Праведник. Ты меня не помнишь

Салман

Пустая квартира подавляла тишиной. В те редкие дни, когда брат Халид заезжал ко мне в гости, он каждый раз повторял:

— Здесь как в склепе.

Но он ошибался. Мой дом не склеп. Им стало совсем другое место. Квартира в центре Москвы, которую я купил для нас с любимой. Мы прожили в ней месяцев семь прежде, чем Ната исчезла. В той квартире до сих пор пахло ее духами, и во всем читалось ее присутствие. Только вот было очевидно, спустя столько лет, было очевидно, что моя любимая больше не вернется. Халид говорил, что я должен избавиться от квартиры и начать наконец-то смотреть в будущее, а не хоронить себя заживо в склепе, где все напоминало о Наташе, или в минималистическом ледяном аду — квартире, куда я переехал год назад.

Я устало опустился на черный диван и сказал:

— Включи ночной свет.

Умная колонка тут же отреагировала, приглушила яркий свет, оставив несколько круглых лампочек, встроенных в потолок. Комната погрузилась в полумрак.

Я откинулся на спинку дивана, потер переносицу и окинул взглядом свой дом… Идеально чистое и абсолютно бездушное пространство. Если бы я сейчас не сидел здесь, то можно было подумать, что в квартире никто не живет.

Встав, я прошел в кухню, выдержанную в черно-серых тонах. В кухню, где я не делал ничего, кроме кофе. Да и тот делала за меня кофемашина. После того, как Наты в моей жизни не стало, я не мог себя заставить самостоятельно сварить чертов кофе. Его мне всегда варила она. А теперь… Теперь моя жизнь вне клиники превратилась в искусственный, роботизированный, безэмоциональный суррогат…

Открыв несколько полок, я наконец-то нашел искомое. Вытащил непочатую бутылку с темно-коричневой жидкостью, взял стакан, куда бросил четыре куска льда — единственное, что было в моем холодильнике, — отвинтил крышку и плеснул жидкость так, чтобы она прикрыла ледяные кубики. Потом вернулся в гостиную, поставил стакан на стеклянный стол и, уперев локти в руки, уставился на него.

Не знаю, как долго я его гипнотизировал, но из задумчивости меня выдернуло какое-то болезненное чувство. Словно кто-то ударил меня кулаком по грудине, заставляя захлебнуться от нехватки кислорода. Я дернулся и тут же быстро втянул ноздрями воздух. Потянулся к стакану, взял его, но не успел донести до губ, как зазвонил сотовый.

Я бросил взгляд на часы на запястье. Почти двенадцать. Кому там еще не спится?

На экране сотового отобразился номер клиники.

— Алло, — сухо ответил я на звонок.

— Салман Асланович, это Евгения Валерьевна Светлова. Извините, что беспокою так поздно, но у нас тут форс-мажор.

Евгения Валерьевна была главврачом и не стала бы звонить по пустякам, учитывая, что я всего три часа назад покинул клинику.

— Что за форс-мажор?

— Тут девочке нужна срочная операция. Серьезная черепно-мозговая травма после аварии.

— Какая девочка? Какая еще авария? — нахмурился я, тут же забыв об усталости.

— Несколько минут назад на перекрестке рядом с нашим медицинским центром грузовик врезался в автобус. Очень много жертв. А пострадавших сразу к нам привезли…

— Что с девочкой, про которую вы сказали? — Я вскочил с дивана и заспешил к двери.

Евгения Валерьевна вкратце, четко, как и положено настоящему профессионалу, изложила суть дела. Я понял, что каждая минута на счету.

—  Пусть готовят операционную. Я уже еду, — сказал я. — Кто там дежурным сегодня?

— Костина…

— Точно… Костина… — молодая женщина-хирург, которую взяли к нам на работу всего неделю назад. — Вызовите Ивашко, — попросил я.

— Ивашко пьян… Я ему уже звонила.

— Тогда…

— Некогда обзванивать врачей, Салман Асланович, я сама буду вам ассистировать, — сказала Евгения Валерьевна и отключилась.

Наверное, чтобы я не возражал. Ладно, пусть ассистирует. Лучше уж она, чем молоденькая дурочка Костина, которая постоянно строит мне глазки.

Я бросил взгляд на нетронутый виски, вспомнил слова Евгении о том, что Ивашко уже пьян. На мгновение мелькнула мысль: нужно было тоже выпит, пока был в ресторане, тогда бы не пришлось никуда ехать. Я усмехнулся, покачав головой. Ты не Ивашко, Салман. Ты и живешь-то, только когда оперируешь или заполняешь отчеты и медицинские карты в своем кабинете.

— Выключи свет и музыку, — крикнул я умной колонке, захлопывая дверь.

Лишь в машине вспомнил, что музыку я уже лет сто не включал. Интересно, робот сообразит или его заклинит?

До больницы я доехал за десять минут — благо, жил всего в двух кварталах от нее, а пробок в этот поздний час уже не было.

В вестибюле царил хаос: шум, крики, плач. Словно мы были не частной клиникой, а обычной районной больницей.

Кивнув Кате, администратору, я прошел за дверь с надписью «Только для медицинского персонала», поднялся на лифте и заспешил к операционной. Здесь меня догнала Евгения Валерьевна и еще раз описала ситуацию. Она явно нервничала, ведь давно не оперировала сама. И сегодня не придется — просто побудет ассистентом.

Затем я оставил все вещи и одежду в раздевалке, где переоделся в хирургический костюм. В предоперационной надел шапочку и маску, а потом тщательно вымыл и высушил руки. Медсестра помогла мне надеть перчатки.

Двери распахнулись, и мир пикающих аппаратов, стерильности и хирургических светильников — мой мир поглотил меня с головой.

Операция длилась более трех часов. У маленькой шестилетней девочки произошла остановка сердца, но мы все же ее откачали и сумели закончить операцию.

Когда я вышел из операционной, переоделся и оказался там, где сидели какие-то люди, наверное, родственники той дюжины пострадавших, которых сегодня доставили к нам, я, опустив голову, чтобы меня, не дай бог, никто не стал останавливать и расспрашивать о чем-то, направился в свой кабинет.

Краем глаза увидел, что на стуле кто-то сидит. А когда приблизился, замер.

Сидевшая с закрытыми глазами женщина, заслышав мои шаги, вскочила и нервно, почти истерически, спросила:

— Доктор, скажите, что с моей дочкой? Как прошла операция?

Я стоял перед ней и не верил своим глазам…

— Наташа? — пробормотал я…

Рената

Все случилось внезапно. Мы спокойно ехали по городу, возвращаясь после насыщенного, полного впечатлений дня. Несмотря на поздний час, дети были активны и горели желанием поделиться эмоциями. Они наперебой рассказывали друг другу о том, что видели сегодня, что им понравилось, что хотят посмотреть завтра…

А потом, буквально за секунду, мир перевернулся. Визг тормозов, дикий крик водителя, оглушающие вопли детей, удар и резко наступившая тишина.

