченностью смотрела в сторону зеркала. Из соседней комнаты доносились звуки бурной деятельности – цокот каблуков, щелканье коробочек и зловещий шелест ткани, который мог принадлежать только тому самому платью.

Я лениво смахнула набежавшие капли, что спадали с мокрых волос и перевела взгляд на окно.

– Почему?.. – пробормотала я. – Почему именно я?

В комнату неслышно прокралась Агата, пожилая служанка. Она уже несла с собой щетку, гребень, заколки и тот самый узел из кремового шелка и рюшей, который с натяжкой можно было назвать платьем.

– Не сидите как сиротка при пустом котле, барышня, – буркнула Агата и ткнула пальцем в табурет у зеркала. – Садитесь. Сейчас наведем красоту.

Я обреченно переместилась к зеркалу, мельком глянув на свое отражение. Волосы – спутанные, глаза – уставшие.

– Напомните мне, – сказала я. – Ради кого весь этот утренний маскарад?

– Гости, – отозвалась Агата, начесывая мне волосы с тем пылом, с каким обычно чистят ковры. – Важные. Говорят, из столицы. Уважаемые. И все глазастые. Так что, барышня, постарайтесь сегодня не выглядеть так, будто вас выгнали из монастыря за невыносимый характер.

Я закатила глаза.

Пара взмахов руки – и волосы, до этого свисающие вниз неряшливой мокрой волной, стали сухими. Спасибо огненному таланту Агаты, хотя мне по-прежнему было непонятно, почему она служит именно нам, а не занимает какую-нибудь должность при министерстве магии. Еще немного, и прическа начала принимать форму – что-то сложное и закрученное. Когда же дело дошло до платья, я начала проклинать все на свете.

– Поднимайте руки. Нет, не так. Вот так. Теперь не дышите.

– Еще немного и некому будет спускаться к гостям, – пробормотала я сквозь зубы, пока Агата ловко затягивала шнуровку на спине.

Платье плотно облегало мою фигуру, и сразу же стало ясно: в нем нельзя было ни бежать, ни прятаться, ни драться, ни думать. Единственное, что в нем было можно – это стоять и красиво улыбаться.

– Симпатично, – удовлетворенно заключила Агата, поправляя последнюю рюшку. – Теперь вы почти как леди.

Я посмотрела на свое отражение. На меня уставилась голубоглазая девушка в кремовом платье, с высокой прической и серьезным выражением лица. В золотистых волосах переливались заколки, выполненные в форме бабочек. Увидев это, мой глаз нервно дернулся

– Ну что ж, – сказала я тихо. – Надеюсь на завтрак будут оладьи от миссис Маргаретт, иначе все это я не вынесу.

Агата улыбнулась краешками губ и ушла в ванную, развязывая ненужную ленточку в руках. Я проводила ее взглядом, а затем еще раз глянула на себя в зеркало.

Наша семья была эталоном стабильности и человеческого высокомерия. Отец – Саймон Рузвельд – был членом палаты Магических защитников, вторым в тройке Верховных и имел власть над нашим городком. Матушка же, Изабелла Рузвельд, водила дружбу с женой самого императора, в связи с чем считалось, что и с самим императором, поэтому никто не смел и слова лишнего сказать их чете, а еще тем паче – их детям. Но если Кодрусу свезло с родословной и магической силой, то мне – нет. Природа славно отыгралась на мне за все пакости, сотворенные нашим родом, и я родилась практически обычным человеком. Магии во мне было ни гроша, лишь заставить метелку подмести двор, да окошко приоткрыть, не вставая с кресла. И это при богатом таланте некромантии Кодруса!

Не удивительно, что матушка так яро пыталась сосватать меня за каждого встречного. Но если кто-то и стремился породниться с сильной династией, то узнав о моем мизерном даре, в спешке уезжал домой, ведь сейчас дар ценится куда более, чем внешность, имя и знатное происхождение. В общем, снова пытаются меня продать, словно безродную кобылу.

Я судорожно вздохнула и натянула на свое лицо добродушную улыбку. Надо всего лишь потерпеть. Как и всегда. Уверена, как только жених узнает об отсутствии дара – он тотчас покинет наш дом.

Ступени были скользкими от времени и отполированными поколениями нашей семьи. Я спускалась медленно, держа край платья двумя пальцами, чтобы не зацепиться и не скатиться кубарем вниз. Хотя, признаться, идея слегка подвернуть лодыжку и избежать утреннего представления на целую неделю показалась неожиданно соблазнительной.

Снизу доносились голоса – вкрадчивые, припудренные сдержанным смехом. Я сжала зубы. Происходящее мне не нравилось, но выбора, очевидно, не оставалось. Я глубоко вздохнула и медленно выдохнула. Дома пахло свежей выпечкой, мятой и натертой мебелью. Все, как полагается для приема гостей, особенно потенциально «выдающихся» в глазах Изабеллы Рузвельд.

«Где же этот пресловутый граф?» – думала я, подходя к повороту лестницы. После череды женихов мне совершенно неинтересно было ни само знакомство, ни его личность, но пока что на горизонте я не наблюдала ни одного будущего молодого человека.

