Правильный выбор 2

Значительное число осуждённых после восстания четырнадцатого декабря тысяча восемьсот двадцать пятого года было отправлено на каторгу. Им предстоял длинный и тяжёлый путь, который стоило содержать втайне и не позволить возбудить интерес населения к этим необычным ссыльным.
Правительство было заведено в тупик, не зная, как всё организовать и что с ними всеми делать: то есть, боялись отправить осуждённых и всех вместе, и по отдельности по обычному пути.

В Главном штабе по этому поводу разработали специальный план. Арестованных строили группами и вели ночами по секретному тракту, с перерывами в сутки. При каждом осуждённом был жандарм, и при их группе из четырёх человек — один фельдъегерь. 

Каждого губернатора губерний, которые лежали на пути, предупреждали и приказывали готовить заранее лошадей для «проследования» по тракту далее, чтобы не оказалось ни одной остановки.
Так, осуждённых начали отправлять в путь из Петропавловской крепости. Перед первой группой вышел комендант крепости Александр Яковлевич Сукин, входивший и в состав Верховного суда при осуждении мятежников. 

Он объявил, что по предложенному предписанию тех, кто осуждён на каторгу, отправят закованными. После этого были принесены ножные цепи, надеты на каждого арестованного, и тогда их передали фельдъегерю и жандармам. 

Хотя по закону вести осуждённых дворян в оковах было запрещено, цепи всё же применили. Многие думали, что боялись побегов, мести со стороны народа, озверения по отношению к преступникам. Поговаривали и о том, что осуждённые, если бы их руки и ноги были свободны, могли неблагоприятно повлиять на тех, кого бы встретили на пути.

И, как бы ни спешили власти поскорее переправить всех участников восстания, но четвёртого августа пришлось приостановить всё... В остроге и так уже были другие преступники. Места не хватало на новых. Тюрьма оказалась не настолько вместительна. Ко всему прочему, участников восстания не хотели смешивать с обычными преступниками.

Власти предприняли решение выбрать место удобнее, где бы можно было построить тюрьму только для участников мятежа... Выбор пал на генерала Станислава Романовича Лепарского, которого назначили комендантом Нерчинских рудников, куда тоже были отправлены политические каторжане. Местом строительства стал Петровский завод, но не только потому, что он был отдалён от городов, но и что (из-за экономической значимости) дороги к нему были более благоустроены. 

Так, на постройку Петровской тюрьмы недалеко от места — Верхнеудинска — были «посланы инженерный штаб-офицер с помощниками, чтобы выстроить тюрьму по образцу исправительных домов американских» (из воспоминаний Андрея фон Розен).

Пока же завод подготавливали для прибытия государственных преступников, осуждённых разместили в поселении Чита. Но и там пришлось достраивать дополнительные камеры. И только в декабре отправка каторжников вновь возобновилась.

К осени следующего года два каземата Читинского острога были готовы и окружены общей оградой. Здесь пока поселили участников восстания. Первая группа прибыла в конце января тысяча восемьсот двадцать седьмого, которая тут же принялась между своими работами облагораживать и место пребывания. 

Появились на территории острога и дополнительные казематы, и два лазаретных дома, один из которых отдали узникам, чтобы те могли заниматься слесарным, столярным и токарным делами. А позже построили специальные дома: мастерскую и дом для музыки и лекций. Развели во дворе сад и огород, а на каменном столбе установили солнечные часы.

Осуждённые не терялись... Нашли опору друг в друге и желание жить в стенах той «смерти», куда были отправлены, хотя за ними и было установлено строгое наблюдение местного жандармского корпуса, а позже, и посланников от третьей канцелярии Его Императорского Величества. 

И уже через год в Читинском остроге насчитывалось шестьдесят шесть каторжников, а в августе тысяча восемьсот двадцать восьмого года с них сняли кандалы, и некоторые уже начали выходить на поселение...

C дрожащими руками дочитывала последние строки письма Анастасия. Лучи яркого солнца били в окно, у которого она стояла, и будто пытались согреть застывший в ознобе страха дом...

– Нет, – бросилась Анастасия на стул и, схватившись за спинку, стала его трясти.

Она рыдала и кричала, но уже посетившая судьбу беда не могла уйти. Вбежав на крики в комнату, Александр кинулся успокаивать, гладить, но любимая не унималась, уткнувшись лицом в ладони и рыдая.

Александр поднял упавшее к ногам письмо. Прочитав его содержание, он вскочил:

– Немедленно надо уезжать!
– Куда?! – выкрикнула Анастасия, но Александр тут же раздал приказания по дому о быстром сборе в дорогу.
– За что его?! Он верой и правдой служил им, а они! Прокляты!!! – кричала в рыданиях Анастасия.
Схватив и уводя Анастасию за собой, Александр встряхнул за плечи:
– Очнись же! Сейчас надо бежать, а потом будем бороться за свободу!!!

Анастасия толкнула его от себя и попятилась к выходу, послушно кивая:

– Напиши, сообщи его невесте... Всё пропало...
– Не пропало. Всё ещё будет хорошо, поверь мне, – замотал головой он, хотя и сам в сказанное мало верил.

Написав быстро записку, Александр отправил дворецкого скорее мчаться по адресу и доставить сообщение лично в руки Ирине Яковлевне Исаевой. Суетившийся в возникшем беспокойстве  дворецкий умчался выполнять сказанное.

Как только он прибыл к дому князя Нагимова, то насторожился... На дворе стояла чёрная карета, а двери дома были распахнуты. Чувствуя неладное, дворецкий попятился в другую сторону, медленно скрываясь за угол дома напротив, где и дождался, когда вышли жандармы, а вместе с ними и важно выхаживающий господин.

Карета умчалась прочь... Тогда дворецкий скоро был проведён в гостиную, куда тут же вошла насторожившаяся от его приезда Ирина.

– Записка от Александра Сергеевича, – протянул он ей послание.

Затаив дыхание, Ирина несмело взяла записку и быстро открыла...

– Боже, – попятилась она к дверям и скрылась из гостиной. – Ольга! Милана! – кричала она и вбежала в одну из спален.

В постели слабая и бледная лежала Милана, а рядом сидела Ольга, которая гладила руку подруги и пыталась успокоить. Уставившись на примчавшуюся Ирину, подруги поняли, что новая беда не задержалась...

– Это конец, – заплакала Ирина, всунув записку в руки поднявшейся Ольги, и та сразу прочитала:
– Дмитрий в крепости. Алексея сослали на каторгу. Бежал с Анастасией... Александр.

Милана оставалась неподвижной. Её взгляд застыл сразу, как услышала новости. Всхлипнув от задавившего сердце горя, Милана бросилась к стоящему у постели тазу, куда её тут же вырвало...
Ещё долго лежала она в постели, пока подруги ходили за ней, навещал встревоженный брат и вызванный доктор. 
Тиканье часов.
Только пронзительные, яркие лучи летнего солнца... упрямо звали вернуть сознание в реальность, очнуться и решиться на какие-нибудь шаги...

– Оленька, – вымолвила Милана, наконец-то, после долгих дней молчания и взглянула на подавшую ей стакан воды подругу. – За что? Их же тогда простили?
– Кумушка моя, – покачала головой та и села на краю постели. –  Ирина ушла просить свидания с женихом, и мы надеемся узнать больше. Ты выздоравливай... Тебе теперь есть для чего жить, – прослезилась Ольга.
– Что ты говоришь? – усмехнулась горестно Милана, и по щекам потекли солёные слёзы. – Душу разбил и другою, и каторгой...
– Бог ему судья, – молвила Ольга и тоже заплакала, начав упрекать. – Но ты-то, ты! Как ты могла себя отдать ему до венчания?! Как?! Когда это случилось, и почему ты нам не открылась? А ведь кумились, клялись всё друг дружке рассказывать, помогать!

– С первого числа июня... Мы не сдержались, как признались... Прямо на берегу Финского залива... тогда... Тайно потом встречались,  – задумчиво вымолвила Милана, вытирая упрямые слёзы. – Боялась, что ругать будете...
– Вот, в марте-то ребёночек будет, – всхлипывала Ольга в платок, что достала из кармана. – Воспитанником, или воспитанницей ребёночку быть, коли невенчанной останешься.

Милана поражённо взглянула и осторожно коснулась живота, который ещё не позволял пока чувствовать, что в нём зародилась маленькая жизнь...

Далее Ольга рассказывала, как доктор приходил, как сообщил вдруг, на удивление всем, о беременности Миланы, и что пригрозил, если не встанет с постели, будет скидыш. Ольга говорила и плакала, и описывала свои переживания, как страхом полны сейчас все за дальнейшую судьбу, что и родители Алексея сейчас тоже в горе...

