Праздник Жизни и Смерти

18+ Жестокость, насилие

«У каждой встречи своё время – опоздания исключены» – Эльчин Сафарли

Первые лучи солнца, неуверенные и бледные, растворялись в потоках горной реки Лемира*. Она извивалась меж утёсов гигантской змеёй, таинственно исчезающей в густых деревьях. Свет пробивался сквозь туман клочьями, оставляя крохи тепла и надежду тем, кто ещё верил — им суждено вернуться сегодня домой.

*Лемира/Лемирна (от древнего ле — «вода» и мира — «покой, жизнь») — Главная река государства Уюн, прозванная в честь Богини Дарующей Жизнь.

По узкой тропе, петлявшей меж тенистых деревьев, мчалась девушка на вид лет двадцати. Её шаги были резкими и сбивчивыми — мир сопротивлялся, отказывался пускать её дальше. Влажные тёмные пряди путались в порывах ветра и мороси. Одежда прилипала к телу, промокнув до последней нити. Она выглядела как дух, вынырнувший из глубин леса, и лишь в призрачно-серых глазах плескалась живая, острая, почти мучительная тревога.

Светало. Мгла расступалась, но чувства сгущались сильнее.

Позади уже слышался гневный вой:

— Далеко не сбежишь, дрянь! Беги, тогда твой старик — не жилец!

Голос — сиплый, рвущийся на крик, хлестнул, как плеть.

Кажется, я слышала крики из амбара. Опять чего-то не досчитались. Конечно. Значит, снова я… Там, где по утрам вымаливаю подработку, слишком легко стать крайней.

Мысль оборвалась.

Стоило услышать про «старика» и Мейсса остолбенела. Силы ушли, оставляя лишь шум в голове. Она судорожно оглянулась: тени, капли, дыхание деревьев, шум погони совсем близко.

Дома её ждал едва живой, сломленный недугом отец — единственный родной человек. Всё, что удерживало от того, чтобы раствориться во тьме, исчезнуть, стать эхом этого леса.

С раннего детства она бегала быстро. Не по прихоти, а по необходимости. Это был её способ обходить насилие, гнев, ложь. Спасение. Но сейчас она чувствовала: не поможет.

Измотанное тело дрожало от холода и истощения. Всё внутри работало на последних остатках воли.

— Аааай… Ах...

Режущая боль охватила колени, когда девушка, споткнувшись, повалилась вперёд и с хлюпающим звуком ударилась о скользкие камни. Грязь забила ногти, а хлёсткий жар разошёлся по телу, будто сама земля злилась на её присутствие.

Где-то совсем рядом снова разразилась брань. Так близко, что по спине пробежал холод:

— Мейсса! Стой! Думаешь, быстро бегаешь? Мы тебя из-под земли достанем!

Гортанный, срывающийся в утробный рёв. Не человек — зверь. Ужас пробил тело сотнями игл, в ушах зазвенело от грохота собственного сердца. Всё расплывалось перед глазами. Жжение ощущалось, как раскалённые капли на коже.

Как же всё это раздражало.

Всё внутри сжалось в кулак. Клокочущая злость подступила так резко, что на секунду стало трудно дышать.

Давай, Мей… Поднимайся. Беги… — собственный шёпот стал её якорем. Последним, что оставалось, когда тело отказывалось ей подчиняться.

Поднявшись, она сделала всего пару шагов, двигаясь тенью. Лодыжка предательски подогнулась. Снова. На этот раз — с хрустом.

Конец, — мелькнуло в мыслях, но она лишь стиснула зубы.

Лезть на дерево? То ещё представление. Она точно расшиблась бы насмерть при первом же рывке. Да и с чего бы миру спасать таких, как она?

Решив укрыться в кустах, Мейсса двинулась к обочине, волоча ногу. Каждый шаг — пытка, но остановиться значило сдаться. Она оперлась об ствол, начала осторожно погружаться в лохматые заросли. Листья ударили в лицо — и прямо за спиной прозвучал голос:

— А теперь… тебе конец.

Голос был негромким, но в нём не было ни капли человечности — голый, почти скучающий садизм.

В следующий миг Эггман, один из троицы, схватил её за шкирку и с лёгкой, привычной жестокостью впечатал лицом в ствол. Кора рванула кожу на лбу и щеке, грязь смешалась с кровью. И Мейсса знала: это ещё не самый сильный его удар.

Он резко отпустил, и девушка рухнула на колени дважды. Боль была почти невыносимой, унизительной. Тело затрясло, как в лихорадке. Лодыжка вспыхнула, словно её окунули в кипяток. Мир плыл — запах собственной крови кружил голову.

— Вы… настоящие… уроды. Вы все сдохнете… — прохрипела она в землю, захлёбываясь собственным голосом.

Позади хмыкнули. Потом засмеялись — глухо, хищно.

— Откуда столько дерзости… в полумёртвой девке? — Усмехнулся Кайм, прищурив свои выпуклые, налитые злостью глаза.

— Остра на язык. Я преподам тебе урок! — Шин ударил в живот так, что она сложилась пополам тряпичной куклой. Затем сапогом в рёбра. Воздух хрипло вылетел из груди.

— Гляньте, как ползёт, — Кайм поставил сапог ей на спину. — Погань в человеческом обличье.

Они ухмылялись, получая от расправы чистое удовольствие. Эггман приподнял её за волосы…

— Уродина, — процедил он. — Дух Морведов* сожрёт тебя изнутри. — Он уже собирался продолжить, но замер, встретившись с её взглядом.

*Морведы — истреблённый во время Закатной войны род древних правителей Уюна, наделённых долголетием и редкой потусторонней силой. После падения их фамилия стала символом проклятия.

Испачканное лицо вызывало отвращение, но взгляд... В нём было предупреждение. Как лезвие у горла: ещё шаг — и ты труп.

Мейсса заметила, что двое его прихвостней — Шин и Кайм — были слегка ранены, один прихрамывал, другой держался за рёбра.

Спотыкались, пока бежали за мной?.. Занятно, — мелькнула мысль.

Уголки губ дёрнулись. Маленькое, злое удовольствие — единственное, что она позволила себе.

Она давно усвоила: слабому телом открытое сопротивление — роскошь. Спасают маска беспомощности и видимость покорности. Но стоило дойти до момента, когда нужно опустить голову, — внутри неизменно что-то срывалось с цепи.

Боль пробиралась под кожу, в самую суть, от неё хотелось умереть здесь и сейчас, лишь бы больше не чувствовать. Её тело — в ссадинах и синяках — больше напоминало оборванного уличного мальчишку, чем юную девушку в пору расцвета.