Только позже, когда мне сунули под нос нашатырь сотрудники скорой помощи, я поняла, что тишина вовсе не наступала — просто я отключилась, потеряв сознание. Мир же наоборот взорвался шумом, кровью, переломанными костями, потерянными жизнями…

— Где моя дочка? — озираясь, спросила я и вскочила, пошатываясь.

— Подождите, — сказала медсестра, — я должна вас осмотреть.

— Где моя дочка? Белла? — закричала я. — Белла?

Кто-то успокаивал меня. Я и сама пыталась взять себя в руки, но, видя, что творилось вокруг, это было практически невозможно. Как успокоиться, если я не могла найти свою дочку в этом хаосе?

Покореженный автобус лежал на боку, рядом валялся грузовик с сжатой всмятку кабиной. Кругом крики, плач, стоны…

Красную курточку дочки я заметила как раз в тот момент, когда ее на каталке задвигали в машину скорой помощи.

— Это моя дочь! Моя Белла! — ринулась я туда, расталкивая всех вокруг.

— Вам сюда нельзя, — сказал врач, закрывающий дверь машины.

— Это моя дочь. Что с ней?

Врач отвел глаза, и я поняла, что с Беллой… что с Беллой…

— Что с ней?

— Мы везем ее в клинику, здесь рядом, в двух кварталах, приходите туда, там все врачи подробно расскажут, — сухо бросил он и полез в машину.

— Но она жива? Жива? — завопила я.

— Пока жива, — небрежно ответил он.

Скорая помощь тут же включила сирену и умчалась прочь.

Все, что было в следующие полчаса, я не помнила. Я даже не понимала, что произошло, почему увезли Беллу, почему здесь столько машин скорой помощи. Кто все эти люди вокруг? Почему вон там на земле что-то накрыто белым, а на этом белом расплываются темно-бордовые пятна?

Я не плакала, но меня колотило от шока. Стояла на обочине и пыталась понять, что мне делать дальше, как найти мою Беллу?

Рядом остановилось такси, и я на автопилоте сказала:

— Мне нужно в клинику, здесь неподалеку есть больница. Туда мою дочь увезли.

— Конечно, здесь рядом, — сказал водитель.

Я забралась на заднее сидение. Он включил какую-то задорную музыку и подпевал. Закрыв глаза, я считала про себя до ста, чтобы прийти в себя. Ногтями одной руки впивалась в ладонь другой, чтобы выйти из апатичного состояния, в котором я не понимала того, что творилось вокруг. Ничего не помогало. В голове пульсировала только одна мысль. Только одна мысль, на которой я могла сосредоточиться: надо попасть в больницу, найти Беллу, узнать у врачей, что с ней. Надо… надо…

— Приехали, — сказал водитель, останавливая такси.

Я открыла сумочку.

— Сколько?

— Две тысячи, — сказал он и посмотрел на меня с усмешкой.

Покопавшись в сумке, я нашла пятитысячную купюру, протянула ему.

— У меня сдачи нет, — хмыкнул он. — Если хочешь, по телефону переведи, да?

У меня не было времени ни на перевод, ни на поиск телефона в сумочке, ни на ожидание сдачи.

Я выбежала из машины и влетела в больничный вестибюль. Тут тоже уже царила суета: туда-сюда сновали медсестры и врачи, кто-то где-то плакал.

Я подошла к стойке администратора и спросила:

— Где моя дочь?

Девушка подняла на меня перепуганные глаза.

— Вы из автобуса, что попал в аварию, да?

Я кивнула.

— Где Белла? Что с ней? Девочка в красной курточке? Что с ней? — заваливала я ее вопросами.

— Ой… — Девушка приложила ладошку к губам и посмотрела на меня с жалостью.

— Что с ней? — закричала я.

Кажется, мне стало плохо, потому что каким-то образом я оказалась на стуле в какой-то комнате, а молодая женщина, явно врач, отпаивала меня успокоительным.

— Все будет хорошо с вашей девочкой, вот увидите, — уверяла она. — Сейчас приедет Салман Асланович, это наш лучший нейрохирург, он гений своего дела. Он прооперирует вашу дочку, и обязательно все будет хорошо! Салман Асланович он, знаете, какой? Лучше его врачей нет! Вам повезло, что вы в нашу клинику попали, если, конечно, тут уместно говорить о везении… — без конца говорила она.

Удивительно, но именно ее болтовня привела меня в чувство. Доктор Костина Вероника Игоревна, так ее звали, отругала медсестру, которая напугала меня в вестибюле, а потом без конца утешала всех, кто нуждался в утешении. От нее я узнала, что в наш автобус врезался грузовик, водитель которого погиб на месте. Были жертвы и среди тех, кто ехал в автобусе. Погибла моя коллега Анна Семеновна, учительница истории. Погибли близняшки Дарина и Лейла, мои лучшие ученицы… Погиб Артем, мальчик из класса Анны Семеновны. Многие дети получили тяжелые травмы, как и моя Белла…

— А можно мне подождать около операционной? — спросила я Веронику Игоревну.

— Нет, туда вам нельзя. Но вы подождите возле кабинета Салмана Аслановича. Он после операции сразу пойдет туда. От него и узнаете, как все прошло.

Она была столь добра, что показала мне, где этот кабинет. Я опустилась на стул в коридоре, закрыла лицо руками и стала ждать. В затылке что-то пульсировало и отзывалось болью во всем теле. Виски ломило, и мне было больно даже моргать. Наверное, у меня сотрясение. Но это неважно… Главное — дождаться конца операции и узнать, как же там Белла.

Минуты тянулись бесконечно. Перетекали в часы и превращались в дни, недели, годы… Мне казалось, что я сидела в этом пустом коридоре целые столетия. Может, стоит выйти в вестибюль? Узнать там? Может, уже все давно закончилось? Зачем я сижу тут, одна…

В конце коридора раздались шаги, на которые я сначала не отреагировала, а потом, поняв, что, наверное, пришел тот самый врач, вскочила со стула.

Мужчина, замерший в двух метрах от меня, смотрел так, словно увидел привидение.

— Доктор, скажите, что с моей дочкой? — в отчаянии крикнула я, и голос эхом раскатился по больнице. — Как прошла операция?

Мужчина стоял, уставившись на меня ошарашенно. Стоял так долго, что я уже подумала было, что это не врач, оперировавший Беллу, а кто-то посторонний.

А потом он вдруг изумленно произнес:

— Наташа?