С теми же переживаниями приехала к Петропавловской крепости и Ирина. Она следовала за провожатым, прижимая к груди документ, который недавно получила: разрешение на свидание с женихом. 

Провели её по тюремному коридору, окна которого были в железных плетях и матовые. С другой стороны коридора, словно охрана, были выстроены двери камер. Они вдруг показались похожими на крышки гробов, только очень толстые и с вырезанной глубокой форточкой. Форточка тоже была закрыта, а над ней виднелась смотровая щель. 

К одной из таких дверей Ирину и привели. Дверь открыли,... пропустили войти... В камере почти не было солнечного света. Окно располагалось высоко и было замазано краской, оставив небольшую полоску для света. В таком полумраке Ирина огляделась вокруг и увидела стоящий лицом к стене силуэт мужчины.

Позади Ирины оставался офицер. Она сделала ещё шаг, и мужчина у стены повернулся. Их взгляды встретились,... узнали друг друга... Сердца обоих забились сильнее...

– Ирина, – прошептал Дмитрий в удивлении и прослезился.

Ирина пала к его ногам и зарыдала. Она не могла вымолвить пока ни слова, ослабев от ужасающего вида милого человека, обрастающего бородой, одетого в казённую одежду затворника, и его столь ужасного заключения в столь похожем на склеп месте.

– Не стоит слёз, – поднимая Ирину перед собой, вымолвил Дмитрий и принялся поцелуями высушивать солёные слёзы на её щеках.
– Стоит,... не смогу,... не могу, – плакала она. - За что? За что? Почему?

– Тише, родная, – крепко обнял он, ласково поглаживая по спине. – Мне быть здесь всего год... Всего год. Это не конец. Я найду виновника доносов. Найду... Прости же ты меня, – поднял он её лицо за подбородок. – Не стою я слёз твоих и свиданий с тобою.
– Стоите, барин, – высказала Ирина, не скрывая боли в сердце, тепло бьющемся для него. – И пускай это будет лишь на миг, но...

Дмитрий не дал ей договорить. Он впился в её тёплые губы ласковым поцелуем, и оставались они молча стоять в объятиях друг друга, пока офицер не объявил о том, что время свидания закончилось. 

– Недостоин я тебя, – помотал головой Дмитрий, хоть и не желал отпускать любимую от себя.
– Не играйте, барин, – снова полились слёзы из её страдающих глаз, и она попятилась к выходу.
– Люблю навечно одну тебя! – воскликнул он ей вслед, когда дверь уже заскрипела и... закрылась...

Серыми тучами небо плакало с нашей разлукою.
Теперь вести мне речи только с мечтой безрукою.
И в даль свою укрываясь, ты не спеши ругать меня.
Прости, что теперь проляжет и мой путь без тебя.

Нет жизни больше без тебя!
Ни неба, ни земли... Прошу, прости меня,
Что нет теперь ни звёзд, ни солнечного дня,
Что без тебя не слышно птиц и нету сна.

Нет жизни больше без тебя!
Не расцветут сады, не озарит заря,
И в мае не гулять в сиреневых краях,
Прости, что этот мир решил забрать меня.

Нет жизни больше без тебя!
Но не забудет о любви к тебе моя душа.
Я буду рисовать себе твою любовь в глазах.
Ты только не ругай и не забудь меня.

«Тридцать семь дней в пути... Вот и Иркутск», – говорил в мыслях Алексей. Он сидел в повозке один, не как остальные осуждённые, отправляющиеся в путь группами из четырёх человек. Как ни казалось ему это странным, всё же весь его одинокий и безмолвный путь продолжался именно так, и сопровождал его ничего не объясняющий жандарм. 

Сколько ни глядел Алексей вниз и ни оставался в своих размышлениях или воспоминаниях, он поднял взгляд на приближающийся берег... К пристани причалил плашкоут, на котором стояла их повозка, и её вывезли на берег. Жандарм тут же просил торопить коней, и те погнали скорее дальше. Очень скоро повозку остановили у полиции, где с Алексея были сняты цепи, а его самого отвезли к дому председателя. 

Раздавшийся шёпот позади заставил Алексея на мгновение оглянуться и заметить собравшуюся толпу народа. Люди молчаливо следили за его прибытием и время от времени перешёптывались. Их глаза горели сочувствием. Кто-то из толпы даже встал в стойку смирно и отдал честь. Алексей почувствовал поддержку с их стороны, но тут его проводили дальше, и вскоре он стоял уже перед вышедшим к нему председателем...

– Мне сообщили и о вашем прибытии, князь, – объявил тут же он и встал перед Алексеем с добродушной улыбкой. – Николай Петрович Горлов, председатель Иркутского правления.
– Да, Николай Петрович, я слышал о вас от Сперанского и Батенькова, – кивнул Алексей, вспоминая то из недолгой своей службы у Сперанского.
– И я о вас от тех же! – радостно сообщил Николай Петрович. –  Я знаю, что могу доверять вам, а посему предупрежу сразу, что кандалы я с первых партий осуждённых тоже снял и даю им больше отдыха, пока приходится ждать дальнейшего отправления. Я отправил их пока на винокуренные и солеваренные заводы, а не в рудники. Вы будете отправлены тоже к ним,... к вашим товарищам.

– Зачем вы докладываете мне всё это? – не понимал Алексей, стараясь стоять прямо, но усталость души и тела выдавали себя. – Проверяете, способен ли предать?
– Вы устали, – покачал головой тот и тут же приказал проводить Алексея в дом одного купца, у которого уже поселили на время некоторых из прибывших осуждённых.

Ни с кем пока Алексей не общался. Его изморённый вид побудил жильцов лишь проводить отдыхать. С этого дня всё протекало тихо, в тёплой дружеской обстановке, с хорошим ужином и поддержкой приходящих жителей. 

Рано утром Алексея доставили на завод, где он тут же встретился с некоторыми из тех, кто был, как и он, осуждён на каторгу за восстание. Им разрешали больше времени проводить вместе, беседовать, рассказывать о себе. Понимая благосклонность всех вокруг, поддерживающих и словом, и духом, Алексей стал чувствовать себя немного лучше, но когда приходила ночь, мысли о родных краях и дорогих людях мучили больше...

Лето пробежало, ведя за собою осень и дополнительных осуждённых, которым тоже пришлось останавливаться в Иркутске до следующей отправки. И всем им была оказана поддержка: местные люди давали втайне и деньги, и книги, утешали как могли. 

Каждый надеялся на получение хоть какой-нибудь весточки из родных краев. Вскоре узнали и о том, что вот-вот прибудет супруга одного из осуждённых, выехавшая на следующий же день после отправки мужа на каторгу... Это была Екатерина Ивановна Трубецкая.

Услышав такую весть, Алексею стало и радостно, и мучительно. Он углубился в воспоминания о своей возлюбленной, и эти воспоминания давили на душу разрывающей тоской. Алексей понимал, что и любимой сейчас тяжело, но не приедет она к нему, как супруга Трубецкого. И даже осенний ветер нёс за собой слёзы наступившей осени...

Неспешными шагами приближалась осень и в родные края, завлекая переживания лета и не отпуская боль страдающих душ. Смело зашагал сентябрь. Сильнее подули его ветра. Стали они приносить дополнительный холод тем, кого и так уже знобило от жестокой судьбы. 

И совсем не мало ещё тёплых дней, но дожди говорили о приближающемся конце такого тепла. Они лили сильнее и били золотые верхушки деревьев, которые устало покачивались, как цветы, травы вокруг... А те будто устали подниматься высоко и стараться порадовать хоть кого-нибудь... Отдых требовали, покой...

Замечая поникающую природу, птицы тоже собирались в стаи. Они кучковались, вились в небе, прощались с ласковыми лучами летнего солнышка и улетали к тёплым краям. Они кружились, раздавая последние песни над лесами, лугами, где ещё пока не отцвели ни лекарственные травы, ни разноцветье нежных цветов...

Прослезившись колыхающимся на лёгком ветру ромашкам и василькам, Милана медленно гуляла по краю луга, отдаляясь к гуще леса. Возле неё, в таком же грустном молчании, шла Ирина с мешочком в руках. Укутанные в тепло платков, они плелись через лес, что хрустел под ногами множеством веток и шишек. 