И всё же — только в глазах оставалась она сама. Под тенью спутанных волос, в лисьем разрезе глаз плескалось нечто большее, чем просто выживание. Упрямство. Воля, которую не выбить даже железом.

— Чего встали?! — прорычал Эггман. — Хватайте воровку и тащите к центру!

Двое шавок переглянулись. Что-то в этом приказе их смутило. Тон? О, да. У них не было лидера. Они считали себя стаей, где выживает тот, кто вцепится зубами первым. А сейчас?

Или же их больше смутил вид этой девчонки: измождённой, грязной. Стоило ли марать о неё руки? Скривившись, они всё же послушались. Подхватили её с боков — грубо, через отвращение — и отшвырнули в круг, как тряпку.

Её окружили трое амбарных рабочих, охраняющих казённое продовольствие восьмого сектора. Таких страшились не меньше стражи: если верхушка недосчитается, виновного найдут внизу.

Для них насилие было не преступлением, а чем-то столь же привычным, как дыхание; безнаказанность сочилась из них, как гной из старой раны.

Кайм — младший из них, с дёргающимся подбородком и редкими, слипшимися от дождя волосами. Шин — плечистый, с короткой шеей и шрамом, пересекающим висок. Плотная тёмная одежда сливалась с утренним сумраком: лица забывались сразу, отвращение — нет.

Эггман выделялся тяжёлыми кольцами с выгравированными знаками. Среднего роста, почти щуплый — иллюзия, в которую мог поверить только тот, кто не сталкивался с ним лицом к лицу. Острые черты, неопрятные волосы, тусклые глаза, в которых осела бесцветная грусть… Всё в нём напоминало трещину. Её взгляд на миг задержался на кольцах: если он ударит, собрать себя обратно будет нечем.

Её они ненавидели особенно — «ведьма», пару раз уже попадалась на мелком воровстве, а сейчас они заметили неподалёку, когда вскрылась пропажа. Удобная жертва.

 — Вот она, воровка с одиннадцатого*, — бросил Эггман, с отвращением сплёвывая в сторону. — Поламбара подчистили. Одна ты бы такое не провернула. Куда стащили мешки? Где твоя шайка?

*11-й сектор — один из самых бедных районов Уюна, где проживает в основном рабочий класс.

— О чём вообще речь? — ровно отозвалась Мейсса, не поднимаясь с сырой земли. — Если бы это была я, вы бы только по своим пустым мискам поняли, что чего-то не хватает.

Она взглянула ему прямо в глаза; грудь судорожно вздымалась от злости.

— Так что же, сами не знаете, кого ловите?

— Врёшь, ведьма, — фыркнул Эггман. — Так бы не дёргалась, если б чиста была.

— Может, ты заколдовала стражу, чтоб она тебя не заметила? — Добавил Кайм, переминаясь с ноги на ногу. Его губы дёрнулись, как у хищника, почувствовавшего запах крови.

Слова липли к ней, как пиявки. Она не смахивала их — просто смотрела. Глаза, как омут: молчаливые, упрямые, холодные. В них не было ни мольбы, ни страха — только затаённое отвращение.

Она молчала дольше, чем следовало бы, давая им поверить, что сломалась. Так безопаснее — всегда было. А потом всё равно не выдержала.

— Я смотрю, вы сами смерти боитесь сильнее голода, — её голос был тихим. — Иначе не стали бы втроём гнаться за девчонкой с пустыми руками и выбивать из неё признание за чужие промахи.

Они думают, что бьют по мне. Но осталось ли от меня хоть что-то?

— Слушай, ты… — Эггман резко нагнулся, вцепился в её подбородок, заставив смотреть на него. Его пальцы были жёсткие, как металлический капкан. — Ещё слово — и мы покажем тебе, как здесь с крысами обращаются.

— Но знаете, что страшнее? — Продолжив, Мейсса смахнула руку и попыталась привстать. В этот миг её глаза показались темнее тучи. — Когда голод добирается до костей. Там, внутри.

Он замахнулся. Она не отпрянула.

— Если ударишь, я упаду снова. Но это не будет твоей победой. Это будет твоей слабостью.

Конечно, он не поймёт. Никто из них.

Кайм, стоявший сбоку, сжал её запястье до хруста. Но спустя пару секунд отпустил. Что-то в её голосе обожгло.

— Погань... — прошипел младший из них. — И правда невесть кем себя возомнила.

— Значит, верите, — девушка медленно обвела их взглядом. Он был её единственным оружием. Острым. Лишённым жалости.

Злость Шина — самого вспыльчивого из них — брызнула наружу, как кипяток из треснувшего котла:

— Вот как, значит, выходит, дрянь! — Тараторил он, сбивчиво, но с яростью. — Почти каждую ночь ты бегаешь, как подворотная крыса по переулкам, а потом — у кого-то что-то да пропадает. Люди горбатятся сутками, а ты, гнида, всё уносишь?! Сначала по мелочи, теперь — мешками! Куда тебе столько?! Твой старик одной ногой в могиле, так же как и ты, если ещё не поняла!

Руки Шина вцепились в её шею. Лицо его скривилось от отвращения, когда он увидел, во что её превратили.

Мейсса захрипела, оттолкнувшись локтем от его груди:

— Я… не знаю, кто это делает, но… это точно не я!

— Кто, если не ты? Отвечай! Ты нас за идиотов держишь?! — Кайм никогда не высказывал собственного мнения, но всегда был там, где и остальные. Хвост, тянущийся за стаей.

— Я не знаю… — прохрипела она. — Но это правда…

— Лучше замолкни, — голос Эггмана прозвучал спокойно, но глубже скрипело накопленное раздражение. Он выступил вперёд, потеснив остальных. — Мы сдадим тебя Септару*. Пусть сам решает, кому ты всё это таскаешь. Может, наконец узнаем, кто тебя кормит.

*Септар — звание правителя Уюна. Считалось, что оно символизирует власть, разделённую на семь граней: силу, закон, верность, кровь, память, тьму и свет. Для подданных оно звучало, как неоспоримая печать власти — имя и титул в одном.

— И что будете делать, когда он поймёт, что я не вру? Когда узнает, что вы издевались над невиновной? Не смейте прикасаться ко мне, отродья. — В глазах Мейссы было что-то неестественное — слишком живое для такой раздавленной оболочки. В утреннем мороке они отдавали лёгким синеватым свечением.