Салман

Сидя перед выключенным монитором рабочего компьютера, я бездумно смотрел в черный экран. Свет я не включал, но за окном горел фонарь, и его скудного освещения хватало, чтобы я видел свое отражение. Контур собственной фигуры. Оболочку… Оболочка… Это все, что от меня осталось.

Я схватился за голову, сжал виски и зарычал от безысходности. Тут же перед глазами встало ее лицо. Испуганное, растерянное, полное переживаний за девочку…

— Доктор, скажите, что с моей дочкой? Как прошла операция? — спросила она нетерпеливо.

А я, не веря своим глазам, пробормотал:

— Наташа?

Она тут же свела брови, и они чуть приподнялись домиком, что выражало растерянность. Господи! Да я знал каждую черточку на этом лице, каждое его выражение, каждый взгляд…

— Вы Салман Асланович? — спросила она. — Мне сказали, что вы оперировали мою дочь, Беллу…

— Дочь?

Наташа смотрела на меня, но одновременно сквозь меня. Она что… Она не узнает меня?

— Да, девочку шести лет… Мне сказали…

— У тебя есть дочь? — сорвалось с моих губ.

— Господи, да скажите уже, как прошла операция? — в отчаянии выдохнула она.

— Операция прошла успешно, но девочка в тяжелом состоянии. Ближайшие сутки будут решающими, — ответил я то, что должен был сказать ей как врач.

Внутри же меня все кричало. Я хотел схватить ее, встряхнуть, заставить посмотреть на меня, а не мимо, потребовать объяснить, почему она тогда исчезла, а теперь… теперь у нее дочь?

— А мне… Мне можно к ней?

— Сейчас нет. Она в реанимации под наблюдением врача. Дежурная медсестра у стойки скажет вам, когда можно будет пройти в палату.

Каждое слово давалось мне с трудом. Она делала вид, что не знает меня, а мне приходилось реагировать так, как должен реагировать врач. Но как же сложно было держать себя в руках!

— Спасибо, — пробормотала она.

Я не выдержал.

— Наташ, я понимаю, сейчас не время, но… — начал я.

— Меня зовут Рената, а не Наташа, — ответила она. — Вы, наверное, меня с кем-то перепутали?

— Я Салман! — зло сказал я. — Ты что, не узнаешь меня?

— Извините… — Она нахмурилась. — Я впервые вас вижу.

Наташа была явно озадачена и даже напугана.

— Я… Я пойду в вестибюль, — пробормотала она, вцепившись обеими руками в сумку. — Еще раз спасибо вам, доктор.

Она заспешила по коридору в сторону холла, а я, ничего не понимая, смотрел ей вслед.

Первой моей мыслью было: она в шоке из-за переживаний за ребенка, поэтому ничего не соображает. Вторая мысль — она притворилась, но ее я тут же отбросил. Я видел по глазам, что она и правда не узнает меня. Наташа… По крайней мере та Наташа, которую я помнил, не умела притворяться. Если бы она играла, я бы наверняка заметил ложь в ее повадках, взгляде, манере говорить. Та Наташа, которую я помнил, только что стояла передо мной, спрашивала о дочери и называла себя Ренатой… Может, я обознался? Может, это не она? Столько лет прошло…

Я рассмеялся. Обознался, как же. Я не мог спутать свою любимую ни с кем. Ни с кем, черт возьми!

Чтобы подтвердить свои мысли, я включил лампу, стоявшую на моем рабочем столе, и открыл нижний ящик. Достал фотографию в обычной деревянной рамке и уставился на девушку, запечатленную на ней. Наташа… Моя Наташа. И только что там, в коридоре, была она. Но почему она называла себя Ренатой? Почему не узнала меня? Может быть, это двойник Наташи? Ведь говорят у каждого человека на земле есть его двойник. Но могут ли быть два человека настолько похожи, если они не близнецы. У Наташи — я это знал наверняка — не было сестры-близняшки. Тогда кто эта женщина? Кто эта Рената?

В дверь постучали, и я дернулся, тут же засунул фоторамку в ящик, словно боялся, что меня застукают на преступлении, и сказал:

— Войдите.

Сердце глухо отбивало свой ритм где-то в горле. Ладони вспотели, а руки тряслись, словно я неделю не просыхал. Я боялся и в то же время надеялся, что это Наташа пришла, чтобы поговорить или спросить про дочь.

Но это была Костина.

— Салман Асланович, — улыбнулась она, — как вы?

— Как я? — уставился я на нее.

— Хотите чаю вам принесу, — ее улыбка стала еще шире. — Все-таки ночная и такая долгая операция. Вы, должно быть, без сил.

— Я и правда без сил, Вероника Игоревна, — сухо отозвался я.

— Такой ужас с этой аварией, правда? Там мать этой девочки, которую вы оперировали, чуть с ума не сошла. Я даже ей успокоительного дала, но она вся на нервах…

— Надо думать.

Я встал, давая понять, что собираюсь уходить.

— А вы документы заполните?

— Я все сделаю завтра, а сейчас мне нужно поспать…

Я не успел договорить, так как дверь распахнулась, и в кабинет заглянула главврач.

— Вероника Игоревна, вот вы где, — недовольно сказала она, переводя взгляд с Костиной на меня. — Вас везде ищут. Там женщина сознание потеряла. Срочно осмотрите ее.

— Иду, — опустив глаза, Костина заспешила на выход.

— Какая женщина? — спросил я, чувствуя, как меня охватывает еще большая тревога.

— Кажется, вы ее дочь только что оперировали.

— Я сам осмотрю ее, — бросил я и рванулся к двери.

— Не нужно. Костина вполне в состоянии справится с обмороком, а вам нужно отдыхать, — попыталась остановить меня главврач.

— Я сам! — отрезал я и заспешил в сторону смотровой.

Это и правда Наташе стало плохо.

— Я думала, от волнения, — сказала медсестра, когда мы с Костиной вошли, — но она не приходит в себя. Может, тоже травму получила?

— Она тоже в автобусе была? — спросил я.

— Да.

— Нужно сделать томографию и…

В этот момент Наташа открыла глаза, моргнула несколько раз и посмотрела на меня. Я не видел ни проблеска узнавания в ее взгляде. Если до этого я еще мог предположить, что она стала искусной актрисой и делала вид, что не знает меня, то теперь понимал — Наташа не помнит меня. Хотел бы я знать почему!

Рената

Я стояла у окна и смотрела, как небо окрашивается в оранжевый — занимался рассвет.

После того, как я потеряла сознание, врачи заставили меня пройти обследование.

— Я уверен, что все нормально, но завтра вам сделают компьютерную томографию, — сказал доктор, когда закончил осмотр.

Он смотрел на меня внимательно и с таким глубоким разочарованием, что не понять выражения его взгляда было невозможно. Салман Асланович Чинхоев. Тот самый, который делал операцию Белле. Чем он разочарован? Мной? Тем, что я сама не пострадала, а дочку не уберегла?