Совсем скоро подруги вышли к пенькам, вокруг которых красовалось поле брусничных ягод. Ирина склонилась к одной из ягод и сорвала. Испробовав её, она скорчилась от кислоты и закивала:

– Хороши...
– Надо набрать на варенье, – сказала Милана и присела на лежащий рядом ствол. – Фух, устала...
– Да, – согласилась Ирина, тут же принявшись набирать ягоды в мешочек. – Будет, чем отёки тебе снимать, когда время подойдёт.
– Я с собой возьму, – улыбнулась мечтательно Милана.
Услышав это, Ирина прекратила собирать ягоды и опустила мешочек на землю. Она нежно улыбнулась подруге и села рядом.
– Даже не думай туда собираться, – крепко обняла Ирина её за плечи. – Вот выпустят Дмитрия Васильевича, поможет вернуть твоего Алексея.

– Не дождаться мне, кумушка, – мотала головой Милана. – Сердце изнывает, мочи нет. Мучается он там на каторге, а за что?
– Завтра попостимся, загадаем желание на улетающих птиц, – успокаивающе молвила Ирина и подмигнула с ласковой улыбкой. – И всё желаемое исполнится.
– Не до шуток мне... Как могла я сомневаться в нём? Если бы Дмитрий тебе не рассказал про эту даму, я бы так и не поверила, – пожала плечами Милана и села поглаживать животик. – Малыш наш, мы вернём твоего папеньку, а ты расти нам сыном на радость.
– Сыном?! – удивилась Ирина и хихикнула.
– Да, я уверена, это мальчик, – нежно сказала Милана. – И имя ему дам Алешеньки... Красивым будет, как мой Алёшенька.

– Ой, скоро и у Ольги такое счастье будет, – мечтательно улыбнулась Ирина. – Красивым было их венчание. 
– Вот выйдет Дмитрий Васильевич, тоже обвенчаетесь красиво, – улыбнулась Милана, на что Ирина смущённо опустила взгляд:
– Если не передумает,... став свободным.
– Дурочка, – махнула рукой Милана и отправилась к мешочку тоже наполнять его брусничными ягодами.
– А давай ещё рябиновых веток соберём? – предложила Ирина, завидев перед глазами колыхающиеся на ветру ветки рябины, которые провисали от тяжёлых гроздей. – Сплетём крест на завтрашний праздник. Пускай нечисть отгоняет.
– Давай, – согласилась Милана.

Набрав полный мешочек брусники и сорвав несколько веток рябины, подруги медленно поплелись обратно. Они прошли к лугу и направились к стоящему неподалёку имению...

– Знаешь, я всё думаю, повезло же мне, что пригрозила им скандалом. Верующими оказались, побоялись они бога гневить, что успенский пост, разрешили мне снова увидеть Дмитрия Васильевича, – ласково вымолвила имя Ирина. – И так и пропускают, как его невесту.
– Да, будто и бог помог, – тихо сказала Милана. – За что только бог Алексея моего на каторгу отправил.
– Так не он же отправил, – удивлённо взглянула Ирина. – Ты смотри, не сомневайся!
– Постараюсь, – согласилась Милана, и они вошли в дом, вокруг которого никого не было видно, словно все спрятались куда-то.

В самом доме тоже царила тишина. Бой часов раздался лишь через некоторое время, когда подруги отнесли всё, что набрали в лесу, на кухню...

– Вот, варенья наварим, – улыбнулась довольная повариха. – Я ещё Данилку завтра пошлю собрать побольше!
– Что ты, Гликерия, – испуганно замахала руками Ирина. – Завтра же никак нельзя! День лешего же!
– Ой, – спохватилась та. – Забыла, забыла. Точно же, вот! Совсем счёт дням потеряла. Тоже испереживалась я... А барыня-то так и не выходит, всё плачут, – шепнула она им. – Даже подумать боюсь, что может убить её каторга сына.
– Не говори глупостей, – раздался голос вошедшего хозяина.
– Николай Сергеевич, барин, – тут же выпрямилась Гликерия. – Уж больно жалко барыню. Убиваться-то грех.
– Всё будет хорошо, – сел он к столу и подпёр голову кулаком. – Погуляли? 
– Да, барин... Вот, брусники принесли, – указала на мешочек Ирина и смолкла, заметив, что он хочет сказать что-то важное и, как видно по его недовольному лицу, неприятное.

Он стал взволнованно потирать руки, но продолжил:

– Милана, – опустив на миг взгляд, он всё же вернул его к встревоженным глазам Миланы. – Приезжал сюда некий граф... О тебе справлялся, пока ты в лесу гуляла.
– Граф?! – удивилась та.
– Павел Николаевич Краусе...
– Ой, это же он тебя домой тогда привёз с того выступления во дворце, на руках внёс, – напоминала Ирина подруге. 
– Знаю, – отмахнулась Милана.
– Он вернётся в другой день и намерен просить твоей руки, – от этого сообщения Николая Сергеевича Милана пошатнулась.

Подхватившая подруга и Гликерия уставились в шоке на поднявшегося барина.

– Ты подумай, – продолжил он, но видно было нежелание. – Ребёнку будущее дашь, имя, титул, нуждаться ни в чём не будете.
– Что вы такое говорите, Николай Сергеевич, – поразилась Милана. – Я не пойду ни за него, ни за другого. Алексея ждать буду!

– Подумай, – проговорил он и ушёл.

Бросилась Милана тут же прочь. Она умчалась в спальню, где пока жила, и кинулась рыдать в подушку. Ничего и никого ей не хотелось слушать. Сердце, душа, вся она разрывалась будто на части, но понимала и страдала в горе от того, что никак не быть сейчас рядом с любимым. Как никогда она рвалась теперь к нему под крики зловещей судьбы, которую предрекали каждые секунды часов, что безустанно продолжали своё движение...

– Да, – вымолвил Николай Сергеевич, отступив от закрытой двери, откуда доносилось рыдание Миланы.
– Николя, не позволяй этому случиться, – произнесла за его спиной тревожная супруга.

Не ожидая столкнуться с нею, он оглянулся. Её глаза были горды и строги. Она молчала и ждала ответа.

– Нет, матушка, – замотал Николай Сергеевич головой. – Он не родится незаконнорождённым, не останется и без матери, если она собралась за Алексеем в Сибирь! – выдал Николай Сергеевич, упрямо поддерживая свои убеждения. – Никуда не пущу. 
– Это же будет наш внук, – прослезилась супруга. – Я не хочу терять и его!
– Здесь не только дело во внуке, моя дорогая, – закончил свою речь он и поспешно ушёл прочь, оставив супругу в своих размышлениях и догадках, уже её пугающих...

– Кресте честный, хранитель души и телу буди ми: образом своим бесы низлагая, враги отгоняя, страсти упраждняя и благоговение даруя ми, и жизнь, и силу, содействием Святаго Духа и честными Пречистыя Богородицы мольбами. Аминь, – молилась Милана и её подруги, стоя рано утром в маленькой деревенской церкви.

Они отстояли службу. Это было четырнадцатое сентября, когда отмечалось воздвижение креста господня. Батюшка вынес крест, одетый в фиолетовое облачение, и все, кто был в церкви, подходили целовать этот крест и получать от батюшки помазание елеем. 

Милана тоже поцеловала крест, ещё раз помолилась и медленно отправилась с подругами на улицу. Она шла по вытоптанной тропе среди деревенских домов, на каждой из дверей которых был нарисован крест или висели перекрещённые ветки рябины. Душа наполнилась надеждами, что молитвы будут услышаны богом... Милана же боялась признаться кому-либо, что мало верит сейчас в то, что существует некий всевышний, вера... терялась...

«Если бы он был, не допустил бы страдания невинных», – думала она, но потом возвращалась к иным мыслям: «Нет, может, это испытания... Или злой дух куражится, потешается. Нет... Я буду услышана. Мы будем спасены».

В это время служители церкви тоже ходили по деревне, и Милана с подругами иногда останавливалась, чтобы понаблюдать... Батюшка заходил в дома и выходил на поля. Там он зачитывал молитвы об урожае... 

Крестный ход осуществляли служители церкви, как по поверию говорилось: чтобы уберечь от зла будущий год. А когда всё было закончено, деревенские дети радостно начинали прыгать от того, что на них сыпали зёрна...

– Чтобы пшеница росла до самого верху! – приговаривала женщина, подкидывающая зёрна.
– Ой, девочки, как же хорошо, – вздохнула вдруг Ольга, – отправившись с подругами далее по тропе к бору, который вёл к имению.
– Счастье глаза застит, – недовольно взглянула Ирина.
– Нет, что вы, кумушки, – смотрела печально Ольга. – Я про пост сегодняшний. Кто на Воздвиженье постится, тому семь грехов простится. 
– Теперь зима придёт быстро. Кончилось бабье лето, – печально вымолвила Милана и стала нежно поглаживать свой ещё не видный живот.

