Прах моей истиной пары

Асфальт пахнет озокеритом и горелым маслом.

Я лежу на спине и смотрю в потолок собственной машины. Он какой-то… мятый. И сверху капает. Точно не дождь — дождя не было. Я же помню, что дождя не было?

— Анна Сергеевна! Анна Сергеевна, вы меня слышите?

Голос приходит будто через вату. Знакомый голос. Стас? Да, Стас, мой прораб. Вечно небритый, вечно в жилетке с кучей карманов, из которых торчат карандаши и рулетки.

— Слышу, — хочу сказать я, но из горла вырывается что-то вроде сиплого выдоха.

— Скорая уже едет, держитесь! Не засыпайте!

Зачем кричать? Я не сплю. Я просто… смотрю в потолок. И думаю о том, что сдача объекта послезавтра, а у меня еще не согласованы вентиляционные шахты с третьим этажом. Идиотизм. Я лежу в разбитой машине и думаю о вентиляционных шахтах.

Потом я вспоминаю.

Фура. Слепая полоса на трассе. Я ехала с объекта, усталая, пила холодный кофе из стаканчика и проклинала заказчика, который в последний момент решил передвинуть несущую стену. В зеркале заднего вида — фары. Огромные, яркие, приближающиеся слишком быстро.

Удар.

Дальше — темнота.

А теперь я здесь, смотрю в мятый потолок и чувствую, как что-то теплое растекается по спине. Кровь? Наверное, кровь. Должно быть больно, но странно — я не чувствую боли. Только странную легкость, будто тело стало чужим и больше мне не принадлежит.

— Не засыпайте! — снова кричит Стас.

Я хочу сказать ему, что все в порядке. Что я просто прикрою глаза на минуту. Что…

Сирена. Визг тормозов. Чьи-то руки на моей шее, проверяют пульс. Маска с кислородом. Свет фонарика в глаза.

— Зрачки реагируют — быстро, давайте носилки!

Меня вытаскивают. Я чувствую, как меня куда-то несут. Слышу обрывки фраз: «кровопотеря», «перелом основания черепа», «шансов мало».

Шансов мало.

Странно слышать это о себе. Я всегда была той, у кого все шансы в кулаке. Анна Соболева, архитектор, тридцать два года, ни мужа, ни детей, зато два реализованных объекта и третий на сдаче. Мама говорила: «Аня, ты бы хоть замуж вышла, а то работа-работа». А я отмахивалась. Успею, говорила. Все успею.

Не успела.

— Давление падает!

— Потеря сознания, готовьте дефибриллятор.

Я закрываю глаза. И вдруг чувствую странный покой. Как в тот раз, когда я ныряла в море и смотрела вверх на солнце, пробивающееся сквозь толщу воды. Тихо. Светло. Ничего не надо доказывать.

Последняя мысль: жаль, я так и не построила тот дом. Стеклянный фасад, зеленая крыша, внутри — тишина и свет. Мечта.

А потом — пустота.

Я открываю глаза.

Потолок другой.

Деревянный. Темный, с резными балками, покрытый слоем вековой пыли. В щелях между досками — паутина, и в ней крошечные сухие комочки — останки мух, которые залетели сюда много лет назад и не нашли выхода. Пахнет сыростью, прелым деревом, старым тряпьем и чем-то сладковато-приторным — может быть, ладан, может быть, гниющие цветы, оставленные в углу и забытые.

Я вдыхаю этот воздух — тяжелый, густой, чужой — и понимаю, что мой нос чувствует иначе. Острее. Каждый запах слоится, распадается на составляющие: вот плесень, вот старое дерево, вот воск от свечей, а вот… тело. Мое собственное тело. Немытое, испуганное, пахнущее потом и чем-то металлическим — кровью? Или это просто страх имеет вкус железа?

Я жива?