Потом я вспомнила, как там, в коридоре, он назвал меня чужим именем… Наверное, я похожа на какую-то его давнюю знакомую, с которой он меня спутал. Может, разочарован тем, что ошибся… А может, просто устал. Разве шутка проводить сложную многочасовую операцию посреди ночи?

Отчего-то взгляд этого врача вызвал во мне тревогу, но я не стала на ней зацикливаться, потому что в голове набатом била другая мысль: Белла в критическом состоянии.

— Я хочу к своей дочке, — прошептала я, когда осталась вдвоем с медсестрой.

— Сейчас вас к ней не пустят. У нас хоть и частная клиника, но правила строгие, — сказала она. — Пойдемте, я провожу вас в палату, где вы сможете отдохнуть…

— Но я не хочу отдыхать, — перебила я ее. — Мне нужно к Белле.

— Я провожу вас в палату, где вы поспите и куда переведут вашу дочь, как только ее жизнь будет вне опасности, — настойчиво сказала медсестра.

Сопротивляться или рваться в реанимацию не имело смысла, поэтому я послушна направилась за медсестрой. Только сейчас смысл ее слов дошел до меня.

— Вы сказали, это частная клиника? — спросила я.

— Да, одна из лучших в России.

— Значит… Значит, операция моей дочери… Мне нужно будет заплатить?

— Нет, — ответила она. — Мы приняли всех пострадавших после аварии, потому что были ближайшей больницей к месту происшествия. Никто не заставит вас платить за экстренную медицинскую помощь. А что касается дальнейшего лечения вашей дочерь, вам нужно будет завтра поговорить с заведующим.

— Хорошо, — кивнула я.

Я понимала, что завтра мне нужно будет ехать в какую-то государственную больницу и договариваться, чтобы Беллу перевели туда, когда это будет возможно в ее состоянии. Я прекрасно понимала, сколько может обойтись лечение в таком заведении. Денег у меня не было… Как и знакомых в Москве. Мы с Беллой всю жизнь прожили в Казани и впервые приехали в столицу два дня назад. Школа, где я преподавала русский язык, организовала тур. Меня как классного руководителя обязали поехать, и я, конечно же, взяла с собой дочку, хоть Белла еще не была школьницей. Мы так ждали этого маленького путешествия, запланированного на зимние каникулы. Так мечтали о нем!

Господи! Хоть бы с дочкой все обошлось. Я прижалась лбом к холодному стеклу, потом отошла от окна и легла на кровать, уставившись в потолок. Тут же вспомнилось, как я вот так же очнулась, лежа на больничной кровати. Это было пять лет назад. Тогда тоже произошла авария. Еще одна авария в нашей с Беллой жизни. Годовалая дочка тогда не пострадала, а вот я получила сильную черепно-мозговую травму, из-за которой потеряла память. Боже! Я тогда проснулась и вообще ничего не понимала: кто я, где я, как оказалась в больнице. Не помнила я ни своего имени, ни того, что у меня была дочь. И мужа не помнила, который погиб в той аварии… Мне принесли документы: паспорт, какие-то бумаги, которые нашли в моей сумке, семейное фото, на котором была я, незнакомый мужчина и крошечная девочка на его руках.

Когда ко мне принесли Беллу, я не узнала ее. Я ничего не почувствовала. Не понимала, что я — это я, а Белла — моя дочь. Девочка тянула ко мне ручки, называла мамой, а я в ужасе смотрела на нее, абсолютно не узнавая. Впрочем, я и себя не узнавала, когда смотрела в зеркало. С интересом разглядывала свое красивое лицо, казавшееся мне совершенно чужим, потом опускала глаза и вглядывалась в обручальное кольцо на пальце, смотрела на фотографию мужа, которого не помнила.

В больнице меня продержали несколько недель, а потом объяснили, что у меня диссоциативная фуга: мол, из-за стресса я «решила» забыть свою личность, сменила место жительства и решила начать новую жизнь в новом месте, поэтому все вокруг мне казалось незнакомым. В совокупности с черепно-мозговой травмой, полученной при аварии, моя амнезия лишь ухудшилась. Врачи говорили, что через пару недель или месяцев моя память вернется сама собой, особенно если я поеду туда, где жила до аварии — домой. Проблема была в том, что я не помнила, где был мой дом. Судя по дате регистрации в паспорте, я вместе с семьей приехала в Казань всего две недели назад…

С тех пор прошло пять с небольшим лет. Память ко мне не вернулась, но я научилась жить по-новому. Узнавала себя и свой характер, знакомилась с дочкой и безоговорочно влюбилась в мое маленькое сокровище. Только благодаря Белле я выжила и не сошла с ума от понимания, что вместо прошлого у меня огромная черная дыра. Только благодаря моему ангелочку!

А теперь… Теперь ее жизнь висела на волоске. Моя девочка могла умереть.

Закрыв глаза, я сжалась в комок и расплакалась. И плакала до тех пор, пока силы меня не покинули, и я наконец-то забылась сном.

Салман

Пошевелившись, я попытался лечь поудобнее, но тут же скривился от боли в шее. Все тело затекло и ныло, будто меня без конца били всю ночь напролет. Открыв глаза, я понял, что уже утро. За дверью раздавались суетливые шаги, приглушенные разговоры и все те звуки, что сопровождали больничную жизнь.

Спустив ноги с дивана, я сел, уперев взгляд в пол. Потер рукой шею, пытаясь размять одеревеневшие мышцы. Сколько раз зарекался не спать на диване собственного кабинета! Но ночью я был не в состоянии возвращаться домой.

Вспышкой в голове замигала тревожная мысль — Наташа! С мыслями о ней я просыпался каждое утро, не было ни дня, чтобы я не думал о ней. Не всегда осознанно, но она, моя любимая женщина, жила в моей голове, даже когда я не думал о ней. Но сегодня… Сегодня все было по-другому, ведь она была здесь, за всеми этими коридорами и стенами. И пусть она меня не помнила, главное — она здесь!

Я провел руками по лицу, ощущая жесткость щетины, потер виски, пытаясь прогнать остатки сна и ту давящую тяжесть, что поселилась в теле после трудной ночи. Поднявшись, я потянулся и прошел в ванную комнату, что имелась в моем кабинете. Здесь был полноценный душ и шкаф с запасной одеждой. Еще бы кровать сюда, и можно жить на работе!

Я долго стоял под струями едва теплой воды, которой хотел взбодриться. Переключал лейку душа на более мощный напор струи, чтобы она била и колола, заставляя меня прийти наконец-то в себя. Внутри меня разгорался пожар. Тот самый, который был так свойственен всем Чинхоевым. Какими разными мы бы ни были, но кое-что нас все же объединяло: все мы были нетерпеливы, горячи, эмоциональны до одури. И пусть я или Заур умели прятать эмоции за маской профессионализма, но внутри все полыхало.