Подруги молчали. Печаль их тоже не покидала, как бы время ни было быстротечным и как бы ни старалось унести тревоги прочь. Но всё же, подруги знали: друг дружку не оставят...

– Ой, смотрите, – указала вскоре Ирина на имение, у которого стояла какая-то карета.
– Кто это приехал? – удивилась Ольга, и подруги быстро отправились к дому.

Это был кто-то из Петербурга, прибывший к Николаю Сергеевичу. Узнав, что те уединились для беседы в кабинете, подруги удалились на прогулку в сад. Время снова тянулось, не принося никаких новостей, пока вышедший Иван не объявил, что ему надлежит возвращаться на службу. 

За столь грустным сообщением он обнял свою Ольгу. Она боялась предстоящей разлуки, как боялась остаться одной и его сестра.

– Нет, – покачал он головой. – Ты, Милана, останешься с Ириной. Вам обоим поддерживать друг друга надо, по крайней мере, пока не вернётся Дмитрий. А Ольгу, – тут он улыбнулся своей милой жене. – Я заберу с собой.
– Неужели, – обрадованно засияли глаза той, так и стоявшей в его крепких объятиях.
– Да, Николай Сергеевич любезно предложил нам жить в их петербургском доме, пока не обзаведёмся нашим гнёздышком. А я постараюсь дослужиться до следующего чина, и у нас всё будет, – уверял он.

Милана грустно смотрела на них. Добрая зависть была видна в прослезившихся глазах. Они не просыхали и потом, когда она уже стояла в своей спальне у окна, откуда был виден закат над простирающимся далеко полем. 

Только радости закат не приносил, как бы красиво ни плыли облака, как бы ни ласкал своими переливами, а они бы, в свою очередь, ни вырисовывали на нём замысловатые фигуры. Душа закрывалась ещё больше, подводя итоги ушедшего дня. Всё, казалось, уплывает вместе с этими облаками прочь, унося красочность безоблачного мира за собой... 

Внезапный возглас канареек заставил Милану вздрогнуть. Она подошла к клетке и нежной рукой погладила по ней. Птицы встрепенулись. Они сидели возле друг друга и устало следили то за ней, то за улетающими к теплу другими птицами, которых тоже видели за окном.

И когда закат уже давно растворился, спрятав последние лучи солнца, Милана оставалась стоять рядом со своими канареечками и время от времени поглаживала их клетку. Ночь набежала быстро, нагнав за собою холодную осеннюю темноту... Только спать Милана не думала. Мысли были заняты воспоминаниями о прекрасной весне и начале лета, которые провела вместе с любимым человеком. 

Как они наслаждались каждым мгновением! Сердце вновь запорхало в восторженности любви и душу тянуло лететь искать отнятое, но ночь укрывала небо одеялом туч и словно заставляла время забирать прошлое всё дальше и дальше, не давая ни одного шанса вернуть хоть что-нибудь. 

Только слёзы, и снова слёзы, заставили Милану опуститься на мягкое одеяло постели, а там,... уткнувшись в подушку, выливать упрямую горечь тоски, пока сон не овладел обессилившим телом и сознанием...

Бледное, неяркое, словно тоже проплакавшее всю ночь, осеннее утро подкралось вновь. Зябкий промозглый ветер, казалось, подул сразу, как только на порог дома вышел Николай Сергеевич. На глазах его тоже искрились капли слёз, которые он пытался сдерживать, не давая волю слабости от переживаний. Серым туманом приветствовало его это столь неблагоприятное утро. Николай Сергеевич знал, что стоит на пороге важного решения, и оно не могло больше ждать.

Как только закончился тихий завтрак, согревающий горячим чаем, Николай Сергеевич удалился в свой кабинет, приказав позвать к себе супругу и Милану. И совсем скоро обе, взволнованные от столь неожиданной просьбы прийти, предстали перед его глазами.

Он повернулся от окна, у которого всё это время стоял в поисках нужных слов предстоящей беседы, и указал присесть на расставленные перед столом стулья...

– Милана, – сразу начал он и, сев за стол, взял в руки лежащее там, распечатанное и, видимо, уже прочитанное письмо. – Как бы трудно мне ни было сказать сейчас всё, что скажу, но я считаю своим долгом это сделать...

Он положил конверт на стол и стал потирать свою сжавшуюся душу в груди. Предчувствуя неприятный разговор, Милана взглянула на его супругу, но её взгляд был устремлён вниз, где руки теребили уже мокрый от слёз платочек. 

– Я получил документ, что тебе да Ивану вернули имя и титул. Но, кроме того, у тебя и Ивана... У вас в живых оставалась только тётка, – сообщил Николай Сергеевич. – Она жила в Москве... На днях я получил неприятное известие, что она преждевременно скончалась. Что, как, мне не ведомо... Но, – начал он стучать по груди, которая словно зажала доступ воздуха.
– Николай Сергеевич, вам худо?! – вскочила Милана и вместе с его супругой подбежала к нему.
– Нет, – выдавливал он из себя, продолжая бить по груди и стараясь сесть снова прямо. – Сядьте... Всё... Я должен это сделать... Сядьте! – прикрикнул он, и дамы послушно вернулись в свои кресла.

– Она пережила своих детей и решила, что всё, что у неё было нажито и что удалось получить от вашего отца, передать вам, – продолжал он, снова задышав, но тяжесть так и давила неустанно. – Но на условии, если ты, Милана... Если ты пойдёшь под венец с графом Павлом Петровичем Краусе.
– Что?! – еле слышно вымолвила Милана.
– Не делай этого, Николя, – раздался молящий голос страдающей супруги.
– Нет, матушка, должен, – отказал он и снова обратился к Милане. – Ты подумай, очень хорошо подумай... Павел Петрович кажется достойным человеком. От вашего союза и Иван получит наследство, и ты... И ребёнку твоему будет хорошее будущее! Ну нет больше с нами Алексея! Нет!

– Нет, – замотала головой Милана, не удерживая покатившуюся слезу горя. – Я к Алексею поеду!
– Никуда ты не поедешь! – крикнул строго Николай Сергеевич, отчего вздрогнувшая супруга тоже стала заливаться слезами:
– Николя, умоляю, не допусти...
– Слышала я, – продолжала в отчаянии Милана. – Некоторые жёны отправились следом за мужьями!
– Ты ему не жена! – прикрикнул Николай Сергеевич. – И ты не отправишься следом! Я не позволю тебе оставить ребёнка здесь, на чьей-либо шее расти без родителей! Слышала ли ты, что детей брать туда не дозволено?!
– Я вернусь с Алексеем! – крикнула в ответ Милана. – Я не выйду за другого! 

– Тебе совесть позволит бросить позади ребёнка?! – давил он гневным взглядом в ответ. – Тебе совесть позволит лишить и брата наследства?!
– Не предавал меня Алёшенька, и я не предам, – разрыдалась Милана, уткнувшись лицом в ладони.
– Пусть, – выдохнув и от своего душевного горя, сказал Николай Сергеевич и облокотился на спинку кресла. 

На мгновение воцарилась некая тишина. Он потирал себе колющую грудь, но ни боль, ни тяжесть не отступали, а дыхание его затруднялось...

– Алексея оторвали от нас... Писем писать нельзя ни ему, ни нам. Каждый его шаг будет прослеживаться. Ну выйдет он на поселение, а вернуться и связаться с нами всё одно не дадут... Умер он для нас... Умер...
– Не говори так, Николя... Может,... сжалится государь, – плакала рядом его супруга. – Ведь короновался в прошлом месяце и сократил же многим годы каторги!
– Я напишу прошение к государю, я не уйду от дворца, пока мне не позволят уехать к Алексею! – восклицала через плач Милана.

– Алексей не вернётся к нам, – выдавил сквозь зубы гневающийся на всю судьбу Николай Сергеевич. – А посему, – встал он и уставился во встречный к нему взгляд испуганной Миланы. – Я сам отпишу государю, чтобы никто не смел выпустить тебя отсюда! А ты подумай. А я отпишу. Отпишу!
– Николя, не надо! – снова молила супруга в горе.
– Ты нам, как дочь, – продолжал он Милане. – И никто тебя силой к алтарю не потащит... Но ты подумай, – стукнул он кулаком по конверту на столе. – Здесь прочитай ещё раз обо всех условиях получения наследства от тётки...

Еле передвигая ногами, Николай Сергеевич ушёл. Ничего он больше говорить или обсуждать не мог, да и... не хотел... Всё его тело болело, кололо,... пока не лёг в постель, где дыхание стало потихоньку возвращаться к нормальному темпу...