Я ступила на последнюю ступень и выпрямилась, готовая к знакомству. Сердце слегка екнуло от злого предчувствия.

Я медленно оглядела помещение и крепче вцепилась в поручень лестницы. В зале у длинного резного стола сидел... старик.

Старик.

Голова слегка закружилась.

Не «благородно поседевший». А самый что ни на есть, дряхловатый дед, с вытянутым носом и бровями, густыми, как кусты у летней кухни. Он восседал на стуле, одной рукой облокотившись на трость, а другой держа пухлую чашку чая, и самодовольно поглядывал по сторонам.

– А вот и она, – скрипуче пропел тот, щелкнув пальцами. – Мисс Мира Рузвельд. Прелестное утро стало еще прелестнее.

Я замерла.

– Дядя Освальд, – поспешила представить его Изабелла, выплывая из-за спинки кресла. – Из столицы. Великий меценат, покровитель искусств, большой знаток истории древних народов.

– И знаток красивых девушек, – добавил Освальд, не стесняясь, и криво усмехнулся. Его зубы – те, что остались, – напоминали потускневшие жемчужины.

Я изобразила улыбку. Говорить не хотелось.

– Очень приятно.

– Должен признаться, – продолжал Освальд, разглядывая меня с тем выражением, которое полагается иметь перед жареной куропаткой. – Ваша мать приуменьшила…Вы гораздо… интереснее, чем я ожидал.

– Благодарю, – произнесла я сквозь зубы. – Я стараюсь соответствовать чужим ожиданиям.

Изабелла хлопнула в ладоши.

– Ну, разве не мило? Он шутит. Дядя Освальд – ужасный шутник!

– О, я не только шутник, – с лукавым прищуром добавил старик. – Я еще и коллекционер. Особых моментов. И взглядов. А у юной леди взгляд… колючий, как у лесной нимфы. Мне нравится, когда девушки умеют защищаться. Особенно в платье с рюшами.

Я почувствовала, как мои щеки покрываются предательским румянцем – не от смущения, а от едва сдерживаемого желания запустить в этого мецената вазу с розами.

– И все же, – осторожно сказала я. – Граф… не смог прийти?

Наступила тишина. Изабелла замерла. Папа медленно выплыл в прихожую, так и замерев с ложкой меда у рта.

– Какой граф, милая? – нарочито медленно переспросила матушка. – Я говорила: гости. Важные. Но про графа...

Я медленно повернулась к ней.

– То есть… Это все?.. Это и был весь набор?

– Дорогая, дядя Освальд – влиятельнейший человек, – прошептала мать с нажимом, – у него связи. Возможности. Он может помочь тебе...

– …оказаться в списке самых невезучих невест нашего города? – подсказала я.

Старик между тем почесал нос и подмигнул мне.

– Ах, молодежь. Всегда такая острая на язык. Обожаю.

Я дернулась и, пройдя в столовую, уселась на стул, аккуратно расправив подол проклятого платья: если уж судьба шлет мне подобные испытания, я хотя бы выйду из этого утреннего побоища достойно. И, возможно, с легким проклятьем в сторону дяди Освальда, которое можно будет тихонько прошептать в лимонный тарт.

Завтрак был накрыт с истинно материнской щедростью и дипломатической предусмотрительностью: фарфоровая посуда с золотым кантом, скатерть, выглаженная до хруста, приборы, выложенные как по линейке. На столе – тарелки с теплой булочкой из гречневой муки, пирог с лавандой и козьим сыром, запотевший кувшин с облепиховым соком, чай в заварочном фарфоровом чудовище в форме совы. Все дышало утренним уютом и попыткой впечатлить. Особенно одного гостя.

Старик Освальд сидел во главе стола, развалившись, как кошка на подоконнике, и рассматривал меня так, будто собирался съесть.

– Ах, это масло… напоминает мне утро в Сангории, где я проснулся с тремя... – он выдержал эффектную паузу, – кошками. Очень пушистыми. Хотя, признаюсь, одна оказалась вовсе не кошкой. – Он криво улыбнулся, как человек, считающий, что все хотят услышать продолжение.

Я глотнула чай, стараясь не подавиться. Ну и мерзость. Параллельно я ловила каждое движение его глаз – как он оценивающе скользил по мне взглядом, задерживался на шее, на плечах, как будто прикидывал, сколько метров ткани в моем платье, и нельзя ли взять мерки. Я ощущала себя дичью, случайно забредшей в охотничий дом.

– Вы такая молчаливая, милая Мира, – сказал Освальд, ковыряя омлет вилкой. – Мне это нравится. Девушка должна говорить глазами. А у вас глаза настоящие. Будто вы видите человека насквозь.

«Ты даже не представляешь насколько», – подумала я, механически намазывая масло на тост.

Изабелла между тем лучилась гостеприимством, улыбаясь в каждом направлении и перекидываясь с Освальдом репликами о погоде, театре, последнем правительственном банкете и «достойной молодежи». Несколько раз она касалась моей руки под столом, передавая в этом прикосновении свой указ.