Я переоделся во все чистое, швырнул вчерашнюю одежду в пакет — заберу, когда поеду домой. Вышел из кабинета и направился к кофейному автомату в конце коридора. Каждый мой шаг отзывался в голове эхом: Наташа. Наташа. Наташа.

Не Рената. Как бы она себя ни называла теперь, она все равно Наташа. Моя Наташа. И плевать, что она меня не помнила и не узнавала, плевать, что у нее дочь и наверняка есть муж. Плевать, даже если она меня никогда не любила. Я-то любил. Любил тогда и никогда не переставал, а значит, она моя Наташа.

Пока я торопливыми глотками пил эспрессо, вспоминал ее смех и то, как она говорила: «Я могла бы сказать простое «я тебя люблю», но это не выразит всего того, что я чувствую. Я тобой дышу, Салман».

— Черт, — прорычал я, сминая стаканчик.

Не надо думать о прошлом. Не надо. Не надо. Не надо!

— Доброе утро, Салман Асланович, — поприветствовал меня коллега, доктор Кторов.

— Доброе, — кивнул я.

— Уже приехали?

— Не уезжал, ночью проводил операцию.

Мы вместе двинулись в сторону отделения интенсивной терапии.

— Да, слышал про аварию и что мы приютили всех нуждающихся, — хмыкнул он.

— Мы приняли больных, а не приютили нуждающихся, — скривился я от его слов. — Увидимся.

Разговаривать с ним дальше мне не хотелось. Кторов в чем-то был прав — наша клиника не занималась благотворительностью, но мы ведь врачи и обязаны помогать всем. Впрочем, Кторов явно будет не единственным, кто считает, что мы зря приняли столько пациентов.

Белла, дочка Наташи, была в палате интенсивной терапии, куда ее перевели из реанимации. Состояние девочки стабилизировалось к этому часу, но она по-прежнему не могла самостоятельно дышать и находилась под действием сильнодействующих препаратов.

Я прошел в палату, переговорил с дежурившей здесь медсестрой, проверил показатели аппаратов, а потом долго стоял возле девочки, всматриваясь в ее лицо. Ей, кажется, лет шесть, а Наташа исчезла из моей жизни почти семь лет назад…

От пришедшей в голову мысли меня прошиб холодный пот. Надо посмотреть карту девочки, узнать точную дату ее рождения, ведь она могла бы быть и моей… Господи, я ни черта не понимал! Что происходит сейчас? Что произошло тогда?

Выйдя из палаты, я собирался направиться в другую, в ту, что выделили Наташе, но увидел, что она стоит возле стекла и смотрит на дочь.

— Белле лучше, — сказал я, подходя ближе. Голос был спокоен, профессионально ровен, но внутри все дрожало. — Она в стабильном состоянии. Но еще несколько дней она останется под медикаментозным сном. Это нужно, чтобы она быстрее восстановилась.

— С ней все будет в порядке? — Наташа даже не повернула ко мне головы, не одарила взглядом, и меня скрутило от охватывающего мое нутро отчаяния.

— Да, все будет хорошо.

Она кивнула, не отрывая взгляда от дочери. Губы чуть дрожали.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что вы ее спасли.

Наташа смотрела на дочь, а я смотрел на нее. Пытался найти в ее фигуре, в ее профиле что-то чуждое, пытался доказать самому себе, что ошибся и что это не она, но знал: я обманываю себя. Это моя Наташа, и она меня не помнит. Твою мать! Не помнит! Мне хотелось развернуть ее к себе, схватить за плечи и встряхнуть. Хотелось крикнуть: «Почему ты не помнишь меня? Кто заставил тебя забыть, что я существую? Почему ты бросила меня тогда?» Одновременно с этим хотел тихо взять ее за руку, прижать ее ладонь к своей щеке, хотел обнять так, чтобы она услышала биение моего сердца, которое умерло без нее семь лет назад, но теперь, кажется, снова ожило.

Я ничего не сделал. Промолчал, но остался стоять рядом. Ведь я не просто Салман, а врач. А врач не имеет права позволять себе слабости.

— Скажите, — нарушил я тишину, — вы заполнили данные на себя и на ребенка? Нам нужно внести их в медицинскую карту.

— Да, — кивнула Наташа. — Я все сделала вчера, сразу после операции. Медсестра помогла.

— Хорошо, — сказал он. — Я проверю.

Она помолчала, потом тихо спросила, наконец-то посмотрев на меня:

— Вы не знаете, куда нас могут перевести?

Я нахмурился.

— Перевести?

— Да, — кивнула Наташа, и в голосе появилась тревога. — У меня нет средств лечить ребенка в вашей клинике. Я знаю, что экстренная помощь бесплатная, но дальше... Я понимаю, что придется перевозить Беллу в государственную больницу, как только ее можно будет транспортировать.

Я взглянул в ее полные страха глаза и впервые со вчерашней ночи увидел не только женщину, которую любил, но и мать, которая боится потерять дочь, потому что у них не было денег на лечение в дорогой клинике. Чтоб его!

— А ваш муж? — невпопад спросил я. — Он приедет?

Она покачала головой.

— Нет. У меня нет мужа. Он погиб… тоже попал в аварию… пять лет назад.

— А вы сами? — тихо спросил я. — Вы тоже были в той аварии?

Наташа кивнула.

— Я получила серьезную травму. Долго была в коме и, как следствие, страдаю амнезией… Когда очнулась, мужа уже не было. А вот Белла… тогда ей был всего год, но на ней даже царапины не было. Удивительно, правда? — Она вздохнула. — Зато теперь…

Я нахмурился. Меня одолевали противоречивые чувства. С одной стороны, я испытал облегчение, узнав, что у Наташи нет мужа. С другой стороны, я все больше запутывался и перестал вообще что-либо понимать.

— Ваша Белла обязательно поправится, вот увидите, — сказал я.

Из-за угла показалась медсестра, быстрым шагом направлявшаяся к нам.

— Рената Касимова? Вам нужно пройти компьютерную томографию. Пройдемте со мной.

— Со мной все в порядке, — отказалась Наташа. — Я сделаю КТ в обычной больнице, когда переведусь, если в этом будем необходимость.

— Но…

— Я не смогу оплатить дорогостоящие обследования, — решительно сказала Наташа, — так что не буду делать никакие КТ. Мне надо дочь поднять на ноги!

— Это бесплатное обследование, — сказал я. — Так что идите за медсестрой, будьте умницей.

Медсестра хотела возразить, раскрыв рот от удивления, но я остановил ее.

— Я разберусь, — процедил я сквозь зубы.