– Девочка моя, – кинулась его супруга к Милане, оставшись с ней наедине в их горестных слезах. – Ты не волнуйся сильно, тебе нельзя, – гладила её по голове она, прижимая в свои нежные объятия. – Может,... не возьмёт тебя с животом-то этот граф... Всё ещё будет хорошо... Будет, милая...
– Спасибо, – вдруг почувствовала Милана поддержку и закивала.
– За что? – убирала та с её лица мокрые от слёз локоны, что от переживания выпали из заплетённой косы. 
– За надежду... Пусть маленькую, но надежду, – вскочила Милана и убежала из кабинета.

Она снова бросилась к своей спальне, к своей подушке, к своим страданиям...
Николай Сергеевич слышал теперь только звуки горя то супруги, то Миланы. Выйдя, наконец-то, глотнуть свежего воздуха в саду, он заметил и рыдавшую на скамье под яблонями Ирину, которая всё уже тоже знала от страдающей подруги и более выговорить ничего не могла, как болеть вместе с нею. 

Желаемого воздуха, который бы, может, облегчил душу, Николай Сергеевич не прочувствовал... Он вернулся в дом... Медленно прошёл он в спальню Миланы, и она тут же бросилась рыдать к его отцовской груди. Ничего они не могли сказать друг другу... Слёзы лились, и заливалось кровью болеющее сердце...

Лес осенний позабыл летних сказок пения.
Мир волшебный охладел и нету восхищения.
Где сирени запах был — остались лишь видения.
Соловьёв уснула трель. Душа заперта. Нет освобождения.

Томима я, закрыта я,
Как птица в клетке вечности.
Забыта я, не знаю я
Полёта радостной беспечности.
Вновь заскрипит стальная дверь.
Падёт рука бесчеловечности.
Прорваться хочет хитрый зверь,
Поймать желает лицемер.
А я жду... хоть миг сердечности.

Холодами на ветрах осень улыбается.
Как художница, она красками прославится.
Деревья дрогнут без листвы. Дожди шумят, ругаются.
Но осени тепла видны. С солнцем она встречается.

А я томлюсь, закрыта я,
Как птица в клетке вечности.
Забыта я, не знаю я
Полёта радостной беспечности.
Вновь заскрипит стальная дверь.
Падёт рука бесчеловечности.
Прорваться хочет хитрый зверь,
Поймать желает лицемер.
А я жду... хоть миг сердечности.

Милана вновь стояла у клетки с тихими в ней канарейками. Она смотрела на них. На глазах печалью искрились слёзы...

– Как я завидую вам, – вымолвила она. – Лучше быть в вашей клетке, чем в этой.
– Добрый день, Милана, – раздался позади голос графа Краусе.

Он уже некоторое время стоял на пороге и не желал нарушать тишину. О приезде его Милане не сообщали, поскольку он вызвался сам поприветствовать её и подбодрить. И как только она заговорила, он сделал шаг. Вздрогнув от неожиданности, Милана всё же осталась стоять на месте...
– Вы презираете меня? – остановился граф за её спиной.

– Мне не за что вас презирать, граф, – чуть повернув голову в его сторону, ответила она.
– Я приехал, и мне сообщили, что вы уже знаете о моём намерении, – нежно говорил он далее. – Я клянусь, от меня ждать предательства не стоит, как с вами поступил князь Алексей Нагимов.
– Алексей меня не предавал, – тут же ответила Милана и гордо выпрямилась.

Такая новость заставила графа на какое-то время застыть и молчать. Вздёрнув бровью и себя успокоив чем-то в глубоких мыслях, он всё-таки продолжил:

– Я не предполагал, что выбор вашей тётушки ляжет на меня... Она знала моего дядю. Он тоже служил в канцелярии и помог ей получить состояние вашего отца. Наверное, это сыграло свою роль.
– Мне всё равно, – покачала головой Милана.
– Я не буду обещать золотых гор, но,... если бы вы не стали мне дороги, я бы не согласился просить вашей руки, – всё нежнее стал говорить граф. – И я обещаю, если вы согласитесь, сделаю всё, что смогу, чтобы Алексею стало легче там, а князя Тихонова отпустили раньше. Вернуть Алексея я не смогу... Лишь облегчить его участь.
– Вы должны знать, граф, – хотела что-то сказать Милана, но он прервал:
– Павел Петрович...

– Павел Петрович, – повторила Милана, и душа задрожала в предчувствии нежеланного. – Я буду всегда любить Алексея.
– Ради бога, я не смею вас заставлять любить другого, – всё равно говорил он нежно.
– Это не всё, – сглотнула Милана. – Я ношу под сердцем нашего с ним ребёнка.

Была ли для графа Краусе эта новость, как гром среди ясного неба — не известно. Но молчание длилось некоторое время... Милана оставалась стоять к нему спиной. Она оставалась неподвижной и прислушивалась к каждому шороху.

Граф вздохнул глубоко. Под конец его вздоха послышалась лёгкая ухмылка, и он прокашлялся.

– Я дам ребёнку всё, что требуется... Имя, титул. Он будет учиться в лучших заведениях, – сказал он, что привело Милану в ужас, и она застыла на месте от страха за будущее.
– Подумайте, ведь и судьба вашего брата в ваших руках сейчас, – сказал в заключении граф и было слышно, что он вышел из комнаты.

Милана не двигалась с места и тогда. Время шло. Она противилась,... боролась внутри себя с требованиями жизни... Понимая, что судьба заставляет действовать против воли, она задрожала и вновь пала в рыданиях в свою холодную постель.

Слушая страдания подруги, длившиеся теперь изо дня в день, Ирина не знала, каким словом поддержать. Покачивая её в своих объятиях, она молчала и сдерживала свои, упрямо напрашивающиеся слёзы. И как Ирина была рада, когда снова наступил день навестить своего жениха в Петропавловской крепости!

Снова провели её по ужасающему коридору и пропустили в сырую камеру. Дмитрий полулежал на кровати, облокотившись на подушку, из которой торчали сухие соломины. Его уставшие глаза пялились в полумрак, которым камера мучила, изводя в одиночестве и бездействии. 

Вошедший дежурный офицер объявил ему о приходе невесты и, пропустив её, остался стоять на пороге... Дмитрий вскочил с кровати в появившейся радости. Его глаза прослезились от счастья снова видеть любимую, но чувство вины перед ней не давало пока сделать и шага. 

Ирина смотрела в ответ нежностью тоскующей души. Сделав нерешительный шаг, они бросились в крепкие объятия, и Дмитрий нежно схватил её лицо и стал покрывать его страстью поцелуев...

– Родная,...  милая,... прости меня,... прости, – нашёптывал он.

Слёзы бежали по щекам Ирины, и она приговаривала:

– Нет, не виноваты... Не за что прощать, нет...
– Душа моя, – поцеловал он её в губы и прижал к своей груди. – Прости, что ненароком заставил приходить сюда...
– Нет, барин, – пискнула Ирина, пытаясь сдержать рыдания.
– Как ты там, расскажи мне всё, умоляю, – шептал он, наслаждаясь этими подаренными ему несколькими минутами счастья.
– Плохо всё, – высказалась она, и Дмитрий с тревогой взглянул:
– Что случилось?!
– Милана... Венчают её в пятницу пятнадцатого октября.

– Что?! На ком?! – в шоке воскликнул Дмитрий.
– Граф Краусе... Павел Петрович, – достав платочек, вытирала Ирина свои слёзы.
– Нет, - отступил Дмитрий, но тут же взял любимую за плечи. – Не позволь, слышишь? Ни в коем случае! Плохой он человек! А Лёшка?!.. Ты рассказала про Алексея?! 
– Да, знает она, что не было предательства, знает, – признавалась Ирина. – Ребёночка она от Алексея ждёт. Да наследство тётка ей и Ивану отдаст только, если она за графа этого замуж пойдёт.
– Нет, отговори! – восклицал Дмитрий в переживаниях. – Не дай этому случиться! Не дай! Опасен он!

– Обещает он Алексею жизнь на каторге облегчить, да чтобы вас выпустили раньше, – продолжала рассказывать Ирина.
– Нет, – усмехнулся Дмитрий. – Не сделает он ничего. Не в силах он. Никто он. Не верьте его словам, умоляю.
– Время, – раздался вдруг голос офицера у порога, заставив обратить мимолётное внимание на себя.

Дмитрий прижал Ирину в объятия. Целуя и ловя её ласковый к нему взгляд, он повторял:

(Спасибо, что читаете эту книгу здесь, на Литгороде!)