– А вы, юная леди, танцуете? – осведомился Освальд, поднося чашку к губам. – Я имею в виду по-настоящему. Не эти хороводы юных, которые путают вальс с боевым построением.

– Только если музыка хорошая, – сухо ответила я. – И партнер не скрипит суставами при повороте.

Изабелла чуть не уронила ложку в сливки. Освальд расхохотался, хлопнув ладонью по столу.

– Острый ум – вот, что я ценю! Превосходно! Блестяще! О, Мира, вы сразили меня.

– Жаль, не мечом, – пробормотала я.

И как раз в этот момент дверь в столовую распахнулась, впуская в комнату свежий воздух, запах конюшни и человека, который явно не имел никакого намерения участвовать в этом утреннем фарсе.

– О, вот и он! – воскликнула Изабелла с облегчением. – Кодрус, сынок! Мы как раз обсуждали искусство. Присоединяйся.

В столовую стремительно вошел брат – в свободной рубашке и с растрепанными волосами. От него несло навозом и потом лошадей, поэтому нетрудно было догадаться, где он пропадал все это время. Кодрус скользнул взглядом по старику, затем – оценивающе оглядел меня. Поморщился. Отец приветливо махнул рукой, указывая на свободный стул. Казалось, происходящее его забавляло.

– Искусство? Серьезно? – спросил он, подходя ближе.

– Ты не поверишь, какая интересная беседа состоялась, – буркнула я, залпом выпивая чай.

Кодрус сел, взял пирожок и окинул Освальда ровным, острым взглядом, каким смотрят не на гостей, а на кабана, забредшего не туда.

– Ну что ж, – сказал он, откусывая щедрый кусок. – Добро пожаловать в наш дом. Надеюсь, у вас нет аллергии на острые предметы.

Я улыбнулась впервые за все утро. Освальд немного поежился.

Завтрак подходил к концу, как затянувшийся спектакль, где актеры давно устали. В воздухе повисла тяжелая, липкая тишина, прерываемая лишь звоном чайных ложек и сдержанным постукиванием трости Освальда по полу. Изабелла щебетала о моих достижениях: об умении играть на арфе, о благонравии, о вкусе к живописи, а Освальд тем временем поглаживал подбородок и кивал.

Кодрус сидел напротив, со скрещенными руками, глядя на гостя, как на потенциальную дичь. В какой-то момент он начал играть вилкой, медленно прокручивая ее между пальцами. Я не была уверена, хочет ли брат устроить дуэль или просто уж очень злится, но мой внутренний голос шептал: «Беги, пока можешь».

И все же я осталась – из вежливости, из чувства долга, из страха, что Изабелла лично затолкает меня обратно, если я сбегу через окно.

И тогда Освальд шумно отодвинул стул.

Он поднялся, кашлянул в кулак, сделал шаг вперед и встал. На одно колено.

Прямо посреди столовой.

На ковре.

С хрустом.

Я покосилась на Кодруса. У брата в глазах плясали черные тени – нездоровый признак сбитого магического баланса. Вот здорово: старика сначала убьют, потом поднимут из мертвых и затем снова убьют.

– Леди Мира, – произнес торжественно Освальд, вытаскивая из внутреннего кармана бархатную коробочку, – ваше обаяние, ум и врожденное благородство пленили меня окончательно. Не могу и не хочу больше скрывать своих чувств. Прошу: станьте моей женой. Позвольте мне разделить с вами не только утренний чай, но и остаток дней, пока мое сердце еще бьется.

Он щелкнул крышкой, и внутри блеснул перстень с камнем размером с абрикосовую косточку. Возможно, это был сапфир. Возможно – застывшая слеза дракона. Но в первую очередь это был кошмар.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

Это не шутка?

Это не театральная сцена. Это не уловка матери. Это реальное, омерзительное, невероятное предложение.

– Я… – начала я, не чувствуя губ. – Я…

– Милая, успокойся, – начал было отец, который все это время молча и безэмоционально наблюдал за происходящим, но я не стала слушать.

Я медленно повернула голову к брату.

Кодрус уже встал. Его лицо застыло. Он молча следил за мной и моими движениями.

Я сглотнула. Мне казалось, что воздух вокруг сгустился и стал тяжелым. Взгляд мерзкого старика, который только что сделал мне предложение, оставил на коже холодный след, а в душе – горькое ощущение унижения и отчаяния. Мне не верилось, что родители были готовы отдать меня хоть кому, лишь бы избавиться от бремени моей слабости и вернуть себе уважение в глазах общества. Мне хотелось закричать, вырваться, бежать куда угодно, лишь бы не оставаться здесь, среди этих холодных и равнодушных лиц.

– Простите, – сказала я слишком быстро, вскакивая с места. – Мне… мне нужно… воздух… библиотека… алхимическая смерть… что-нибудь…

И, подняв подол платья, я рванула, не думая.

Не изящно, не величественно. А шурша ненавистными рюшами, спотыкаясь о ковер, стуча каблуками по полу, оставив позади ошеломленного Освальда, оцепеневшую Изабеллу и брата, который наверняка только что решил, что сегодня все-таки кого-нибудь прибьет.