— Со мной все в порядке, — попыталась возразить Наташа снова.

— Не глупите. Вам нужно сделать КТ, чтобы убедиться, что нет никаких серьезных травм головы. В конце концов, подумайте о дочери. Вы нужны ей здоровой.

Наташа нахмурилась, прикусила губу и, сдавшись, пошла вслед за медсестрой.

Деньги… Деньги… Деньги… Весь мир на них помешался. Как и мои братья, и мой отец…

Нет уж! Я не допущу, чтобы дочку Наташи перевели в государственную клинику. Она останется здесь. Я не собираюсь терять Наташу снова, пока не выясню, что же с ней произошло!

Салман

Солнечный луч переместился с подоконника прямо на экран моего компьютера, в который я вот уже несколько минут пялился, не моргая. Потерев переносицу, я приподнялся на стуле и опустил жалюзи. Вернулся на прежнее место и, сложив пальцы обеих рук в замок, уперся в них подбородком. Еще раз пробежался глазами по данным на мониторе. Две медицинские карты. Две жизни. Рената Ахметовна Касимова. Дата рождения, имя, отчество, фамилия — все это здесь было. И все это было похоже на правду, кроме того факта, что лицо Ренаты Касимовой было лицом моей Наташи. А вот здесь данные моей шестилетней пациентки. Белла Зуфаровна Касимова. Дата рождения…

Я закрыл глаза, слыша оглушительное биение собственного сердца. Оно все колотилось и колотилось, и мне стало нестерпимо больно.

Когда я наливал себе воды из кулера, стоявшего в углу моего кабинета, руки дрожали так, словно я был запойным алкоголиком, который никак не мог прийти в себя.

Бросив бумажный стаканчик в урну, я выдвинул ящик стола и вытащил оттуда записную книжку. Она сама открылась на последней записи. Сначала я вынул маленький белый листок. Последние слова Наташи ко мне: «Ты мне никогда не был нужен. Не ищи меня». Я нашел ее через неделю после того, как…

Я бросил взгляд на надпись в блокноте. Двадцать восьмое апреля две тысячи семнадцатого года. Дата нашей с Наташей несостоявшейся свадьбы. А ниже была другая — двадцать второе апреля того же года. День, когда она исчезла из моей жизни. Я знал эти даты наизусть. Они кровавым отпечатком были выгравированы на моем сердце. Записную книжку я открыл лишь для того, чтобы убедиться, что память меня не подводит… Перевел взгляд на монитор. День рождения Беллы — седьмого января две тысячи восемнадцатого года. Так у нее вчера был день рождения. Девочка ведь и правда вчера родилась во второй раз: сложная операция, остановка сердца, первый вдох новой жизни… Да я костьми лягу, чтобы она встала на ноги! Ведь выходит, что она моя дочь. Моя дочь, черт возьми! Потому что если отмотать от дня ее рождения назад на девять месяцев… Мы еще были с Наташей вместе, счастливые, готовились к свадьбе. Ты никогда не был мне нужен. Не ищи меня… А может, Белла и есть причина исчезновения моей любимой? Может быть, у Наташи был любовник, от которого она и забеременела? Поверить в это было сложно, практически невозможно, но как еще я мог объяснить себе ее исчезновение? И как объяснить то, что теперь она снова появилась в моей жизни с ребенком на руках, который по всем подсчетам мог быть моим ребенком.

— Ну это уж я смогу выяснить, — пробормотал я. — Обязательно выясню.

Еще и эта чертова амнезия. Можно, конечно, было притвориться. Если бы Наташа не хотела признаваться передо мной, что она — это она, то вполне могла бы сделать вид, что она меня не помнит. Но это притворство было бы раскрыто, как только я бы увидел ее документы. Вот они передо мной. Здесь и ее новое имя, и дата рождения, и номер паспорта, и город Казань в качестве места жительства. Абсолютно другой человек. Другая личность… Она говорила, что попала в аварию, в которой получила травму головы. Амнезия… Да не бывает таких амнезий, когда человек становится совершенно другим. Тем более это было много лет назад. За прошедшие после аварии годы Наташа обязательно вспомнила бы хоть что-то.

В голове вдруг всплыл голос отца, и я даже вздрогнул — настолько реальным он казался, словно это не воспоминания, а как будто он здесь, со мной, сидит в кресле напротив, как сидел тогда, и говорит…

— Я не против, чтобы ты занимался медициной, — сказал отец, постукивая пальцами по колену. — Но зачем тебе возиться в чужих мозгах в буквальном смысле? Почему бы не пойти дальше?

Я тогда только начал интернатуру. Был полон идеализма, верил, что могу спасти весь мир одной операцией.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, не отрываясь от своего телефона, где Наташа писала, что едет в гости к своей подруге.

Отец усмехнулся и пристально посмотрел на меня.

— Стань ученым. Я знаю одно место, где бы ты очень пригодился. Есть ряд выдающихся ученых… они занимаются разработкой специальных препаратов. Препаратов, которые влияют на человека так, как нужно им.

Я рассмеялся, подумав, что отец издевается надо мной.

— Какие еще препараты? Роботов, что ли, делают?

— Ты только представь, — сказал отец. — Вот, допустим, преступник или какой-нибудь отщепенец. Зачем сажать его в тюрьму и кормить за государственный счет, если можно дать ему пилюлю, после которой он забудет себя прежнего, а врачи внушат ему совсем другую личность, сделают из него другого человека.

Нахмурившись, я удивленно уставился на отца.

— Ты ведь знаешь, что таких препаратов нет.

— Пока нет, но над этим трудятся ученые. И ты мог бы внести свою лепту. Ты ведь нейрохирург. Ты знаешь, где находится память, понимаешь, как работает мозг. Почему бы не использовать эти знания… по-настоящему?

Я посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Ерунда, — сказал я. — Мне не интересно изучать гипотетические возможности влияния каких-то там несуществующих препаратов. Я лучше буду помогать людям здесь и сейчас. Оперировать. Спасать. А не играть в Бога.

Отец презрительно поморщился.

— Очень зря, очень зря, Салман. Ты слишком мягкотелый и слишком наивный. Когда-нибудь ты пожалеешь, что сегодня посмеялся надо мной.

— А ты дай мне свою волшебную пилюлю и перепрограммируй меня на нового Салмана, — съязвил я. — Представляю, как бы обрадовался, если бы такое и правда было возможно. Вместо неугодных тебе сыновей, ты слепил бы нового Заура, Ильяса, Халида…

Перезвон, возвестивший о новом входящем сообщении, прервал меня. Я посмотрел в телефон и увидел селфи от Наташи, на котором она кокетливо строила мне глазки.

— Новая девушка? — сразу догадался отец.

— Единственная, — ответил я.