– Не дай им обвенчаться, не дай. Напиши мне письмо, пиши мне, умоляю! Здесь ужасно. Я с ума сойду.
– Я напишу, – кивала Ирина.
– И умоляю, сохраняй газеты в моём доме, – прошептал он. – Я должен буду знать, что было.
– Да, обязательно, – закивала ему милая.
– Время, – повторил офицер.
– Скажи, – целовал он любимой щёки и обнимал снова и снова, как и она прижималась к его плечам. – Скажи, люб или нет, скажи...
– Люб, – плакала снова она. – Не пришла бы иначе... Люб...

Обхватив друг друга ещё раз в пылкость объятий, они долго поцеловались, но шагнувший ближе офицер своим присутствием всё-же заставил Ирину покинуть камеру.

Дмитрий стал вытирать покатившиеся вдруг слёзы. Он отошёл к трубе от печи, что проходила через его камеру, и прикоснулся к ней рукой, проверяя на тепло. Убедившись в своих догадках, он закивал:

– Опять топят... Опять со стен будет течь... Водяное царство, – выплюнулся он и сел на кровать. – Проклятый Краусе, – схватился он за голову, в которую страшными уколами забила головная боль. – Нет, – протянул он. – Не снова...

Нескончаемая пытка головной болью, тянувшееся время – приносили ужасающие мысли, фантазии... Сидеть в тишине и пустоте казалось Дмитрию хуже той казни от тринадцатого июля, которую он не видел, но представлял перед собой в этой пустой и грязной камере...

Здесь ничего не было, кроме кровати, стола, печной трубы и стульчака. Здесь царил мрак, и даже маленькое, оставшееся не замазанным отверстие окна, не пропускало достаточно света... 

Осенняя погода хмурилась, не позволяя дню длиться долго, а когда зажигался ночник, чтобы хоть как-то осветлить камеру, то от него исходила копоть. Дмитрию становилось хуже дышать, головная боль усиливалась... Лишь к утру воздух начинал очищаться...

Снова скрипела дверь, снова приносили хлеб и воду, но, увидев, что на этот раз принесли не обычный хлеб, а булку, Дмитрий был вынужден усмехнуться молчаливому жандарму:

– Что, следят ли, как деньги расхищают от содержания преступников?... Иди... Иди, скажи им, что князь здесь бунтует! Чёртовы опричники.

Сожалеющий жандарм ничего не ответил и ушёл. Он понимал мучения заключённых, которых приходилось видеть каждый день и слышать от них в свой адрес постоянные упрёки и обвинения. 

Понимала все мучения Дмитрия и Ирина. Он волновал её всё больше. Она переживала и тянулась быть рядом с ним. Он стал дорогим и желанным. А по возвращении в имение Ирина сразу написала ему подбадривающее письмо, что выполнит всё возможное, чтобы отговорить Милану от венчания, что будут писать государю прошения, как то делают семьи других осуждённых. И... в конце она приписала: «Люб»...

Пред алтарём в молитвах
Ты ищешь всё спасения.
Исповедь слышит имя,
Да к истине прозрения.

Не погасают свечи.
Священник просит прямо:
Готова ты, но в свете
Кто-то и против встанет.

Холод осенний воет.
И нет спасенья в храме.
Твои сомненья гонит
Уверенный октябрь.

В три воскресенья службы
И в празднике объявлен
Церковною молитвой
Твой скорый день венчания.

Прошла ты и причастие.
Билет святой подали.
Но в сердце стужа правит.
Судьбе вы... проиграли...

Тщетны были попытки Ирины отговорить Милану от предстоящего венчания. Подготовки уже начались. Обидевшись совсем на то, что Милана неприступна, упряма и не желает менять ничего, Ирина в день примерки венчального платья осталась сидеть в своей комнате...

– Ириночка, – умоляюще и голосом, и видом пришла Милана.

Платье на ней было белоснежной красоты. По подолу, рукавам и груди переливались в узорах холодным цветом серебряные нити.

– Уходи, – опустила взгляд Ирина. 

Она сидела на полу под окном, а перед ней лежало письмо, которое читала, но оставила лежать. Милана вобрала в себя дополнительный воздух, будто поможет удерживать силу духа.

– Я должна, пойми, – села она на стул. – На прошение моё отправиться к Алексею даже не взглянули. Позаботился всё-таки Николай Сергеевич... Не выпустят меня. Долг у меня, видать, иной.
– Плохой этот граф, я верю князю, – высказала опять своё Ирина, уставившись глазами в письмо. – Обманет... Не выполнит обещания.
– Ты так и будешь его князем величать?... Это от Дмитрия Васильевича? – заметив письмо, поинтересовалась Милана.
– Да, получила через дежурного. Спрятал он весточку в сюртук и передал отослать мне. И Дмитрий Васильевич,... он не одобряет, молит отменить всё и не верить графу, – взглянула Ирина заплаканными глазами на подругу, которая в наряде невесты казалась бледной и горестной, словно то перед ней сидела смерть.

– Это моя последняя надежда спасти Алёшеньку,... да и Ивана обрекать на бедность я не смею, как он ни уверяет в обратном, будто проживут без этих денег, – молвила Милана. – Завтра в последний раз иду на исповедь, пройду обряд причастия,... а там и венчание будет.
– Коли никто против не скажет, – усмехнулась Ирина, намекая, что все планы могут сорваться.
– Ты не сделай этого, – покачала головой Милана. – Граф клялся Ивану, принял угрозу смерти, коли обманет. Обещал он и меня не трогать! Поверь же, всё может быть хорошо!... Клянись, что не скажешь и слова против.

Ирина молчала. По её щеке потекла одиночная слеза. Разрывалась внутри души и не знала Ирина, какой выбор предпринять, но верх одержало подчинение дорогой подруге...

Никаких помех к предстоящему венчанию не произошло. Никто не высказался против. Закончила церковь в Петербурге и церковь в деревне у имения Нагимовых троекратное объявление об этом венчании. Закончились исповеди, причастия. И завтра уже ожидает  великое таинство предстать перед алтарём, богом и людьми, чтобы воссоединить две жизни в одно...

А пока тот день не настал, Николай Сергеевич с супругой позаботился о приданном Миланы: к дому графа Краусе в Петербурге стали подъезжать повозки. В первой повозке деревенский мальчик держал икону, а рядом стоял новенький самовар. Далее следовали ещё повозки, в каждой из которой были те или иные вещи, сопровождаемые то супругой Николая Сергеевича, то сестрой Якова — Алевтиной, согласившейся помогать во всём. Этот подвод встретила мать Павла Петровича Краусе...

Графиня была всё ещё в полном расцвете сил, а стеклянный взгляд и молчаливость никак не говорили о присутствии желания участвовать в происходящем. Она лениво раздавала указания, куда что нести, и сама лично присутствовала при описи всего привезённого имущества, недовольно проворчав про доставленную в дом клетку с канарейками.

В тот же день были разосланы приглашения для Петербургской знати. Это были именные билеты, где указали имена жениха и невесты, время и церковь, где будет проходить венчание, а так же адрес бала, о котором дали подробное описание...

День настал... Милана была готова с раннего утра. Сидя в наряде посреди гостиной, она упрямо пялилась вдаль, находясь где-то в своих мыслях...

Отогнать муку о потере любимого, несостоявшейся с ним жизни, никак не получалось. Страх и чувство долга бились в ней бесконечностью войны, а перед глазами раскрыли присланный подарок жениха, достали оттуда гостинцы, достали нежную фату и тут же украсили её причёску.

После этого вошёл и прибывший к венчанию Иван. Он поднёс к Милане серебряный поднос, на котором красовались белые перчатки. Ольга видела, что Милана от переживаний не может больше шевелиться, и помогла ей надеть их, после чего следовала с нею до порога.

От самого дома до ожидавшей их свадебной кареты Иван вёл Милану, и её осыпали монетами те, кто собрались порадоваться и кто не знал истинной причины данного союза, хотя замечали некую печаль в лице невесты...

– Ты уверена? – шепнул Иван, когда Милана уже была в карете. – Не нужно нам это наследство.

– Алёшеньке долю облегчить обещано, – молвила, как во сне, та и больше не сказала ничего.

Не выдерживая видеть свою подругу, вот так вот отдающую свою жизнь в руки недостойного человека, Ирина осталась стоять в доме и наблюдать всё из окна. Как только кареты со всей процессией отправились в путь, она бросилась в кресло рядом, и никак никто бы  не смог остановить вырвавшихся её рыданий, если б оказался здесь...

Под церковное пение входили жених и невеста в церковь. Встали на белое полотно перед аналоем с Крестом и Евангелием... Ответили утвердительно на вопросы священника... Вручены им были свечи. Зачитаны молитвы. Возложили венки на головы, и... стали они супругами... 