Я мчалась по коридору, почти не дыша. Сердце колотилось, платье душило, волосы лезли в рот. Но главное – я бежала от перстня, от старика, от материнских планов, от идеи, что мою жизнь можно так просто – во время утреннего чая – продать: нагло, бесстыже, словно ненужную вещицу.

«В библиотеке, – подумала я, – есть окно. Надеюсь, я не сверну себе шею».

Солнце, словно почуяв неладное, отступало за облака. Они, как насупившаяся груда камней, сгущались, небо темнело, и я все ждала, когда же вдали грянет гром.

Я рванула из дома, словно сорвавшаяся с цепи собака, – платье с рюшами вздымалось, как грозная пучина вод, мешая свободному бегу. Острые каблуки то и дело цеплялись за корни деревьев и проваливались в мягкую землю. Правда, сейчас мне было все равно – главное было уйти, вырваться с гнетущего завтрака, из цепких взглядов старика и воздуха, смыкающегося вокруг меня, словно тиски.

Я мчала, не разбирая дороги. Выбежав на протоптанную дорожку сада, я рванула дальше, лишь на миг давая себе судорожно вздохнуть и отметить, что за мной нет погони. Что удивительно, ведь мне казалось, отец сорвется вслед за мной, но нет, лишь сверкающие вдали молнии грозно подбадривали мое решение убраться куда подальше от отвратительной помолвки и мерзкого старика.

И я бежала. Наконец, далеко позади меня, грянул гром.

Низко висящие ветви деревьев хлестали по щекам, бодря кровь. Я то и дело одергивала свое платье, а затем, когда один из рукавов зацепился за куст, рванула что есть силы и полностью его оторвала, следом – сорвала и второй. Ничего страшного. От этого тошнотного платья не убудет.

Через несколько минут я выскочила на опушку – небольшой лесок, где при хорошей погоде солнечный свет ронял пятна на мшистую землю. Сейчас же деревья раскачивались под натиском ветра и шептались друг с другом, а мои длинные светлые волосы, выбившиеся из прически, то и дело норовили упасть мне на глаза.

Я остановилась, тяжело дыша, и осмотрелась. В лесу не было ни души. Меня никто не окрикивал, старик, восседая на своем коне, не гнался следом.

В моей голове роились мысли: куда бежать дальше? Куда деться от навязчивых планов, от ожиданий, от старика? Родители пытаются продать меня выгоднее – это я понимаю, но неужели картинка настолько отвратительна, что они решились подложить меня под него?

– Что мне делать? – судорожно выдыхая, спросила я, опираясь на толстый ствол дуба.

Мои пальцы невольно сжали подол платья, и вдруг показалось, что эта ткань – не просто одежда, а символ всего, что сковывает и удерживает в этом ужасе. Символ того, что я должна быть той, кем не хочу быть. Я нервно содрала еще пару оборок, с ненавистью взирая на розовое нечто.

Ветер, будто угадывая мое настроение, ласково прошелся по моему лицу, и я глубоко вдохнула аромат хвои и мокрой земли. Горло и легкие раздирало от быстрого бега, но я вдыхала все глубже и глубже, пытаясь успокоиться и взять себя в руки.

– Давай, Мира, нужно думать, – сказала я себе. – И действовать быстро. Думай, Мира, думай!

Я оттолкнулась от дуба и медленно, перебирая в уме различные варианты побега, брела вниз, спускаясь с невысокого холма. Откуда-то потянуло солоноватым ветром, и я, ахнув, увидела то, на что раньше не набредала – передо мной растянулось тихое озеро – гладь воды, словно огромное зеркало, отражала темное небо и густые облака. Вокруг озера росли высокие камыши, в которых то и дело прятались испуганные птицы, а сильный ветер колыхал поверхность, рисуя на ней рябь. Я устало вздохнула и, пройдя ниже, забрела за кусты терновника, усаживаясь на прибрежный камень. Если подогнуть рюши и подол под себя, то издалека, возможно, меня никто не увидит, что я и сделала.

Я еще раз подтянула к себе соскальзывающие ноги и уставилась вдаль. Вода заходилась гневными разводами, а над головой еще раз сверкнула молния, за которой последовал гром. Пара дождевых капель – и разразился ливень, накрывающий все озеро. Я юркнула спиной ближе к кусту и с удивлением обнаружила, что плотный навес из веток хорошо укрывает от непогоды. Хоть что-то хорошее за это утро.

Потоки стекали с крыш и склонов, образуя бурлящие ручьи, которые сливались в озеро, уже наполнившееся до краев.

Само озеро казалось мне черным, почти непроглядным, и каждая новая волна отражала вспышки молний. Вода бешено билась о берег, поднимая брызги. Ветер свистел в пустых ветвях деревьев, а крики птиц терялись в громе и шуме падающей воды. С каждым разрядом свет вокруг меня мигал и менялся. Туман поднимался с поверхности озера, смешиваясь с дождем и обволакивая все вокруг.

Сидя под природным навесом, я с тоской поглядывала на разбушевавшуюся стихию. В такие моменты природа казалась мне не просто силой, а живым существом, которое дышало гневом и злостью. Совсем как я. Да и здесь все всегда имело свое настроение: горы, покрытые лесом; тропинки, скрытые в траве; реки, за минуту превращавшиеся в бурные потоки. Мне казалось, что лес хранил свои тайны и сейчас я стала частичкой этого.