Я пытаюсь пошевелиться — и не узнаю свое тело. Оно… легче. Слабее. Суставы ноют, будто их долго не разгибали. Руки какие-то чужие, тонкие, с бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую просвечивают голубые нити вен. На запястье — багровый синяк, пальцы оставили след. И еще один на предплечье. Кто-то хватал меня сильно, жестко, с такой силой, что остались отметины.

Я провожу пальцами по синяку — он теплый, болезненный под прикосновением. Свежий. Дня два-три.

Паника накатывает холодной волной, и вместе с ней приходит запах — мой собственный страх. Я не знала, что страх пахнет. Оказывается, пахнет. Чем-то кислым, острым, как уксус, который шипит на сковородке.

Я сажусь на кровати — слишком резко, мир плывет перед глазами. Кровать узкая, жесткая, подо мной соломенный тюфяк, который пахнет полем и мышами. На мне ночная рубашка из грубого льна — на ощупь как наждачная бумага, натерла шею и ключицы до красноты.

Рядом с кроватью — глиняный кувшин с водой. Я хватаю его дрожащими руками, пью жадно, и вода теплая, отдает глиной и затхлостью, но это лучше, чем ничего. Ставлю кувшин обратно — рука дрожит так сильно, что вода плещется через край, темными каплями падает на деревянный пол, впитывается мгновенно, оставляя мокрые пятна.

На стене — тусклый светильник. Масляная лампа? Что-то горит коптящим пламенем, воняет прогорклым жиром. Копоть поднялась к потолку, оставив на дереве черный след, будто кто-то рисовал углем.

Я смотрю на свои руки.

Тонкие. Худые. Кости можно пересчитать под кожей. Ногти обкусаны до мяса, на указательном — заусенец, воспаленный, красный. Мозоли на пальцах — не от работы, от страха? Анастасия… девушка, чье тело я теперь ношу, грызла ногти. Сильно. До крови.

Это не мои руки. Но я чувствую каждую царапину, каждый синяк, каждую косточку.

— Что за черт, — шепчу я. Голос хриплый, тонкий, не мой. Девичий, сорванный то ли от крика, то ли от долгого молчания.

В голове — каша. Обрывки чужих воспоминаний. Они приходят запахами. Вот запах роз и дорогого вина — бал, светские сплетни, унижение. Вот запах конского пота и кожи — дорога, тряска в карете, страх перед тем, куда везут. Вот запах мужского одеколона с нотками можжевельника — и следом ужас, такой сильный, что сердце сжимается.

Лица. Имена. Холодный замок из серого камня. Женщина в темном платье, которая смотрит с презрением, губы поджаты, брови изогнуты. Мужчина в военной форме — высокий, широкоплечий, от одного взгляда на которого в груди леденеет всё.

И одно имя, выжженное в памяти: Кассиан.

— Астерия!

Голос за дверью грубый, нетерпеливый, с хрипотцой. Голос человека, который привык приказывать и не привык получать отказ.

Я вздрагиваю всем телом — рефлекс, не мой. Это тело боится этого голоса.

— Астерия, ты там оклемалась, что ли? Вставай! Приехали за тобой!

Астерия.

Значит, так зовут ту, чье тело я теперь ношу. Не Анастасия. Астерия. Имя как звездный свет — и такая же далекая, холодная судьба.

Я — Анна. Анна Сергеевна Соболева. Архитектор. Мне тридцать два года. Я попала в аварию на трассе М-4. У меня была сдача объекта послезавтра.

Астерия — это не я. Но теперь я — это она.

Дверь сотрясается от удара. Петли скрипят, щеколда дребезжит.

— Я сказал — вставай! Граф велел привести тебя в порядок к его приезду. Не позорь род, девка! И так уж насмотрелись на твою немощь!

Я сползаю с кровати. Ноги ватные, подкашиваются — мышцы атрофированы, будто это тело долго лежало без движения, может, болело, может, голодало. Босые ступни касаются холодного деревянного пола, и холод этот ползет вверх по ногам, по позвоночнику, заставляя зубы стучать.