— Ты никак это не докажешь, — процедил Эггман, медленно, глядя ей в глаза. — Ты будешь на коленях благодарить нас за то, что сегодня твои ноги останутся при тебе. В иной раз я бы оторвал их и кинул падальщикам на ужин.

Шин хмыкнул, бросая в пространство голосом азартного мясника:

— Сегодня ты лишишься только руки. Работать сможешь, за своим дохлым папашей ухаживать тоже. Уроком будет. А как ты её потеряла… кто знает? Вчера была. Сегодня — нет.

— Заткнись, — ледяной тон заставил его на миг застыть. — Не смей говорить о нём.

Кайм попытался осадить друга:

— Тсс…

Но Шин отмахнулся, вынимая из рукава ручной клинок:

— Кто знает, что произошло ночью? Пока ты по чужим дворам бегала. Может, чей-то зверь решил, что твоя рука — подходящая игрушка…

— Тихо! — Резко оборвал его Эггман, шагнув ближе.

— Что ж… — протянул Шин и, почувствовав опасную ноту в воздухе, резко сменил тон. — Стало быть, неповадно?

Он схватил Мейссу за волосы, сжав так сильно, что шея выгнулась дугой. Она зашипела от боли. Рука поднялась — для пощёчины, для жеста силы. Но он не успел.

Повернулся. Резко. Застыл.

— Это еще что за птичка певчая?! — раздраженно выплюнул он.

Сквозь утреннюю пелену леса, там, где холодный воздух дрожал от недосказанности, вдруг раздался голос — мужской, чистый, распевный. Тонкой струёй воды он пробивался в раскалённое нутро сцены, вытеснив на мгновение гнев и ярость:

…Во хмелю возвращаясь домой… ик…

С друзьями я встречу рассвет… ик…

В этой тьме мне замерзнуть не страшно…

Не солнцем — их светом я буду согрет…

…Мы вместе пройдем сквозь бури и тьму,

Ведь любовь родных — щит от всех бед… щит от всех…

Мелодия вальяжно текла сквозь натянутую тишину. Песня растекалась поверх всего происходящего, не замечая всей грязи. И всё же звучала… очень кстати.

Силуэты медленно приближались. Сквозь световую дымку показалась фигура — белые, небрежно драпированные одежды развевались, словно они принадлежали не человеку, а сказочному бродяге, выпавшему из сна. За ним тенью тянулись ещё двое, и вся троица выглядела, как заблудившиеся в чужом кошмаре, даже не осознавая этого. Игнорировать эффектное появление гостей стало бы непоправимой ошибкой.

— Вот беда… — пробормотал певец, замерев на краю ужасающей сцены. Он почесал висок и окинул взглядом раскинувшуюся перед ним картину: разбитая девушка, застывшие в растерянности подонки, следы крови на земле, капающие с пальцев, зажатых в кулак.

Он видел перед собой человека — покалеченного настолько, что собственный его облик показался карикатурным. Как такое вообще допустили?

Незнакомец сделал пару лёгких шагов вперёд — не торопясь, будто просто проходил мимо. На его лице не было ни капли напряжения. Только искренняя, почти театральная жалость:

— …Явно не бал у фонтана, — добавил он невпопад.

Эльазар. Молодой господин, чья внешность почти не соответствовала ни месту, ни времени. Золотистые пряди небрежно падали на лоб, а взгляд был слегка затуманен весёлой ленцой. Он не шёл — плыл, не касаясь земли. Не подходил к ним — вторгался в чужую реальность и делал это с блеском.

Когда Эльазар шагнул вперёд, компаньоны даже не попытались остановить его — лишь чуть разошлись в стороны. Саэн неохотно откинул полу плаща, позволяя руке лечь ближе к поясу — там, где под тканью угадывался контур оружия, лениво, но недвусмысленно. Руэль же отозвался только усмешкой, словно это был спектакль, исход которого он уже знал.

Рука Шина, сжимающая волосы Мейссы, дёрнулась. Только теперь он понял, что всё это время держал её, и, поспешно отпустив, позволил ей рухнуть. Снова.

Эльазар скривился. Не от отвращения — от избыточной, почти театральной скорби. И при этом пристально посмотрел на каждого из троицы. Его мягкий голос, хоть и звучал всё так же бархатно, приобрёл лёгкий оттенок укоризны:

— Простите, друзья. Что это у вас тут? Проповедь, пикник? Или всё-таки разминка перед казнью?

В словах чувствовалась игра. Но глаза были совсем другими — внимательными, зоркими. Он изучал каждого. Не спеша. Как бы отмечая, кто дрогнет первым.

Никто не отвечал. И это длительное молчание само стало ответом.

Он подошёл ближе. Спокойно. Мягко. Встал чуть впереди Мейссы — одновременно как щит, зритель и судья. Её дыхание сбивалось, грудь поднималась рывками, тонкие пальцы вжимались в разбитые колени.

Он опустился рядом. Его рука медленно потянулась, чтобы убрать с её лица липкую прядь. И в этот момент…

— А-аа!

Она укусила его. Неосознанно, инстинктивно — просто не могла иначе. Рефлексы животного, загнанного в угол. Она даже не поняла, что сделала, пока не почувствовала вкус чужой кожи.

Резко отшатнулась. Закрылась руками. Тихо, почти беззвучно выдохнула.

Она не знала, какие чувства сейчас переполняют её. Страх? Унижение? Облегчение?.. Или неудобная благодарность, за которую ей станет стыдно позже?

Внутри — буря. Но снаружи — она резко замерла. Подняла взгляд.

— Простите, — хрипло, но отчётливо прошептала она в сторону незнакомца. — Я… испугалась.

Это была ложь. Мейсса боялась не его — только собственную слабость. Потому и солгала: сквозь трещины, но чётко. Впервые за сегодня. Она надела одну из тех масок, которые носят те, кто слишком хорошо знает: правду нельзя доверить каждому.

Самодовольная складка на губах Эльазара исчезла, он резко одёрнул руку. Она ещё болела после укуса, но сильнее жгло другое — неловкость, почти стыд. Со стороны это зрелище походило на попытку приручить уличного зверька: исцарапанный, измученный, но упрямо шипящий — зверёк не верил в добро. И имел на это все основания.

— Ах! — Театрально всплеснул он руками. — И в чём же провинилась эта молодая девушка? Поясните, доблестные стражи справедливости.

Голос его звучал по-прежнему плавно, с чуть преувеличенной вежливостью, как если бы он всерьёз наслаждался этим фарсом.

Руэль молча взглянул на неё, лежащую в грязи, затем на троицу, и его бровь едва заметно дёрнулась. В лице читалось раздражение от глупости происходящего.