Из-за шума дождя я не сразу услышала крадущийся шаг. Когда же я поняла, что за мной все-таки кое-кто последовал, то не обернулась. Я знала, что только один человек из моей семьи действительно мог последовать за мной из беспокойства.

– Не думал, что ты сбежишь так далеко, – сказал Кодрус, пробираясь под природный навес. Его наспех накинутый плащ развевался на ветру, а с волос капала вода. Наверняка он промерз до костей.

Он был больше меня в два раза, поэтому, чтобы сесть рядом со мной, ему приходилось пробираться аккуратно, согнувшись в два локтя.

Я молча наблюдала за его попытками усесться, а когда брат оказался рядом, протянула:

– Кодрус, я впервые не знаю, что делать. Неужели это конец?

Кодрус тяжело вздохнул и окинул взглядом озеро.

– Мира… – Он пару секунд помолчал, а затем, пытаясь подобрать слова, продолжил: – Ты же понимаешь… Такой, как ты, в этом мире будет сложно одной.

Мои щеки заалели от нахлынувшего раздражения. Снова.

– «Такой, как я»? Это какой?

Кодрус дернул плечами. Он не любил спорить, особенно со мной, но сейчас, когда ситуация стала еще хуже, он, видимо, не знал, что сказать.

– Я всего лишь хочу жить так, как хочу я, – мотнув головой, пробормотала я, а затем, ощущая застывший ком в горле, продолжила: – Почему если у меня нет вашей пресловутой магии, то на мне нужно ставить крест? Отдавать какому-то старику? Это так мерзко, Кодрус!

Я держалась до последнего, не давая слезам выхода.

Вода под моими ногами плескалась, окатывая прибрежные камни все сильнее.

Кодрус понимающе кивнул. Он открыл было рот, но передумав, закрыл. Я понимала, что это действительно безвыходная ситуация.

– Мира, если бы у тебя были силы… не просто те маленькие искорки, что время от времени вспыхивают у тебя внутри, а настоящая мощь… Сила, способная изменить ход судьбы, сломать цепи и вырвать тебя из рук обстоятельств. Тогда бы никто не мог заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. Тогда бы ты сама выбирала свой путь и ни перед кем не отчитывалась… Но, если этого нет, а жизнь диктует совершенно иные правила, что мы можем сделать?

Кодрус с сожалением взглянул на мои дрожащие руки, а затем на меня.

Я крепко сжала губы. Ах если бы да кабы…

В нашей семье повезло только брату. Столько силы, столько мощи, благодаря которой он стал деканом факультета темной магии, а я? Бездарность с крупицей силы, пригодной лишь для… чего? Заставить станок проткать метр ткани, а щетку почистить дымоход?

Я судорожно вздохнула. Обидно было до глубины души.

– Мира… Может тебе стоит…

Дальнейшее я уже не слушала. Свадьбу с полумертвым стариком и переезд в его дом я не рассматривала. Если уж и выходить замуж, то по любви. Но что мне еще остается?

– Есть квоты на курсы «домашнее хозяйство»…

Возможно, мне и правда сбежать? Но куда и чем я буду заниматься? Что я вообще умею в свои восемнадцать? В школе выучилась и спасибо, в обычные университеты мне путь заказан. Тогда что еще?

– Конечно, срок обучения маленький, но так ты будешь хотя бы немного…

Или сдаться на опыты Белым ведьмам? Они любят таких полумерок, как я. Либо пытаются раскрутить магию в человеке, либо наоборот допивают досуха, оставляя у себя в услужение. Пусть они и жестоки, но зато честны, а это всяко лучше, чем то, что пытаются дать мне мои родители. Хотя… Подождите-ка!

– Что ты сказал? – резко повернулась я, уставившись на Кодруса.

Тот было начал свой рассказ по новой, а затем, что-то заметив, запнулся и произнес:

– Я знаю этот взгляд лучше тысячи других. О чем ты думаешь? У тебя в глазах бесы пляшут, ты в курсе?

Я едва толкнула его в массивное плечо.

– Обучение дает отсрочку?

Где-то глубоко во мне зарождалась надежда. Легкая, едва ощутимая, но это ведь шанс.

– Да, но ненадолго, курсы с твоим уровнем магии длятся от силы… Ну, месяцев 5-6, это если ты еще и экзамены несколько раз будешь пересдавать. Но даже так…

– Нет, – отрезала я, хлопнув его по руке.

Кодрус сощурился.

– Мне нужно поступить надолго. И ты мне в этом поможешь.

Брат расплылся в улыбке.

– Ты, конечно, пылкая, – начал он, чуть усмехаясь. – Хорошая шутка, Мира. Ты же знаешь, что в Академию берут далеко не всех. И не факт, что у тебя там все сложится. Это не прогулка по саду, а… скажем так, школа выживания для избранных.

Я улыбнулась.

– Зловеще, – прокомментировал Кодрус, а затем, оправдываясь, поднял руки настолько, насколько это было возможно.