Тогда я ушел уверенный: отец настолько ополоумел от денег и власти, что и правда возомнил себя Всевышним, который будет делать из людей биороботов…

Но теперь. Я снова посмотрел в монитор компьютера и почувствовал, как по позвоночнику скатились капельки пота: а что, если тогда он говорил серьезно. Говорил не о чем-то желанном и предполагаемом в далеком будущем, а о чем-то, что уже существовало…

Я схватил телефон. Нужно было позвонить Зауру. Если кто и знал о всех тайных делах отца, то это старший брат. Но звонка я сделать не успел: раздался стук в дверь.

— Салман Асланович, вас вызывает Семенов, — сказала медсестра. — Он собрал совещание.

— Иду, — кивнул я и поднялся.

Разговор с Зауром подождет. Пока нужно решить насущные вопросы.

Салман

Я шел по коридору, и с каждым шагом внутри меня нарастала уверенность. Я уже знал, как я буду действовать и что делать. Будучи врачом, я умел раскладывать все по полочкам, выделять симптомы и их причины, находить правильные методы лечения. Моя жизнь в последние годы превратилась в комок спутанных ниток, и пришла пора их распутать. Я понимал, с чего начну и чем продолжу. Осталось лишь преодолеть несколько препятствий.

Дверь кабинета директора клиники Семенова была приоткрыта. Я небрежно стукнул по ней и сразу же вошел. Здесь уже был сам директор, сидевший во главе большого стола. Также присутствовала главврач Светина и еще несколько врачей из разных отделений.

— А, Салман Асланович, — бросил Семенов. — Проходите и начнем.

— Без Кондратенко? — спросил я.

Кондратенко был собственником нашей клиники и всегда присутствовал на всех важных совещаниях.

— Нет, — ответил Семенов, — он не приедет, но я уже ввел его в курс наших дел и буду говорить от его лица.

Я закрыл дверь и сел на крайний к выходу стул. Сжал пальцы в замок, положив руки перед собой.

— Евгения Валерьевна, — кивнул Семенов главврачу, призывая начать.

— Почти всех пациентов после аварии перевели в государственные учреждения, — отчиталась она. — Никаких проблем не возникло. У нас осталось два ребенка, — она заглянула в бумаги, а я поморщился: Светина будто нарочно не хотела запоминать имена пациентов, которые здесь, как она была уверена, всего лишь на пару дней. — Итак, у нас остались Белла Касимова и Саша Верещагина. Обе девочки в тяжелом состоянии, но Касимова более стабильна. Думаю, завтра-послезавтра мы сможем ее отправить в Склиф. С Верещагиной пока рано о чем-то говорить, но, как только состояние стабилизируется, тоже будем переводить…

— Я предлагаю перевести обеих девочек сегодня, — перебил ее Семенов.

Я молчал до сих пор, но здесь не выдержал.

— Вы предлагаете транспортировать детей в нестабильном состоянии?

— Клиника и так понесла серьезные финансовые затраты. Мы, вернее вы, Салман Асланович, провели для Касимовой дорогостоящую операцию, за которую ее мать заплатить не сможет. Вы сами знаете, сколько стоит день пребывания в нашем стационаре, а родители этих детей не способны заплатить, поэтому…

— Так мы что, не можем позволить себе вылечить двух детей здесь? — Голос был ровным, но с металлическим оттенком, который так был свойственен отцу.

— Это не вопрос возможности, — холодно ответил Семенов. — Это вопрос политики. Мы частная клиника, а не благотворительный фонд. Мы уже сделали больше, чем должны были.

— По-вашему, мы должны были не принимать их? — Я не повышал голос, но он звенел возмущением. — Наша больница была ближайшей к месту аварии. Было бы странно, если бы скорые повезли детей на другой конец Москвы.

— Салман Асланович прав, — поддержал меня заведующий терапевтическим отделением, — мы могли бы…

— Мы приняли экстренных пациентов, — перебил его Семенов. — Это наш долг. Но лечить бесплатно — это уже благотворительность. А она не входит в бизнес-модель нашего учреждения. Как я уже сказал ранее, я выступаю не только от своего лица, но и от лица нашего учредителя. Вы не согласны с решением руководства, Салман Асланович?

— Не согласен, — твердо сказал я. — Чтобы перевести этих двух детей в тот же Склиф, придется заказывать спецтранспорт, это тоже влетит в копеечку.

— Уж лучше оплатить расходы на спецтранспорт, чем оплачивать из бюджета клиники недели пребывания этих детей здесь, — возразила Светина. — Вы же это должны понимать, как никак ваша семья владеет огромным бизнесом, Салман Асланович. Вы разве не знаете, как вести дела?

— Я врач, а не бизнесмен. — Я смерил ее взглядом, в которым она наверняка прочитала презрение, но мне было плевать, что это ее обидит или оскорбит.

— Тогда предоставьте заниматься финансовыми вопросами тем, кто в этом понимает, — сказал директор. — Евгения Валерьевна, попрошу вас связаться с администрацией НИИ скорой помощи и организовать перевозку детей к ним…

— Хорошо, — кивнула она.

— Нет, — сказал я.

— Что «нет»? — нахмурился Семенов.

— По крайней мере Касимову мы оставим здесь. — Я посмотрел ему прямо в глаза и увидел, что директор клиники еле сдерживается, чтобы не заорать и не поставить меня на место. Но Светина права — я из семьи Чинхоевых, и поставить нас на место — миссия неподвластная каким-то крючкотворам.

Боковым зрением я видел, что все остальные уставились на меня в ожидании, чем же закончится мой выпад.

— За чей счет она останется здесь? — спросил Семенов.

Я пожал плечами.

— Если наша клиника столь бедна, то я сам оплачу лечение Беллы Касимовой здесь.

На лице Семенова расплылось удивление и непонимание.

— Вы?

— Да, я.

— Но почему вы хотите это сделать?

— У Салмана Аслановича личный интерес к матери девочки, — усмехнулась Светина.

Я даже взглядом ее не удостоил, но сказал:

— Что касается девочки, я хочу наблюдать ее, раз я делал операцию. И, как я уже сказал, считаю, что ее нельзя перевозить. А что же касается ее матери, мой интерес чисто профессиональный. У Ренаты Касимовой многолетняя амнезия необычной формы. Я никогда такого не видел и хотел бы заняться исследованиями.

Светина бросила на меня взгляд, в котором читалось: «Да ладно тебе, Салман, мы всё поняли».

— И когда же вы успели узнать про ее амнезию? — протянула она.

— У меня было достаточно времени, — бесстрастно ответил я.

— Если это соответствует сфере ваших научных интересов, — сказал Семенов, — я не против. Но расходы на вас.

— Без проблем, — ответил я.