Я хватаюсь за край стола. Стол шаткий, старый, покрытый слоем пыли и воска. На нем — тусклое зеркальце в деревянной рамке, резной, но дешевой, с заусенцами. Рядом — гребень с тремя сломанными зубцами, огарок свечи в медном подсвечнике, залитый оплывшим воском.

Беру зеркальце.

Смотрю.

Из мутного, поцарапанного стекла на меня смотрит девушка. Лет семнадцати-восемнадцати, не больше. Темные волосы спутаны, висят тусклыми прядями, в них застряла солома от тюфяка. Лицо бледное, почти серое, под глазами синие круги — такие глубокие, будто кто-то вдавил пальцами. Скулы острые, выступают так сильно, что кожа натянута.

Губы тонкие, сухие, потрескавшиеся. На нижней — след прикуса, запекшаяся кровь.

Но глаза…

Глаза мои. Карие, широко посаженные, с золотистыми крапинками вокруг зрачков. Мои глаза. Я узнаю их.

Они смотрят на меня из чужого лица, испуганные, но цепкие. Умные.

Я — здесь. Я жива. Я в чужом теле, в чужом мире, но я — это я.

— Астерия! — дверь снова сотрясается. — Открой, или я выломаю эту хлипкую дверь к чертям! Мне твой отец велел доставить тебя живой или мертвой, так что выбирай, как пойдешь!

В голове проносится чужая паника. Чувство беспомощности, такое сильное, что на глаза наворачиваются слезы. Воспоминание: девушка по имени Астерия, младшая дочь обедневшего графа, которую с детства готовили к тому, что она будет «выгодно продана». Она боялась этого дня. Боялась настолько, что в какой-то момент… просто перестала бороться.

А теперь ее нет.

А я здесь.

Я не знаю, как это работает. Не знаю, почему вселенная выдернула меня из разбитой машины и запихнула в тело перепуганной девчонки. Но я знаю одно: если я сейчас не возьму себя в руки, меня просто сомнут. Как сминали Астерию. Как сминают всех слабых в этом мире.

Я делаю глубокий вдох.

Воздух тяжелый, пахнет плесенью и страхом, но я вдыхаю его полной грудью. Выпрямляю спину. Дрожащими руками поправляю на себе рубашку — грязную, старую, слишком большую для этого худого тела. Запахиваю ворот, приглаживаю волосы ладонями.

Смотрю в зеркало еще раз.

— Ты — Анна, — говорю я своему отражению. Шепотом, чтобы не услышали за дверью. — Анна Сергеевна Соболева. Ты строила объекты, которыми гордится город. Ты выигрывала тендеры у мужиков, которые были вдвое старше и втрое наглее. Ты прошла огонь, воду и медные трубы с недобросовестными подрядчиками. И ты, черт возьми, справишься.

Отражение молчит. Смотрит. В его глазах — страх Астерии и упрямство Анны.

Дверь гремит в третий раз, и я слышу, как трещит дерево — еще один удар, и петли не выдержат.

Я подхожу.

Пальцы дрожат на деревянной задвижке — грубой, неструганой, с занозой, которая впивается в подушечку указательного пальца. Я морщусь, но отодвигаю.

Дверь распахивается, едва не сшибая меня с ног. Я делаю шаг назад, удерживая равновесие.

На пороге стоит мужик — косая сажень в плечах, кожаное снаряжение поверх кольчуги, рожа красная, обветренная, глаза маленькие, злые, заплывшие жиром. От него разит потом, конским навозом, дешевым табаком и перегаром. Запах такой густой, что его можно резать ножом.

За его спиной — коридор с каменными стенами серого известняка. На стенах — факелы, чадящие маслянистым дымом, пахнущим гарью. Пол каменный, холодный, кое-где солома, чтобы не скользить. Еще двое таких же здоровяков стоят по сторонам, опираясь на алебарды.