– Мира, это невозможно, ты ведь сама понимаешь. И вообще, завтра последний день вступительных экзаменов! При всем уважении, если бы мы хоть что-то и смогли сделать с твоей силой, то начинать стоило заранее, а не сейчас, когда на кону абсолютная невозможность. Как ты себе это представляешь? На экзаменационных выплесках будут все – весь педагогический состав! И кто тебя возьмет? Элементалы? Тебя чувствует только ветер, и то, когда ты злишься. Заклинания и заклятия? Богиня упаси! Алхимики? Знаем мы твои супы. Может магия разума? При огромном уважении к тебе…

Я закатила глаза.

– Прекрати! У вас так много факультетов. Поступлю на ту же природу. Почему нет?

Тут уже настала очередь закатывать глаза Кодрусу.

– Ты? Каким образом?

Я аккуратно ткнула пальцем в его плечо. Брат наигранно ойкнул, потер ушибленное место, а затем, мягко покачивая головой, перевел взгляд на озеро. Дождь разразился еще сильнее.

Я молча наблюдала за его реакцией. Три… Два…

– Чего?! Это же незаконно!

– Никто не узнает, Кодрус, – начала было я, но брат перебил:

– Никто не узнает? Никто не узнает?! Они поймут сразу же, как только увидят тебя. От тебя же несет нежностью, цветочками и ванильными пирожными!

– Спасибо за комплимент, – улыбнулась я.

– Мирабель! Нет! И даже не спорь, я не пойду на такой шаг.

– Даже ради меня?

Кодрус запнулся и замолчал.

В этот момент из-за кустов вышел наш отец. Я сразу же отвела взгляд, не желая с ним разговаривать.

– О чем это вы тут шепчетесь? – начал было он, стараясь перекричать дождь.

Я быстро бросила брату предупредительный взгляд. Кодрус тяжело вздохнул и улыбнулся.

– Просто обсуждаем, как красиво это озеро. Ничего такого.

Отец окинул взглядом непогоду, а затем недовольно произнес:

– Хватит сидеть тут. Дом зовет. Время не ждет, а дела сами себя не сделают.

Он развернулся и начал неспешно идти обратно в сторону усадьбы.

Кодрус протянул было руку, но я, отпихнув ее, пролезла мимо и, ковыляя по размокшей земле, хмуро последовала за отцом. Брат, чертыхаясь, поплелся следом. Над головами громыхали последние молнии. Дождь заканчивался, словно почуяв наше изменившиеся настроение. В воздухе висел запах хвои и мокрой земли, но у меня на душе было тяжело и неспокойно.

Обратно мы возвращались молча. Кодрус лишь бросал на меня недовольные взгляды, но я не собиралась ничего обсуждать. Даже если не поможет он, я найду способ пробраться в Академию. Я не останусь здесь. Я не пойду на уступки матери. Я пойду своей дорогой, чего бы мне это ни стоило.

Обувь неприятно чавкала по мокрой земле, и казалось, что дождь вот-вот снова хлынет. Но постепенно я почувствовала, как все вокруг начало меняться.

Небо, недавно хмурое и тяжелое, просветлело. Тучи начали расходиться, рваными краями открывая куски чистого, бледно-голубого свода. Солнце пробивалось робко, но его лучи уже касались земли, и там, где они падали, трава сияла ярко-зеленым светом. На листьях еще держались крупные капли дождя – тяжелые и прозрачные. Они сверкали, словно бусины, и при каждом дуновении ветра осыпались на землю тихими постукиваниями.

Воздух тоже стал легче. Еще совсем недавно он тянул вниз, заставляя дышать чаще и глубже, но сейчас он пах свежестью – сырой землей, молодой листвой, камнем, омытым дождем. Ветер стих, оставив после себя легкое колыхание ветвей, и даже птицы начали подавать голос, решив, что буря закончилась окончательно.

Я смахнула набежавшую слезу. Земля под ногами стала светлеть. Под робеющим солнцем она блестела, отчего вызывала рябь в глазах и мне приходилось щуриться, всматриваясь в каждый свой шаг, чтобы не упасть. Даже вороны, что раньше низко кружили над нашими головами, теперь поднялись выше и разлетелись, оставив за собой только прощальные крики.

Кодрус шел рядом, задумчиво рассматривая все вокруг. Его плечи расслабились, и походка стала спокойнее. Мне стало интересно, о чем он думает, но задавать вопрос первой не хотелось. Иногда он бросал на меня вопросительные взгляды. Я медленно мотала головой. Нет, Кодрус, все равно я сделаю так, как захочу.

В ладонях что-то кольнуло. Я бегло осмотрела руки на предмет заноз, но ничего не найдя, скользнула руками по платью. Стоило мне отвести взгляд от ладоней, как я вновь и вновь ощущала легкое жжение, совсем как во сне, но раз за разом, растирая ладони, не видела ни заноз, ни ссадин.

Когда мы приблизились к парадному входу, я набралась смелости и, не выдержав, окликнула отца. Брат понимающе ушел в конюшню, выдумывая себе дела на ходу.