— Что ж, Евгения Валерьевна, тогда договаривайтесь со Склифом по поводу второго ребенка, — сказал Семенов вставая.

Внезапно дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет влетела встревоженная медсестра:

— У ребенка остановка сердца!

Не помня себя, я вскочил и бросился по коридору в сторону реанимационного отделения. Перед глазами все плыло от охватившего меня ужаса.

Рената

В палата интенсивной терапии, куда перевели Беллу, было тихо, как будто весь мир за ее стеклянными стенами замер, боясь нарушить хрупкое равновесие, которое колебалась на чашах весов: на одной — жизнь, на другой — смерть. Только размеренное, но такое тревожное пиканье аппаратов напоминало о том, что время движется, давая моей девочке новую секунду, минуту, час жизни… Каждый вздох Беллы, пусть и не самостоятельный, — это маленькая победа над безликой бездной, в которую мы обе чуть не провалились.

Я сидела на жестком белом стуле у кровати, прижав ладони к коленям, чтобы они не дрожали, и смотрела на дочку, как будто одним только взглядом могла вернуть ее к жизни, вернуть ей здоровье, словно любовь была сильнее и чудодейственнее всех сильнодействующих препаратов вместе взятых.

Белла выглядела такой маленькой под белым одеялом, такой бледной, такой беззащитной, что у меня сжималось сердце от безысходности и невозможности хоть как-то помочь. Воздух в палате был пропитан запахом антисептика и каких-то других лекарств.

Меня потряхивало то ли от холода, то ли от эмоций, а может, от всего сразу. Это чувство мне было хорошо знакомо: страх перед больницами и врачами, который я до сих пор испытывала еще с того раза, как впервые очнулась после аварии и поняла, что не знаю, кто я. Тогда меня охватила паника и до сих пор охватывала каждый раз, когда ко мне кто-то приближался со шприцом или пилюлями. Я научилась с этим страхом бороться и держать его внутри, но иногда не могла совладать с ним, как произошло сегодня утром, когда меня повели делать КТ. Сначала все было нормально, а потом меня начало колотить так, словно положили в ванну, наполненную льдом. Медсестра, правда, оказалась опытной и отвлекла меня от пожирающих панических мыслей.

— Вы боитесь больниц и врачей? — спросила она.

Я кивнула.

— Сама не знаю почему, — призналась я.

— Бывает, — улыбнулась она ободряюще и начала рассказывать какую-то историю.

Когда меня выписали из больницы тогда, много лет назад, я испытала настоящее облегчение. Хоть врачи не смогли мне помочь или дать утешительных прогнозов насчет того, вернется ли ко мне память, мне было все равно. Они говорили, что мне нужно проходить обследования, нужно поработать с психологом и психиатром, это поспособствовало бы лечению амнезии, но я так и не смогла заставить себя проходить одно обследование за другим. Переступать порог больницы, сдавать кровь, проходить разного рода лечебные терапии для меня казалось невыносимым.

И вот через пять лет я снова здесь. Только теперь мне нельзя просто отправиться домой и сделать вид, что все хорошо, потому что дело касалось Беллы. А ради дочки, ради ее выздоровления я сделаю все…

Когда мне принесли годовалую Беллу после аварии, я посмотрела на нее озадаченно и удивленно. Я не чувствовала ничего. Ни боли, ни страха, ни любви. Я смотрела на нее, как на любого другого постороннего человека. Мне просто сказали: «Это ваша дочь, Рената». И я приняла это как данность. Моя дочь Белла, а я Рената. А муж… он погиб, так мне сказали. Но я ничего не помнила: ни аварии, ни как носила под сердцем, а потом рожала дочку, ни каким был ее отец. Я и себя не помнила. Мне пришлось долго привыкать к новой жизни. К жизни, где все, что было до аварии, осталось огромным белым пятном. Пришлось учиться принимать себя, откликаться на имя, которого я не знала, заботиться и полюбить Беллу.

А теперь… Теперь все было по-другому. Я знала каждую черточку ее лица. Знала все ее улыбки, взгляды, ужимки и детские словечки. Знала выражение ее лица, когда она злилась или когда была счастлива.

— Моя девочка, — прошептала я, осторожно коснувшись ее руки. — Мама рядом и отдаст всю себя, лишь бы ты поправилась.

Где-то за пределами палаты раздавался шум и голоса. Сквозь стеклянную дверь я видела пробежавших мимо докторов и медсестер. Они спешили в реанимацию.

Я вскочила, прильнула к стеклу, пытаясь понять, что происходит. Медсестры закрыли жалюзи другой палаты, и все стихло, оставив меня одну с моим страхом.

Я вернулась к дочке и снова опустилась на стул. Знала, что еще чуть-чуть, и меня попросят уйти. В интенсивной терапии не положено постоянно оставаться с больным…

Через несколько минут дверь открылась. Я обернулась и увидела Салмана Аслановича. Он выглядел уставшим, волосы были растрепаны, рубашка — помята. В глубине его глаз затаилась тревога и что-то еще, чего я уловить никак не могла.

— Что-то случилось? — спросила я, и голос предательски дрогнул.

Он посмотрел на меня с сожалением, в котором, однако, читалось облегчение.

— У Саши Верещагиной была остановка сердца, — сказал он тихо.

Я замерла.

— И как… она? — прошептала я, но по его глазам все поняла.

— Ее не удалось спасти, — раздался его отстраненный голос.

Я отвернулась и закрыла глаза. Слезы сами потекли по щекам. Я их отерла и посмотрела на Беллу. Мне было жаль Сашу, представить не могла, что чувствуют ее родители сейчас, но в душе звенела только одна мысль: «Это не Белла. Белла жива…»

— С ней всё будет в порядке, — сказал доктор, словно прочитав мои мысли. — Я вам обещаю.

Повернувшись, я посмотрела прямо на него. В его глазах читалась не просто профессиональная уверенность, а нечто большее. И я вдруг подумала: какие знакомые у него глаза… Это мимолетное ощущение быстро улетучилось, и я сжала губы в плотную линию, а Салман Асланович снова нарушил тишину:

— Вашу девочку будут лечить в нашей клинике. Я буду ее лечить, — с нажимом на «я» сказал он и добавил: — Полностью бесплатно.

Я недоуменно уставилась на него.

— Бесплатно? Но как? Я же… я не могу…

— Пройдемте в мой кабинет, — мягко сказал он. — Там и поговорим.

Я оглянулась на Беллу, на ее бледное лицо, на тонкие почти прозрачные ладошки, лежавшие поверх одеяла.

— Хорошо, — кивнула я.

На ватных ногах я проследовала за ним вдоль длинного коридора, потом мы молча спустились на лифте на этаж, где был его кабинет.

— Садитесь, — кивнул он на стул. — У меня будет к вам деловое предложение, Ната… Рената.