— Очухалась, — констатирует мужик, окидывая меня взглядом с ног до головы. Оценивает. Как скотину на рынке. — И то хлеб. А то думали, помрешь — граф-то нас со шкурами спустит. Две седмицы лежала, как мертвая. Уж и знахарку водили, и травы поили — ноль толку. А ты, гляди, сама оклемалась.

Две седмицы. Две недели Астерия была между жизнью и смертью. А может, ее уже не было, а тело просто… ждало. Ждало меня.

— Куда… — голос садится, горло дерет. Я прочищаю его, чувствуя, как сухие связки скребут друг о друга. — Куда вы меня везете?

Мужик усмехается. Усмешка недобрая, обнажает редкие, желтые зубы. Пахнет изо рта кислятиной и гнилью.

— А ты не знаешь, что ли? Отбор невест, красавица. Для самого генерала Кассиана Черное Крыло. — Он выплевывает имя, будто камень. — Твой отец, граф-то, уж постарался — протолкнул твою кандидатуру. Все связи использовал, всё, что осталось от былого величия. Так что собирайся, барышня. Судьба твоя решилась. И судьба, скажу я тебе, знатная. Драконья жена — это тебе не по деревням мыкаться.

У меня внутри все леденеет.

Кассиан. Черное Крыло.

Имя вспыхивает в чужой памяти, оставляя за собой шлейф ужаса. Воспоминания Астерии рисуют картины: черный дракон над горящим городом, пламя, пожирающее башни, крики, которых не слышно за ревом. Генерал. Один из сильнейших драконьих лордов. Жестокий. Холодный. Тот, кто сжигал города за неповиновение. Тот, чьей женой мечтает стать каждая знатная девица… и боится одновременно.

Астерия боялась. Я чувствую ее страх в своей груди, будто он мой собственный. Сердце колотится где-то в горле, ладони потеют, в ушах шумит.

Но я — не Астерия.

Я беру этот страх, сжимаю его в кулак и заталкиваю глубоко внутрь. Потом.

— У меня нет выбора? — спрашиваю я.

Голос звучит ровнее, чем я ожидала. В нем нет истерики. Только холодная, спокойная констатация факта.

Мужик удивлен. Это видно по тому, как дергается его бровь. Видимо, ожидал слез, истерики, обморока. Может, молитв. А не спокойного вопроса.

— Выбора? — он хмыкает, но уже не так уверенно. — Какой тебе выбор, девка? Ты — дочь разорившегося графа. А он — генерал Драконьей империи. Сказано — едешь, значит, едешь. Да ты еще и счастлива быть должна. Истинной парой дракона стать — это ж не каждая…

— Истинной парой? — перебиваю я.

В голове всплывает еще одно чужое воспоминание. Легенда, которую Астерии рассказывала нянька. Если дракон встречает женщину, которая идеально подходит ему магически, в небе вспыхивает знак. И эта связь нерушима. Навеки. Ни один дракон не может отвергнуть свою истинную пару. И никто не может эту связь разорвать.

Звучит как романтика.

В памяти Астерии это звучит как приговор. Навеки привязанной к чудовищу.

Мужик уже теряет терпение. Он переминается с ноги на ногу, кольчуга позвякивает, шпоры звенят о камень.

— Одевайся, сказал. Через час выезжаем. Не заставляй нас ждать. Граф уже в столице, ждет-не дождется, когда его кровиночку дракону представят. — Он усмехается снова, и в усмешке этой — откровенное злорадство. — Может, еще спасибо скажешь.

Он отворачивается, делает шаг прочь, и я вижу его широкую спину, обтянутую в кощенную куртку, и лопатки, которыми он, кажется, чувствует мой взгляд.

И за его спиной — небо в узкое окно коридора.

Там, за окном, огромная черная туча закрывает полнеба. Но это не туча. Я присматриваюсь — и сердце пропускает удар.