Внесли чашу. Наполнена она была вином, которое отпить им дали три раза. И повёл священник их вокруг аналоя, остановил перед Царскими вратами и прочитал назидание... 

Венчание закончилось, а вместе с ним и жизнь, как решила для себя Милана, принимая всё, словно то – похороны. Она держалась только ради долга, к которому себя сама подвела и настроила. Лишь мысли о том, что кому-то будет лучше от этого союза, и что у неё будет ребёнок от любимого человека, утешали изнывающую душу.

И, наконец-то, промчался свадебный день... Милана надеялась остаться одна в своей новой спальне, но супруг вошёл следом и закрыл за собою дверь...

– Как я мечтал об этом, – сказал он и приблизился. – Теперь мы будем вместе навсегда. Я буду самым счастливым на свете.
– Павел Петрович, – задрожали взгляд и душа Миланы. – Вы же знаете, что люблю я Алексея.
– Ради бога, – усмехнулся он. – Любите кого угодно, но выставлять меня на посмешище не позволю. А посему,... вам надлежит быть нежной и уступчивой со мной. В моей власти не выполнять обещанного, – предупредил он и стал спокойно расстёгивать тесёмки её наряда. 

Милана задрожала не только в душе. Её тело было против нежеланных прикосновений, но,... оказавшись вдруг вдавленной в постель под грубостью угроз,... через себя,... через силу,... позволила собою... владеть...

– Что мы наделали, Николя, – прошептала в ужасе супруга Николаю Сергеевичу, когда они отошли от дверей Миланы и её теперь мужа.

Николай Сергеевич молчаливо уходил с супругой к выходу. На улице уже ждала карета, готовая немедленно отправляться в путь...

– Нам здесь больше делать нечего, – тихо ответил он, и скоро экипаж уносил их прочь от Петербургского дома графа Краусе...

(Продолжение здесь на литгороде каждый день)

Спасибо, что читаете!!!
Пишите и комментарии, я всегда с нетерпением жду их. И всем "Спасибо" буду рада! Всегда приятно знать, что историю читают, это вдохновляет писать и выкладывать её дальше.

(Читинский острог, Н. А. Бестужев, 1828г.)

Чита. Ещё в тысяча семьсот девяносто седьмом году сделался Читинский острог селением. Старая церковь. Чуть больше двадцати дворов. Небольшая хлебная лавка тоже здесь и амбар для угля. Но самое красивое, что бросилось в глаза Алексею, — река Чита, у которой простирался великолепный пейзаж. 

Он сидел снова на повозке. Снова на нём были кандалы... Везли к месту заключения и каторги, но, увидев столь красивую местность, представления о которой только пугали, Алексей стал наслаждаться видом и, наконец-то, вдохнул полные лёгкие воздуха.

Теперь сюда партия за партией переправлялись в тюрьму более восьмидесяти человек – все «дети декабря», как назвали себя сами осуждённые. И по совету генерал-губернатора Восточной Сибири — Александра Степановича Лавинского — всех их император Николай I  решил сосредоточить в одном месте, чтобы можно было установить должный надзор. 

Поместили их сюда временно, пока не построится тюрьма в Петровском заводе. Работать выводили над постройкой общей тюрьмы, куда позже и переведут. 

С мая по сентябрь выводили группами работать на чистку улиц, на засыпание рва, чтобы улучшить почтовую дорогу. Этот ров прозвали «Чёртова могила», поскольку порою земляная работа в рытвинах могла казаться мучительной и бесконечной: Чита расположена высоко, воздух чистый, небо ясное, но в августе происходят частые грозы, проливные дожди, и в несколько часов дождь затоплял улицы, а вода уносила следы трудов всего лета.

Прибывших в Читу принимали капитан линейного батальона, плац-адъютант и писарь. Они отбирали у осуждённых все имеющиеся деньги, драгоценности, свидетельствовали вещи, мешки, книги, и всё записывали. При допросах обходились грубо и заставляли снимать даже обручальные кольца.

Стража в Чите состояла из инвалидов*. Часто узникам приходилось и от них сносить дерзости, несмотря на то, что комендант очень строго взыскивал с тех за малейшую грубость. И сами заключённые стражникам часто прощали, понимая, что те грубили по своей же глупости. Обиднее было, когда офицеры грубили, стараясь выслужиться, и думали, будто так исполняют свой долг.

Скоро Алексея так же обыскали и завели в одну из новых камер, где было мало места и душно. По всем четырём углам расставлены кровати для них, шестерых заключённых, где давил на голову шум от гремящих цепей и «нападало» море клопов и разных других насекомых. 

Другие товарищи были размещены и по шестнадцать человек, а если помещение совсем маленькое, то – по четыре. Спать приходилось на узких нарах так, что если переворачиваться набок, то обязательно заденешь соседа, если спал в самом тесном помещении. Цепи на ногах издавали при этом невероятный шум и причиняли острую боль. 

Естественно, теснота камер не позволяла содержать всё в чистоте. Осуждённые курили табак, воздух был тяжёлым... Единственная радость: когда выпускали на работы или прогуляться на дворе, где могли, наконец-то, свободнее дышать; либо в наёмную баню при частном доме, куда водили мыться. В последнем случае цепи тоже снимались, что позволяло передвигаться и расслабляться...

Двор острога был небольшой и по всем углам стояли часовые. Были там ещё два домика чуть в стороне, которые служили лазаретом. И один из них посещали время от времени, чтобы уединиться и отдохнуть от шума.

Праздничные дни делались мучительными, потому что на работы не выводили, и приходилось метаться из стороны в сторону. Алексею казалось, умереть — лучшее наказание, чем жить в таких условиях, которые были ещё более тяжкими из-за связанности цепями, что позволяли снимать лишь на время купания в реке, в бане или для посещения церкви.

Время шло... 
Из-за привоза остальных групп осуждённых, пришлось всё приостановить и достраивать ещё казематы. Каждый старался к новому месту привыкнуть. Споры, обвинения, трения потихоньку прекращались. У всех, кто делился своими рассказами о допросах перед государем, нашлись оправдания, жалобы, которые смягчили и то, что некоторым пришлось тогда прибегнуть к ложным показаниям. Сплочённость, открытость и раскаяния во всём, в чём чувствовали вину, скрепили всех, вызвали взаимные прощения и примирения... 

Скоро вместо нар заказали себе кровати, чтобы можно было спать удобнее и убирать камеру: под кроватями мыть пол. Стол тоже был общим: все кушали у себя по камерам, сами накрывая стол, назначая для того дежурных.

Потихоньку приспособились использовать и цепи так, чтобы не мешались при движениях: их стали подвязывать к поясу, или вокруг шеи на широкой тесёмке. И как бы тяжело ни было на душе, как бы ни рвались сердца назад, к родным местам, к родным людям поддержка, опора нашлась каждому...

– Милана! – выкриком под утро проснулся и сел на своей кровати Алексей.

Его цепи загремели, заставив вздрогнуть остальных в камере.

– Умом помешался?! – огрызнулся тут же один из заключённых, стоящий, видимо, давно в углу, пока остальные спали.
– Вениамин, барон ты наш, если бы ты не сновал из стороны в сторону, никому бы кошмары не снились, – высказал другой ему в ответ.
– Да, и правда, ляг и не звени тут! Полночи бродишь.
– Ему и без меня эти кошмары снятся, – пробурчал Вениамин. – Почти каждую ночь орёт... И не барон я больше.
– Надоели твои излияния, – высказал Алексей. – Я не виноват, что князем остался. 

– Хватит, – тут же махнул рукой им сосед. – Уже спорили не раз. Договаривались же не затевать споры, не обвинять больше!
– Я волнуюсь за идеи друга, – спокойно сказал Вениамин.
– А мы его предупредили, чтоб лучше не продолжал! – послышался ответ.
– Ты спать ляжешь? – спросил ещё один из них и, сделав несколько попыток подняться, обкрутил цепи на руках. 

Он сел рядом с Алексеем на краю кровати и кивнул ему с доброй улыбкой.

– Нет, – покачал головой Алексей. – Всё хорошо... Прошу у всех прощения.
– Давай тебе тоже здесь антресоли установим? Сапожному мастерству от Николя ты уже научился, так помогал бы чинить, – предложил другой и тоже расплылся в добродушной улыбке к Алексею.
– Видать, мало того, что ты отвлекаешься учить нас голландскому языку, – покачал головой Вениамин. – Надо тебе ещё чем заняться. Обратись, вон, к Торсону. Может, и он научит чему дельному.