Они даже не замечают, как жалко выглядят со стороны, — отметил он про себя, чуть наклоняя голову, прикидывая, стоит ли вообще тратить на это время клинка.

— А я расскажу! — Рванулся вперёд один из нападавших. — Это воровка, молодой господин! Ночью она рыскала у складов, вынося…

— Ой-ей… — со вздохом прервал его Эльазар, внимательно разглядывая побитое лицо Мейссы. — Ты выглядишь… дурно. Прямо скажем.

Он проигнорировал гневные речи. Лицо его стало более собранным.

— Разбойники, значит, безоружную девушку избивают втроём? Серьёзно? Кто вы такие вообще?

В его голосе впервые мелькнула та самая нотка, от которой у слушателя что-то холодеет внутри, — тень истинного происхождения, силы, которую он почти не показывает, но которую невозможно не почувствовать.

— Господин, мы… — Эггман поперхнулся собственным раздражением, — Мы не разбойники. Она ворует! У простых людей! Это невыносимо!

— Поднимайся, — уже тише произнёс Эльазар, обращаясь к Мейссе. — Сможешь идти?

Он едва коснулся края её локтя, но она тут же сжалась и инстинктивно отпрянула. Он не настаивал, только тихо выдохнул про себя: сейчас к ней нельзя ближе. Ни словом, ни телом.

— Э… а вы вообще кто такие?.. — Вопрос Шина прозвучал несколько грубо. Даже он это понял — и тут же получил толчок в бок от Эггмана.

— Позвольте… поинтересоваться, — сквозь зубы прошипел он, с трудом изображая вежливость.

— Мы? — Эльазар выдержал паузу, приподняв одну бровь. Его товарищи — двое мужчин с дерзкими усмешками и усталостью в глазах — как по команде встали чуть ближе, подчеркивая: они не случайные путники.

Он говорил лениво, как будто спорил о вкусе вина, но взгляд его был трезвым до ледяного холода.

— Мы — те, кого вы обойдёте стороной. Сегодня, завтра… всегда. — Он указал в сторону Мейссы. — Потому что иначе окажетесь на её месте. И не факт, что потом встанете.

Тишина. Густая. Тянучая.

Эггман, глядя на него, хмыкнул достаточно громко:

— Да ты, небось, все остатки разума оставил в стаканах. Послушай, «господин» — шли бы вы своей дорогой. Девчонка — преступница. Мы с неё спросим по заслугам. Храбрости в вине отыскали? Смешно, ха!

Но товарищи Эльазара не смеялись. Один из них лениво достал костяной перстень из кармана, разглядывая его и вместе с тем напоминая — руки у них не только для лютни и вина. Другой поправил плечо, под которым угадывался тонкая вуаль светового шипа.

— Лучше поверьте на слово, — голос Эльазара стал на полтона ниже. — Вернуться домой с позором — плохая афиша для вашей смелости. Если вас такими считают там.

Последние слова он произнёс с чуть наклонённой головой, изучая лица ублюдков. Не угрожающе — но с пониманием: вот и выбор. Позор — или тень отступления.

Он не хотел драться. Всё тело после ночи веселья просило сна, а не клинка. Но внутри, в нём, тихо — но отчётливо — бурлило чувство: так нельзя. Слабых бьют — значит, кто-то должен встать перед ними.

На пальце едва заметно вспыхнуло кольцо, узнавая в хозяине ту самую грань власти, что отвечает за защиту. 

Никто даже не понял, в какой момент это произошло.

Короткий щелчок.

Вокруг рук обидчиков закрутились тёмные металлические прутья, вырастая из воздуха и оплетая запястья и локти за спиной. Скованные резким, хлестким движением, они застыли в полуприседе, беспомощно выругавшись от боли в плечах.

— …А девушка, — продолжил Эльазар всё тем же мягким тоном, будто объявлял утреннюю погоду, — девушка — мой друг. И она уходит со мной. У шакалов вроде вас остались вопросы?

Его пальцы по-прежнему едва заметно светились — остатки силы ещё кружились в воздухе.

Тишина прорезалась только быстрым дыханием Мейссы. В этой гнили, вязкой атмосфере жестокости и безнаказанности, вдруг вспыхнула фигура спасителя. Даже если это был сон — ей хотелось остаться в нём. Он появился из ниоткуда и спас, без особых усилий. Без каких-либо вариантов. А она… укусила его. Как же неловко. Абсурд!

— Кого ты назвал шакалами, пернатый?! — Заорал Эггман, дёргаясь в оковах. — Друг, говоришь? Ха-ха-ха! И где же ты был, когда эта мразь таскала еду у честных людей? Ты за дурака нас держишь?

— Да как ты смеешь!.. — Начал Шин, сотрясаясь от злости. — Мы с тобой… Выпусти немедленно! Драться — не песни петь, понял?!

Ситуация накалялась — не то чтобы угрозы звучали убедительно, но рвали воздух на части. Тогда один из друзей Эльазара — Саэн — молодой человек в синем дорожном плаще, с усталым лицом и немного сиплым голосом, лениво выдохнул:

— Да уж, в Сарге* таких не учили вежливости… Придётся запоминать: сперва мозг, потом ярость. Порядок важен.

*Сарг — разрушенная северная столица Уюна. Центр клановой чести, ритуалов и воинского обучения, стёртый с лица планеты во время войны.

Руэль, что был чуть выше ростом, со странным мешком на спине и издевательской полуулыбкой, добавил:

— Хотел бы я посмотреть, как вы спели бы сами. Сомневаюсь, что вас даже в детстве учили ноты читать. А тут такие заявления. 

Они не насмехались — скорее, проверяли на прочность, играя с добычей, которая уже зажата в клешне.

Эльазар, по-прежнему спокойный, как озеро перед грозой, бросил взгляд в сторону Мейссы:

— Не бойся. Всё в порядке. Я здесь.

Её губы дрогнули. Даже если он лгал, звучало это слишком убедительно. Слишком по-настоящему.

— Как вас зовут? — Спросил Эльазар.

— Это просто... — Кайм заговорил, спотыкаясь. —  Воровка. Мы хотели… щелкнуть по носу, чтобы неповадно было. Вы ведь не думаете, что это повод… вмешиваться, господин?

— Господин, — вдруг заговорила и Мейсса, голос которой прорезался, хриплый, как из-под земли. — Это ложь!

— Заткнись!.. — Шин рванулся, но тут же захлебнулся, не закончив. Лицо его дернулось от боли в связках. Прутья не прощали резких движений.