Крыло.

Огромное, чешуйчатое, черное крыло закрывает небо, медленно проплывая над замком. Чешуя переливается в скудном свете, отливает синим и багровым, будто вороненое масло на воде. Оно такое большое, что заслоняет солнце целиком. И от одного его движения по земле пробегает тень, погружая всё вокруг в сумрак.

Воздух меняется. Становится тяжелым, плотным, будто перед грозой. Пахнет озоном и паленым. И страхом — тем самым кислым, уксусным страхом, который я чувствовала в себе минуту назад. Но теперь он не мой. Он исходит от мужиков. Они тоже боятся.

Дракон.

Он уже здесь.

Я смотрю на это крыло, сжимаю пальцы в кулаки. Ногти впиваются в ладони, занозы на пальцах саднят. Я чувствую, как чужие воспоминания смешиваются с моим собственным ужасом, как в голове бьется паническое: беги, беги, беги.

Но я не бегу.

Я — Анна Соболева. Я строила небоскребы. Я выигрывала войны с бюрократией. Я не умру в этом богом забытом замке, не став чьей-то игрушкой.

Я найду выход.

Крыло скрывается за горизонтом, и в ту же секунду в коридоре раздаются тяжелые, размеренные шаги. Сапоги чеканят шаг по камню, в такт им позвякивают доспехи.

На лестнице появляется мужчина.

Он в черном мундире с серебряными эполетами, на плечи накинут плащ из тяжелой ткани, на груди — знак Драконьей империи. Лицо у него жесткое, с глубокими морщинами у рта, глаза холодные, серые, как зимнее небо. Он смотрит на меня сквозь, будто я пустое место. Будто я не человек, а вещь, которую нужно осмотреть и принять или браковать.

— Эта? — спрашивает он у мужика. Голос низкий, спокойный, лишенный всяких эмоций.

— Эта, ваша милость, — мужик кланяется, сгибается в три погибели. — Астерия, дочь графа Тарновского. Очухалась только что, слава богам.

Мужчина кидает на меня короткий взгляд. Оценивающий. Холодный. Я чувствую на себе этот взгляд, будто ледяную воду вылили.

— Через час чтобы была готова, — говорит он, обращаясь уже к мужикам. — Умыть, одеть, причесать. Генерал не любит ждать. И не любит неряшливости.

Он разворачивается и уходит. Сапоги стучат по камню, удаляясь. Плащ развевается за спиной, как черное крыло.

Я остаюсь стоять в дверях, вцепившись в деревянный косяк. Пальцы белеют от напряжения, заноза впивается глубже, но я не чувствую боли.

В голове бьется единственная мысль, ясная и холодная, как тот серый взгляд:

Я должна отсюда сбежать. И сделать это нужно до того, как меня представят дракону.

Я стою в дверях, сжимая косяк так, что пальцы онемели. Мужики уже пошли выполнять приказ — кто-то тащит бадью с водой, кто-то несет ворох одежды — темно-синего бархата, слишком богатого для этого захолустного замка. От одежды пахнет нафталином и лавандой — чужими запахами, запахами чужой судьбы.

В окно коридора я вижу край неба — серый, низкий, и где-то там, за горизонтом, замирает последний отблеск черного крыла.

Я закрываю глаза

В голове прокручивается план. Не план даже — инстинкт. Я не знаю этого мира, не знаю дорог, не знаю, куда бежать. Но я знаю одно: если я сейчас позволю себя упаковать в этот бархат и повезти к дракону — обратной дороги не будет.

— Девка, ты чего встала? — окликает меня мужик, который здесь видимо за главного. — Иди давай, умывайся. Не ровен час, генерал сам явится, а ты тут как чучело.

Я открываю глаза.

Смотрю на него. На бадью с водой. На темно-синий бархат. На узкое окно, за которым — свобода.

— Иду, — говорю я.

Я иду. Но не к бадье. Не к одежде.

К окну.