 
– Ты собрался меня задевать? – недовольно взглянул Алексей.
– Нужен больно, – усмехнулся тот. – Вы там все плавали, что же ты тогда не обучился чему? Сейчас бы не было времени страдать. У них, вон, какая морская выдержка, не падают духом нигде.
– Хватит, я сказал! – крикнул один из соседей. – Найдите дело!
– Снова канаву рыть, – вымолвил Алексей.
– И потом рыть, – хихикнул другой. – Да ладно тебе, а то подумать, не весело нам там и здесь! 
– И правда, давай, воспрянь духом уже, – похлопал Алексея по плечу сосед. – Передаст ей всё твой Дмитрий. Не мучайся.

Но как бы друзья ни поддерживали, Алексей закрывался в себя всё больше, терзая зовущими воспоминаниями. При первой же возможности, по совету окружающих товарищей, Алексей решился обратиться с просьбой к самому коменданту...

Это был Станислав Романович Лепарский, который был назначен на место и приехал ещё в январе. Ему в то время уже было семьдесят три года, но бодрости и верности делу не было конца. 

С тех пор как его поставили на должность коменданта, он следил за многим, говорил со всеми заключёнными и сам строго следил за порядком. Уважительное отношение, спокойный голос и доброе выражение лица, несмотря на постоянно сдвинутые брови,  — всё располагало к открытию души, подталкивало обращаться за любой помощью, не боясь получить в ответ унижение или грубые слова, которые осуждённые уже наслушались от начальства...

– Прошу, прошу, – указал на стул у своего стола Станислав Романович, когда Алексея привели к нему. – Садитесь. Постараемся быстрее решить ваш вопрос, князь, – сел он тоже к столу и сделал знак «обождать» приготовившемуся записывать разговор секретарю.
– Ваше превосходительство, – начал было Алексей, и комендант улыбнулся:
– Просто Станислав Романович.
– Станислав Романович, разрешите просить как-нибудь узнать о моих родных, либо получить хоть два слова от них, что всё там хорошо, – сообщил Алексей, сдерживая терзающее волнение.

– Эмм, – замычал комендант и стал просматривать бумагу, которая лежала перед ним. – Вам известно, князь, что запрещена любая связь с родными или кем-либо оттуда?
– Да, Станислав Романович, известно, – подтвердил Алексей. 
– Дома проблемы или просто терзаетесь от разлуки? – поинтересовался тот и отложил бумагу. 
– Терзаюсь, – тихо вымолвил Алексей.

Коменданта лицо выразило глубокую задумчивость. Он снова глядел на документ. Он погладил свои усы, уже давно седеющие, сдвинул ещё ближе густые брови и прокашлялся:

– Я думаю, если кто-то из тех пяти жён, что приехали сюда, попросят родственников что-то разузнать и написать им в ответ, то не будет ничего... Они с первых дней так сообщаются.
– А как же проверка писем? – насторожился Алексей.
– Ну не все же имена называются в письмах. Пусть это будет анонимно, – пожал плечами Станислав Романович.

Скоро Алексея увели назад в камеру, где уже готовились к приближающейся ночи.

– Поговорил? – тут же спросил один из товарищей.
– Да, совет дал... Воспользуюсь, – ответил Алексей.

Он сел на свою кровать и уткнулся лицом в ладони. Надежда засела в нём, успокаивая и не покидая, как и лёгшая на плечо рука одного из друзей рядом:

– Кстати, пока ты там был, к нам приходили от коменданта с сообщением, что он разрешил построить на дворе ещё два дома.
– Сколько просили, упрашивали, убеждали, наконец-то! – восклицал другой, и Алексей поднял к ним глаза в заинтересованности.
– Да, Николай Александрович уже давно просил, – сказал третий, который сидел за шахматами с другом. – Вон, у него вся камера в антресолях, как мастерская. Не повернуться! Правда, не всем разрешат заниматься мастерскими делами. Инструменты же в камерах иметь нельзя. Но хоть так!

– Зато толк есть! Вот будет отдельный дом для ремёсел, все обучимся делу по очереди, не пропадём, – восторженно отвечал первый, улёгшийся на кровать читать книгу.
– А второй дом для чего? – спросил Алексей.
– А для наших вечеров! Будем музицировать, лекции читать, петь и играть, – радостно объявляли товарищи.

Построение таких планов Алексея воодушевило больше. Дышать стало легче, как и ждать новостей, о которых вскоре попросил узнать у Александры Григорьевны Муравьёвой...

Это была супруга одного из руководителей бывшего тайного общества, которая прибыла следом за мужем одной из первых жён осуждённых. Она суетилась, поддерживала с первых шагов каждого, стала выписывать через родных книги, семена растений, лекарства и инструменты для разных ремёсел, в том числе и для рисования. 

И время шло опять... Но это было более спокойное и более радостное время, чем до сих пор. Алексей вставал бодрее, был активным участником в постройке новых домов на дворе. Он посещал различные лекции, которые давали «дети декабря», делясь опытом и знаниями. 

Каждый твёрдо верил, что, дав друг другу всё, что знают, не пропадёт больше никто нигде... Теперь они могли и отдыхать в этом новом доме, отведённом для их музыкальных вечеров и лекций, который назвали «клубом». А уже тридцатого августа, когда у шестнадцати из них были именины, организовали там большой музыкальный праздник. Многие из заключённых превосходно владели музыкальными инструментами, и те стали закупаться в клуб. 

Деньги на инструменты брали из сбора, куда вкладывали все свои суммы, чтобы образовать общий вклад, который назвали «Большая артель». На артельные деньги «дети декабря» организовывали общественное питание, покупали одежду, литературу,    оплачивали хозяйственные расходы и даже выдавали на помощь тем, кто стал уже покидать стены заключения. 

Так, приобретя гитару, Алексей играл друзьям на вечерах, а помимо того, стал учить новые языки, каких не знал, а сам вызвался преподавать голландский. За обучением садовому делу он сошёлся с бароном фон Розен, рассказав  о встрече с его супругой в Гунгербурге, и помогал ему в посадках, обучаясь огородничеству и со ставшим их общим товарищем — Василием Карловичем Тизенгаузеном, которому предстояло быть среди них всего лишь год, после которого суждено будет отправиться на поселение здесь, в Сибири...

Не упускал Алексей ни минуты свободного времени, уделяя его обучению ремёсел, навыки которых преподавал «морской учитель» — Николай Александрович Бестужев, с которым он сошёлся ближе, чем то было в кадетском корпусе и в совместном плавании к берегам Голландии ещё в пятнадцатом году.

Наслаждаясь беседами с ним, Алексей познавал вновь его философию жизни: философию человека, которого ставил для себя в пример. Он восторгался всеми талантами Николая и поражался умелостью его рук. Снова и снова нравилось беседовать с ним и наблюдать, как тот рисует картины, которыми стал заниматься в Чите, так вдохновившей пейзажами.

Так, когда в очередной раз их привёл строй солдат к берегу реки, пока остальные, освобождённые от кандалов, могли наслаждаться купанием, Алексей сидел возле Николая и смотрел, как тот зарисовывал вид купального места. 

Прекрасный пейзаж простирался перед глазами Алексея.  Слева красовался заливной луг и обнесённый частоколом сад. Справа был песчаный обрыв, чуть поросший кустарником. Издали виднелись дома, а за ними и горы, которые были покрыты тёмными зелёными зарослями леса...

– Видишь, Алексей, красота есть везде, а так боялись  попасть в место, о котором такие страшные слухи разнесли по свету! – сказал Николай. – Вот смотришь и становится веселее. Особенно если видишь, что наши товарищи вытворяют в воде, – хихикнул он на тех, кто в то время купался в реке и откуда доносился до слуха хохот.
– Да, это огромное наслаждение погрузиться в прохладу реки в жару, – улыбнулся Алексей...

Пока держалась благодать летней погоды, осуждённых выводили группами по человек пятнадцать в сопровождении конвоя к мелкому притоку реки Читы, где та впадала в Ингоду. Комендант указал это место, как дозволенное для купания, и приказал на время купаний снимать кандалы. Так конвой ходил от каземата до Ингоды по раз шесть за день, провожая осуждённых купаться.

И то было огромным наслаждением: между тягостных работ окунуться в ласку вод, снимающих напряжение и уносящих все тревоги и печальные воспоминания хоть на короткое время прочь...

* – в описываемое время инвалидами называли ветеранов войны.

(Н.А. Бестужев, автопортрет)

(Продолжение здесь на литгороде каждый день)

Спасибо, что читаете!!!
Пишите и комментарии, я всегда с нетерпением жду их. И всем "Спасибо" буду рада! Всегда приятно знать, что историю читают, это вдохновляет писать и выкладывать её дальше.