— Вы трое. — Эльазар медленно подошёл, обводя их изучающим взглядом. — Назовите себя.

— Эггман.

— Шин.

— К...Кайм.

— Эггман, Шин, Кайм. — Он легко перекатил имена на языке, пробуя их вкус. Затем вынул из внутреннего кармана мешочек с серебром и швырнул на землю. — Здесь сумма, которая покроет расходы… сегодняшнего недоразумения. Вопрос закрыт. А её я беру на себя.

Мешочек глухо стукнулся о землю. Монеты зазвенели в тревожной тишине. Троица переглянулась. Никто не проронил ни слова, но выражения их лиц ясно говорили: эти парни — не просто пьяные заблудшие «господа». Они опасны и знают, что делают.

— Тогда… — Эггман сглотнул, кивнув за спину. — Не могли бы вы…

— Справитесь сами, — отрезал Саэн, лениво опуская ладонь ближе к оружию.

Эггман выдохнул сквозь зубы и опустился на колено. Сквозь ткань рукавов начали проступать алые капли. Он подался вперёд, чтобы дотянуться до мешочка, но, потеряв равновесие, неуклюже рухнул лицом в глинистую жижу.

— Жалкое зрелище, — пробормотал Руэль себе под нос, и уголок его губ дёрнулся в снисходительной ухмылке. Саэн лишь фыркнул, смахнув каплю дождя с плеча.

Мокрая жижа обдала лицо, размазалась по щеке. На миг он застыл, не веря в произошедшее. Потом резко вскочил, вскинув подбородок, будто это падение — ничто. Но жевалки дёрнулись. Глаза метались. Стыд уже впился в него и вместе с ним — злость. Бешеная, но сдержанная.

— Пошли, — процедил он, не глядя на спутников.

Не бросив больше ни слова, они побрели прочь, забрав деньги. Один оглянулся. Другой сплюнул в землю.

Они не ушли. Они отложили на потом.

Мейсса, глядя палачам вслед, сама вдруг стушевалась. Сердце стучало в груди, всё ещё не понимая, что угроза миновала. Она не знала, что теперь делать: сказать «спасибо»? Но как? Когда? Будет ли это выглядеть как проявление уязвимости, которую так тщательно скрывала?

Вместо благодарности в голове поднялся знакомый панический шёпот:

А что, если… они заберут меня и продадут? Или хуже?..

Голос спасителя прорывался сквозь поток беспокойных мыслей:

— И давно ты этим занимаешься?

Мейсса чуть повернула голову, не сразу отвечая.

Нет, глупо… Их одежда, осанка, манеры — явно не из нижних. Стражи порядка? Или кто повыше. Те двое слушают его. Возможно, он и есть тот самый сын Септара, гуляка с необычным именем…

— Чем занимаюсь?.. — Мейсса непроизвольно отшатнулась, откашлялась. Голос звучал чуть хрипло от холода и эмоций.

— Ты поняла, о чём я спрашиваю, — спокойно повторил Эльазар.

Мейсса вдруг почувствовала, как сырость земли пробирается сквозь одежду. Холод садился в кости мокрой змеёй. Она вздрогнула — почти незаметно. Хотелось подняться и бежать домой, туда, где, возможно, всё ещё ждут. Где… безопасно. 

Но рядом стояли трое незнакомцев. И чувство неизвестности перед спасителями вдруг стало сильнее, чем страх перед теми, кто избивал её минуту назад.

— Это была не я... — наконец заговорила она, стараясь удержать голос. — Но если вы не верите, я… я не смогу этого доказать.

Эльазар впервые за это время посмотрел на своих товарищей. Те лениво стояли чуть поодаль. Между ними шёл немой диалог, и девушка ощущала его кожей — этот разговор касался её. И не факт, что в благом тоне.

Руэль всё же заговорил, всматриваясь в неё с лёгкой усмешкой:

— Тогда почему они взялись именно за тебя? Мы хоть и пьяны, но пока трезвый ум не покинул нас окончательно.

Мейсса встретила его взгляд исподлобья — прямой, острый, как игла.

— А почему вы помогли мне? Зачем спасли? — Вопрос сорвался скорее как укус, чем благодарность.

Эльазар чуть приподнял брови. Вопросом на вопрос? Он не уловил в ней опасности. Только усталость, боль, какую-то невероятную осторожность — и это вызвало в нём, скорее, сочувствие, чем раздражение.

Он вздохнул, опуская плечи, и сказал почти по-отечески:

— Расскажешь позже. А сейчас — поднимайся.

Мейсса, всё ещё сидя на земле, с недоверием оглядела его снизу вверх. В глазах было напряжение, но уже без прежнего ужаса. Эльазар жестом подозвал товарищей.

— Ты хорошо слышишь? — Лениво уточнил Саэн, протягивая руку. — Давай, вставай. И рот закрой. Зубы спрячь. Мы ж не кусаемся. Только ты у нас особенная, как смотрю.

— Куда вы меня поведёте?.. — Твёрдо спросила Мейсса. — Я с вами никуда не пойду.

— Ну вот, начинается, — с ехидцей фыркнул Руэль. — Я же говорил, какая здравомыслящая девушка пойдёт с незнакомцами? Даже если они красивы, как утренний рассвет.

— От тебя перегаром за сотню лиг* несёт, — буркнул в ответ Саэн. — Вот и всё твоё очарование.

*Лига — единица расстояния, равная примерно 1,2 км.

— А ну, поговори мне тут! Кто вчера под столом лежал, а?

— Всё! — Резко перебил Эльазар. — Стоп.

Он вернулся взглядом к Мейссе — и замер. Никогда ещё, сколько он себя помнил, никто по-настоящему его не боялся. В нём не было ни навязанной власти, ни нарочитой угрозы. Но сейчас, в этом напряжённом взгляде, он вдруг почувствовал, будто у него на лбу выросли рога и сам он — демон из сказки, от которого скорее бегут прочь.

— Ты что, боишься меня?.. — Голос его смягчился, в нём появилась улыбка. — Ха-ха, ну не похищаю же я тебя. Я только что спас. Не мы здесь чудовища. Или мои ребята выглядели страшнее?

Он слегка повернулся к своим спутникам:

— Они у меня, конечно, бойкие, это правда. Но добрые. Уж поверь.

Он разряжал обстановку так же естественно, как дышал. Даже сейчас, когда на губах Мейссы всё ещё засыхала кровь, а руки дрожали от усталости, она ощутила, что может позволить себе поверить. Совсем немного. Но всё же.

И это было опасно.