Не давая отцу зайти в дом, я решительно произнесла:

– Папа, – начала я тихо, – Пожалуйста, не выдавай меня замуж. Не отдавай ему. Я сама хочу выбирать свою судьбу. Пожалуйста, дай мне шанс идти своим путем.

Отец остановился, посмотрел на меня поверх плеча и тяжело вздохнул.

– Мира, – его губы задрожали, – я понимаю твое желание. Но ты должна понять и мою позицию. В наше время, у девушки такого происхождения, как твое, есть обязанности и ответственность. Тебя нужно куда-то пристроить, обеспечить твое будущее и благополучие семьи. Это не просто формальность – это вопрос твоего выживания и чести.

Мы встретились взглядами. Упертостью мы с братом пошли в отца.

– Но я не хочу быть лишь обязанностью или частью чьих-то планов. Я хочу иметь возможность самой решать, кем быть и как жить.

Отец вздохнул, опуская взгляд на землю.

– Мира… Милая… Мирабель, ты хорошая дочь, и я хочу для тебя лучшего. Но мир жесток. Без поддержки и правильных связей ты не выживешь.

– Но это же не повод выдавать меня за старика!

Отец закусил губу, а я, ощущая непреодолимую тяжесть в сердце и на плечах, шагнула в дом. На душе стало еще тоскливее. Ответ и позиция отца были мне ясны.

– Ах, вы вернулись, – скрипучий голос Освальда прозвучал с усмешкой. – Как приятно видеть, что наши дороги пересекаются вновь. Прекрасная Мира…

Меня передернуло. Отец слегка нахмурился, но кивнул в знак приветствия.

– Немного прогулялись, – произнес он сдержанно. – Есть вопросы, которые требуют обсуждения.

Освальд легко сделал несколько шагов вперед и, подняв руку, словно дирижер перед оркестром, предложил:

– Что ж, раз уж все собрались, давайте перейдем к делу. Время свадьбы – это не мелочь. Настало время обсудить условия и детали, которые определят будущее молодой леди и ее супруга.

Я почувствовала, как мое сердце сжалось. Все, чего я так пыталась избежать, стояло передо мной, криво ухмыляясь и протягивая ко мне свои дряблые ручонки.

Кодрус возник за моей спиной неожиданно, как тень. Он напрягся, стоя позади меня, готовый встать на мою защиту, но отец лишь спокойно кивнул, показывая, что этот разговор будет важен для всех.

Освальд продолжал, словно не замечал надвигающейся угрозы:

– Подумайте, дорогие, брак – это не просто союз двух сердец. Это союз домов, союз судеб и обязанностей. И я уверен, что все заинтересованы в том, чтобы он был крепким и выгодным для обеих сторон.

Я крепко сжала кулаки, пытаясь найти в себе силы ответить, но слова застыли в горле. Нет, нет, нет, так быть не должно… И если раньше я была уверена не до конца, то сейчас мое сердце сжигала решимость. Неумолимая решимость идти до конца, во что бы то ни стало.

Ладони вновь защипало, но я уже не обращала на это никакого внимания.

На рассвете, когда первые лучи солнца едва коснулись горизонта, а дом еще пребывал в глубоком сне, я уже неподвижно сидела на краешке кровати. В моей комнате царила полумгла, свеча едва освещала аккуратно сложенные вещи рядом – несколько простых платьев, брюки для верховой езды и пара на замену, кожаную сумку, старую книгу с пожелтевшими страницами и небольшой нож, который когда-то подарил мне брат. Все это было тщательно упаковано и готово к отъезду.

Я знала: сегодня – последний раз, когда мои ноги ступят на пол этого дома. Последний раз я почувствую под ногами знакомую шероховатость старинного паркета, последний раз услышу отдаленный скрип ставней, шум просыпающейся усадьбы. Дом, служивший мне кровом и одновременно тюрьмой, сейчас становился прошлым, на которое нельзя было больше оглядываться.

Мое дыхание было ровным. Я нежно провела пальцами по краю подушки, а затем, в последний раз окинув взглядом свою комнату, покинула и ее. Сердце сжалось в ожидании.

Спустя несколько минут я подошла к двери соседней комнаты и осторожно постучала. За стеной послышались приглушенные звуки – брат, видимо, еще спал. Я тихо открыла дверь и прошла внутрь, стараясь не разбудить никого, кроме того, кому доверяла больше всего.

Я тихо подошла к постели Кодруса и тронула его за плечо.

– Кодрус, – прошептала я. – Проснись.

Он вздохнул и открыл глаза, пытаясь понять, что происходит. Я скинула капюшон с головы. Брат бегло осмотрел меня с ног до головы.

– Что случилось? – спросил он, садясь в кровати.

– Я ухожу, – прошептала я. – И я больше не вернусь.

В комнате повисла тишина.

– Ты уверена? – спустя пару минут тихо уточнил Кодрус.

– Больше, чем когда-либо. Я хочу быть свободной.

Брат молча встал и прислушался. Я тоже притихла, стараясь дышать как можно незаметнее.