Девушка украдкой бросала взгляд за взглядом на молодого господина. Пыталась рассмотреть в нём не человека, а его мир. И чем дольше она смотрела, тем сильнее ощущался физический контраст между ними.

Он — беззаботный, с сияющими глазами, в чужой для этих мест одежде. Из тех, кто смеётся до утра и пьёт до полудня, легко забывая о тех, кто едва дотягивает до вечера.

Она — комок грязи и безнадёжности с усталостью в глазах, будто ей не двадцать, а семьдесят. Но даже так не исчезали чёткие линии скул, упрямый изгиб подбородка — странно благородные черты для девчонки из нижних секторов.

Баловень судьбы… Наверное, даже не знает, сколько стоит хлеб.

Почувствовав её напряжение, молодой господин обернулся и еле заметно опешил. Их глаза на мгновение встретились.

— Смотришь, как на привидение, — с лёгкой усмешкой произнёсла Мейсса.

— Неважно выглядишь, — сказал он, чуть мягче, почти с сочувствием.

Мейсса посмотрела на его плащ, на пояс, затянутый серебряной нитью, на сапоги, отполированные до блеска. Одним этим плащом можно было прокормить себя на целый месяц. Купить шанс на выживание.

Сжав губы, она всё же решила не дерзить:

— Знаю…

Эльазар, немного поколебавшись, подошёл ближе, подбирая слова:

— Вот что. Раз ты такая неразговорчивая, может, всё-таки пойдёшь со мной? Я обработаю тебе раны, дам чистую одежду, еды, если хочешь…

На слове «еда» её живот предательски заурчал. Голод впился в тело напоминанием, что за двое суток она толком не ела, а последние месяцы и вовсе выживала на подножном корме. Она лишь опустила глаза.

Это не укрылось от Эльазара. Неловкая пауза повисла между ними.

— Считай это жестом доброй воли, — продолжил он, стараясь говорить легко.

Мейсса молчала. Глаза метались между ним и землёй.

— Я спешу. Меня ждут.

Второй раз за этот день Эльазар растерялся. Он явно привык к другим реакциям.

— О. Ну, не буду настаивать… Просто жаль смотреть на тебя. Тогда я хотя бы обязан проводить до дома. Со мной безопаснее, не так ли?

— Вы направлялись в сторону первых секторов*? Мне в обратную. — Отрезала она, с трудом поднимаясь на ноги. — Наслышана я о вас. И о том, как развлекаются господа. Мне нечего предложить взамен на милость.

*Первые секторы Уюна — центрально-административные округа, где сосредоточены основные структуры власти и контроля: резиденция Септара, судейский дворец, кланы стражей порядка, ремесленные, торговые и административные зоны.

Эльазар впервые за разговор на миг помрачнел.

— Наслышана?.. — Переспросил он. — Ты меня узнала?

Мейсса промолчала. Угроза остаться без дома, быть увезённой и проданной... Старый страх всколыхнулся внутри.

Эльазар заметил перемену в её лице. Голос стал мягче, серьёзнее:

— Не переживай. Расплатиться я тебе дам возможность. Например…

— Стой! — Выкрикнула она, чуть пошатнувшись. — Стой там, где стоишь. Я же говорю…

— Нет, нет, нет! — Эльазар поспешно поднял руки, отступив на шаг. — Ты… не так поняла. Совсем не так. Я не это имел в виду!

— Я? Это ты!

— Прошу. Правда. Я понимаю. Ты напугана. Но поверь: у меня нет дурных намерений. 

Мейсса продолжала смотреть настороженно. Постепенно в её глазах прорезалась растерянность — она поняла, что могла истолковать всё превратно. Возможно, этот человек — дурак и болтун, но не чудовище.

Дикий зверёк, — успел подумать Эльазар, — царапается даже, когда сил почти нет.

— Я тороплюсь домой. Сама быстрее доберусь, я… знаю короткий путь, — неуверенно, чуть пошатываясь, пробормотала девушка.

— Да ты серьёзно? Врёшь, и глазом не поведёшь… — Эльазар скользнул взглядом по её ноге и ссадинам. — Дома тебя кто-то ждёт? Кто-то, кто может тебе помочь?

Ответа не последовало. Мейсса потупила взгляд. Сердце сжалось. Отец. Там, один, бессильный и измученный. Жив ли — неизвестно. И эта неизвестность ломала её стойкость, которую она так упрямо берегла.

Пожалуйста, пап… Дождись меня.

— Спасибо за помощь, господин, но я не нуждаюсь ни в чьей компании, — сказала она, почти глухо. Голос дрогнул, но она выдавила из себя улыбку. — Даже в вашей.

— Эй… подожди…

— Мне правда нужно идти. До свид...

Она рванулась с места, но едва сделала шаг, как споткнулась о выступающий камень. Тело повалилось вперёд.

— Вот так помощь, — выругался Эльазар, подхватывая её. — На тебе живого места нет. 

Девушка не отстранилась, но и не ответила сразу. Он смотрел без жалости — с вниманием и тихо произнёс:

— Ты действительно выглядишь… не очень опрятно. — Он осторожно коснулся промокшего подола её одежды. — Изорвано. Ссадины, везде грязь.

— Можете не продолжать. Я знаю. — Мейсса попыталась отшатнуться. Слова отдавали колкостью, но это была скорее защита, нежели оскорбление.

Эльазар выдохнул. Его голос стал мягче, почти будничным:

— Хорошо. Пойдем, я провожу тебя. Один. Идёт?

Он не стал спрашивать разрешения дважды — уже принял решение и повернул голову к своим товарищам. Один тонкий жест — невзначай поправил плащ, взгляд задержал чуть дольше обычного и едва заметно качнул подбородком: Я — сам. Те поняли без слов, обменявшись короткими взглядами. Руэль — тот, что шутил чаще всех — слегка кивнул в ответ, и ушёл другой дорогой вместе с Саэном.

Девушка уже шагала вперёд, прихрамывая. Эльазар покачал головой и двинулся следом, как тень.

Торопится, будто дом горит... — пробормотал он себе под нос. — Или чтобы опять покалечиться. Вот глупая.

Некоторое время они шли молча. Мейсса старалась не показывать боль; только напряжённые плечи и сжатые кулаки выдавали, что каждый шаг даётся через силу.

— Эй, — окликнул он снова, — ты ведь понимаешь, что с моей помощью доберёшься быстрее?

Мейсса не оборачивалась. Лодыжка пульсировала, нога подгибалась, но её больше мучила мысль: успеть домой. И пусть каждый шаг — как по стеклу, главное — не останавливаться.

Но Эльазар был настойчив. Мейсса почувствовала, как его взгляд впился в спину.

— Кстати… меня зовут Мейсса.

Моргнув, Эльазар только сейчас осознал, что девушка впервые заговорила с ним по-настоящему. Что-то в этой реплике его смутило. Выпивка ли, смена обстановки, или странное тепло, пробившееся сквозь её колючесть — непонятно.

— Эльазар, — ответил он. — Не будешь против, если я всё-таки помогу? У меня руки крепкие, ноги быстрые — доберёмся с ветерком.

Она слегка кивнула. Осторожно, неохотно. Он без слов подхватил её на руки, стараясь не задеть ран. Её тело было лёгким, почти невесомым, но ощущалось так, что он нёс весь её уставший, изломанный мир.

— Ты живешь где-то неподалеку? — С лёгкостью в голосе спросил Эльазар.

— В одиннадцатом секторе. — Тихо ответила она после короткой паузы. 

— Хм. В одиннадцатом, значит... В одиннадцатом?! Да ты, похоже, полмира пешком решила пересечь.

— Здесь всего несколько часов пути, если свернуть дальше.

У Эльазара дёрнулся глаз. Мейсса замерла, почувствовав неловкость. Молодой господин большим пальцем правой руки крутанул кольцо на указательном, дотронувшись символа клана — просто поправил его. Мгновение — и крохотный светлячок сигнала метнулся в утренний мрак.

— Вы что... вызвали? — Осторожно уточнила она.

— Ага. Отец, конечно, подаст к ужину лекцию об ответственности, — хмыкнул он. — Но ты сейчас держишься на ногах хуже, чем я после трёх бутылок винной дряни.

Она не знала, что сказать.

— К тому же, — продолжил Эльазар, — если и попадусь, скажу, что спасал уважаемую гражданку одиннадцатого сектора от группировки разбойников. Звучит патриотично, правда?

Он усмехнулся. Мейсса смотрела на него долго, впервые пытаясь понять: кто перед ней — легкомысленный гуляка или… совсем не тот, кем кажется.

Где-то вдалеке послышался слабый гул — сквозь туман приближался гравитолёт*.

*Гравитолёт — лёгкий летательный аппарат, удерживаемый в воздухе за счёт  уцелевших с довоенной эпохи антигравитационных технологий. Сегодня доступен лишь единицам.

Они уселись в небольшой, но юркий транспорт и, задав необходимые координаты, двинулись вперёд. Впервые за долгое время ей стало чуть легче. Спокойнее.

— Если когда-нибудь захочешь меня найти… — сказал он негромко, протягивая чашу воды, — ищи в третьем.

— Разве не в первом живут такие как вы? — Устало спросила Мейсса и отпила немного.

Эльазар усмехнулся. Горько. Губы скривились, но глаза не смеялись.

— Живу, да. — Он выдержал паузу. — Но дом ли это…

Дом — это место, где тебя ждут, а не подсчитывают твою пользу. Он почувствовал, как она, не глядя, внимательно его слушает.

— Ты ведь из стражей порядка, — продолжила она. — И твой отец…

— Да, — быстро перебил он. Тон не оставлял сомнений: разговор закончен.

Мейсса кивнула, не продолжая. Она привыкла, что у каждого есть свои стены.

— Если я правильно поняла, кто ты, то… одеваешься ты вызывающе. Боюсь представить, в какие места обычно так ходят.

Он покосился на неё, не поверив своим ушам.

— Ладно, шутка затянулась. Не начинай… Подумаешь, пару раз поддел тебя за внешний вид. Но причём тут я? Одеваюсь со вкусом.

— Со вкусом, — фыркнула Мейсса. — Ты странный. Я встречала богачей вроде тебя. Но ты среди чёрных залесонов* — жёлтый: заметный не по уставу и действующий на нервы.

*Залесоны — умные, эмоционально чуткие скакуны стражей. Выносливы, способны чувствовать аномалии и самостоятельно принимать тактические решения.

Он на секунду остановился, чтобы оглядеть себя.

— И это я странный? Тебе точно нужно выспаться. Вот встретимся снова — спрошу с тебя за залесона.

Мейсса нахмурилась, но в глазах теплилось слабое подобие искры. Почти шутка. Почти ощущение, что рядом — не враг.

Некоторое время они сидели в молчании, и уже оба не спешили возвращаться в свой привычный ад. Скоро впереди замаячил нужный сектор. Там, где её ждали. И где он — не имел права больше оставаться. 

Они остановились у границы, недалеко от дома Мейссы и решили пройти оставшийся путь пешком, чтобы не застать врасплох от постороннего шума еще сонный квартал.

— Даст Лемира, свидимся ещё, — мягко произнёс Эльазар, аккуратно поставив Мейссу на землю.

Он на секунду задержал взгляд за её плечом — заметил что-то в утренней тени, но, не сказав ни слова, вернулся.

— Постарайся больше не попадать в передряги.

Мейсса только молча кивнула. Как легко он это сказал — будто «не попадать в передряги» можно выбрать.

Они коротко встретились взглядами. В его — спокойное тепло, в её — усталая растерянность и упрямая благодарность. Но не та, что склоняет голову. А та, что заставляет расправить плечи и жить дальше.

Эльазар кивнул — почти незаметно, сам себе — и двинулся прочь. Мейсса  засмотрелась вслед. Солнечные лучи, впервые за долгое время прорезавшие горизонт Уюна, подсвечивали его фигуру в ореоле. Он уходил навстречу рассвету — тому краткому мигу, который старики называли «первым вздохом Лемирны»: когда утро над рекой вспыхивало живым золотом, и в этом было что-то нелепое, но волшебное. Всё это казалось чем-то несуществующим, ускользающим с дыханием.

— …А если захочешь — приходи в гости! — выкрикнул он, обернувшись. — Буду рад!

Она стояла, как вкопанная. Слова эхом застряли в груди.

— Странный… Какой же ты странный, Эльазар, — выдохнула она, не сводя глаз с его спины. Он был как шальной осколок чужой эпохи, не из этого грязного мира.

Когда она распахнула дверь в дом, остановилась как вкопанная. На тумбе у входа лежали аккуратно сложенные перевязочные ленты, маленький бутыль с мазью, и... еда. Настоящая. Тёплая.

Она замерла.

— Не может быть… — прошептала она.

Руки сами ущипнули кожу. Больно — значит, всё по-настоящему. Не мираж.

Выбежав обратно на улицу, она увидела: три силуэта, неспешно удаляющихся вдоль горизонта.