Приняв какое-то решение, брат кивнул, а затем прошел мимо меня за ширму. Он наспех вытащил кожаные штаны, рубашку, после того как переоделся, зашнуровал надетые наспех сапоги и накинул накидку сотрудника Академии. Его светлые волосы растрепались из косы, но перезаплетать он ее не стал. Голубые глаза Кодруса таинственно поблескивали в полутьме спальни.

– Тогда мы пойдем вместе, – немного погодя произнес он.

Я замерла: комок в горле сжался и распался на тысячи осколков, и я расплакалась.

Утро встретило нас тяжелыми серыми тучами, которые низко нависли над землей. Ночью дождь снова начался и лил до утра, а потому воздух был сырой и прохладный, мелкая морось едва касалась лица. Осталась всего одна неделя до осени, и было непонятно: встречала ли погода перемены с распростертыми объятиями, или же оплакивала мой уход из дома. Из семьи.

Мы тихо пробрались в конюшню и через пару минут вышли из стойла с двумя темными, как ночь, кобылами – Непогодой и Метелицей. Дорога вела нас через влажные поля, где земля была размягчена дождем, а трава прилипала к сапогам.

Не буду юлить, путь выдался извилистым и трудным – покрытые грязью тропы и скользкие камни заставляли лошадей ступать осторожно. Мы то и дело переглядывались.

Дорога тянулась серой, вязкой лентой, змеей извиваясь среди холмов, покрытых пожухлой, прижатой к земле травой. Мелкий дождь не прекращался уже несколько часов, и казалось, будто само небо решило проверить нас на выносливость, уронив на землю тонкую, но бесконечную завесу. Вода стекала по моему капюшону, собираясь на краях мелкими каплями и падала на седло, оставляя темные пятна на теплой коже Метелицы. Лошадь шла уверенно, но недовольно, время от времени всхрапывая и мотая головой. Видимо, она упрекала меня за то, что я потащила ее в путь в такую плохую погоду. Каждое копыто утопало в размякшей земле, с глухим чавканьем вырываясь из грязи. Непогода шагала чуть впереди, и ее грива, спутанная и мокрая, липла к шее.

Кодрус нахохлился под темным плащом и иногда оборачивался, поглядывая на меня с ожиданием. В его взгляде мелькало что-то странное, и я никак не могла разобрать, о чем же он думает. Наверняка отец его по голове не погладит за помощь в побеге.

Но брат не сказал ни слова. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь плеском копыт и шорохом дождя, который стучал по плащам и седлам. Иногда из зарослей сбоку выскакивал заяц, испуганно бросаясь прочь, или на ветке просиживала ворона, провожая нас долгим взглядом. Густой, сырой воздух пах землей и мокрой листвой. Мне нравилась такая погода.

К обеду облака над головой сгустились, и ветер поднимал холодные порывы, играя с развевающимися краями плащей. Я сжимала в руке небольшой мешочек с самыми дорогими вещами, а Кодрус удерживал привязанную в походной мешок одежду.

А к вечеру того же дня мы были на месте.

Там, впереди, сквозь завесу дождя, уже смутно вырисовывались очертания каменных башен, едва различимых на фоне серого неба.

Академия.

Увидев свое новое пристанище впервые, я судорожно ахнула, разинула рот, а после и вовсе остановила Метелицу, разглядывая шпили замка.

Академия магии Базовых и Редких дисциплин вырастала из тумана, словно темный, застывший в камне сон. Высокие башни, вытянутые к небу, казались тонкими и острыми, будто копья, готовые пронзить облака. Их черепичные крыши блестели от дождя, и вода медленно стекала по острым скатам.

Серый камень стен был стар, местами потемневший от вековой влаги, а где-то – почти черный. По стенам, цепко вцепившись в камень, тянулся густой плющ. Его влажные, темно-зеленые листья сплетались в неприхотливые узоры. Я пробежалась взглядом по окнам – готическим, заостренным. Стекло было темным, но там, по другую сторону, горело что-то теплое; некоторые сияли холодным синим светом. Я ощутила, как по спине пробежали мурашки и заерзала в седле.

Над центральной башней развевался темный флаг с серебряным символом – круг, в котором переплетались четыре линии, обозначавшие стихии, и тонкая, почти невидимая пятая. Что она обозначала, я не знала.

Я спрыгнула с лошади, не переставая рассматривать здание. Позади с хмурым выражением лица на Непогоде восседал Кодрус. Он поглядывал то на меня, то на Академию. Проходящие мимо студенты здоровались с ним, с интересом разглядывая меня.

– Мира… – начал было брат, и я развернулась на звук его голоса.

Он поморщился. Мне казалось, что он никак не может подобрать слова. Возможно, не хотел обидеть, а может, и правда не знал, как донести свою мысль. Он вымученно оглядел Академию, затем кивнул кому-то позади меня. Я не стала оборачиваться. Кто-то из студентов подошел и присел в реверансе перед Кодрусом, а затем кивнул и мне. Не зная, как себя повести, я кивнула в ответ. Мне показалось, что впервые я сделала что-то, что должно было принадлежать именно мне.

– Мы еще можем… Если ты хочешь…

Я решительно помотала головой и улыбнулась впервые за последние несколько дней.

– Я уже все решила.