— Спасибо! Господин, спасибо вам большое! — крикнула она, не обращая внимания на сонные улицы и грохочущую тишину.

Они не обернулись. Но один — тот, что шёл в центре — расправил плечи чуть сильнее. И, едва заметно, поднял руку. Он всё услышал.

Улыбка появилась на его лице — едва-едва, как тень. Какая-то... облегчённая. Тёплая.

Он и сам не мог объяснить, что за чувство это такое. Потребность быть там, где ты действительно нужен. Не из долга, а просто потому что... хочется. Потому что, возможно, если бы у него была сестрёнка — она была бы такой.

— Кто орёт в такую рань?! Проваливай! Катись к чёрту, чтоб я вас не видел! — раздался чей-то сдавленный, хриплый крик из соседнего дома.

Но ей было всё равно. На этот шум. На раннее утро. На то, как гудело в голове от усталости.

Она впервые за долгое время не боялась. Выдохнула — и на миг сама затаила дыхание, прислушиваясь к тишине внутри. Почувствовала, как сквозь всё напряжение медленно проступает почти забытое… облегчение. Радость.

Но вдруг — обожгло.

Вспомнила, зачем спешила. Что было важно. Мейсса вбежала в дом, сердце колотилось. Сумка с лекарствами в руках, еда прижата к груди.

— Папа? — голос сорвался.

Тишина.

Он должен быть дома…

Она затаила дыхание. Внутри было жутко тихо.

В углу комнаты что-то шевельнулось. Далёкий скрежет в темноте едва прорезал пространство. И голос, хриплый, как из другого мира:

— Ты слишком поздно…

«Не все цепи звенят. Некоторые — пахнут хлебом, и оттого тяжелее.» — народная пословица Уюна

Девятый сектор начинался сразу за плотиной и тянулся вдоль заброшенной технической линии. Некогда это был район рабочих общин, теперь — приют для бездомных, сирот и тех, кто давно перестал верить в порядок. Здесь жили группами: те, кого не ждали ни семья, ни государство. Каждому — по гнилому дому, ржавой койке и остатку гнева.

В таких условиях и поселились Эггман, Шин и Кайм. Их дом — на самой окраине, рядом с мусорным коллектором. Дверь скрипнула, впуская запах сырости. Тишина в помещении тянулась холодной проволокой. Только где-то в углу потрескивала тонкая лампа, бросая мёртвый свет на облупленные стены.

— Вот сука, — процедил Шин, скидывая куртку и швыряя её в угол. — Теперь мы по уши в дерьме.

Он метался по комнате, не в силах усидеть: унижение и сдавленная ярость капали с него, как кровь с потрёпанных рукавов.

— Потому что ты дал ей время, — хрипло отозвался Кайм, снимая ботинки. — Надо было сразу бить в горло, а не устраивать представление.

— Сам-то чем помог? Пыхтел сзади, как хромой ишак, — отрезал Шин, резко обернувшись.

Кайм прищурился, но промолчал. Только провёл рукой по виску.

— Зря мы вообще ввязались. Слишком громко всё вышло.

— Тихо не получится, если кто-то рыскает прямо под носом. И как назло сегодня была наша смена, — хрипло отозвался Эггман. Он уселся на полу, опершись спиной о стену. Прутья, стянутые вокруг плеч, плохо поддавались, мерцая глухим светом. — Надо сегодня же идти к септару. Пусть разбираются. — Он с рыком выдернул оковы и швырнул к двери.

— И скажем что? Что побили девку наугад, а она оказалась не одна? — Шин хмыкнул. — Нас же и сделают крайними. А может вообще прикончат на месте. С септаром не шутят.

— А с голодом шутят? — Эггман поднял взгляд. — Пойди сам объясни, куда делась половина запасов. Или скажи, что тебя обвела девчонка, пока ты спал стоя. Пол-амбара подчистили… — он нервно теребил кольца. — Как отчитываться будем? Нас загрызут, как пособников Пепла*.

*Сандика́т Пепла (в Уюне их зовут Чёрным легионом) — тайное общество, возникшее примерно во время Закатной войны. Их не видят, но ощущают: пожары, хищения, смерти — лишь разные маски одного и того же лица. Они не армия и не секта — следствие: там, где всё сгорит, останется только Пепел.

— Да всем плевать, кто виноват, — отрезал Шин. — Сейчас любой мешок из резерва — уже, как они там говорят, «угроза безопасности». Им не вор нужен. Нашли ведьму — и хорошо.

— Это уже, по их бумагам, не воровство, а измена, — пробурчал Кайм. — Сандикат под шумок и амбар, и нас вместе с ним спалит, если захочет. А так… повиснет она, а не мы. Пайки урежут, народ взвоет. Вот и нужен кто-то, на кого можно пальцем ткнуть.

Комната замерла в напряжении.

Шин остановился и резко обернулся:

 — Если б не этот хрен с дружками… — он осёкся, стиснув кулаки. — Кто они вообще такие, а?

— Точно не из простых. Бросили серебро, как плевок в лицо. И кольцо у того больно необычное. Такие видел у стражей и то не у всех. Вот только раскидываются они так деньгами? — Эггман медленно поднял голову. Его глаза сузились.

Кайм задумчиво тронул сбитую бровь:

— А вдруг это сын септара? Ходят слухи, он иногда шатается по окраинам. То ли вершит справедливость, то ли пропадает в своих местах.

Шин уселся на низкий ящик, постукивая пальцами по колену.

— Меня другое бесит. Ты видел, как она себя вела? Будто ей вообще нечего бояться. — Он выдохнул сквозь зубы. — Да она же работает с кем-то. Походу правда на сандикат, кто знает?

— Брось. Кому нужна эта дохлая девка, тем более им. Она просто сирота с манией выживания. Таких тут полстраны, — бросил Кайм.

Ветер за дверью шевелил занавески. Он пожал плечами, отводя взгляд и продолжил:

— Делайте, что хотите. Только в этот раз без меня.

Все замолкли. Каждый думал своё, но чуть дальше от других. Кто-то открыл жестяную банку, кто-то хрустнул суставами. И в этот момент где-то под потолком, за деревянной обшивкой, раздался лёгкий звук. Не громкий — но чужой. Как если бы кто-то шагнул по балке.

Трое замерли.

— Что за… — начал Шин, но Эггман уже приложил палец к губам.

Шелеста больше не было.

— Крысы, — пробормотал Кайм, хотя сам продолжал смотреть в угол, выслеживая тень.

— Крысы не ждут, пока мы заткнёмся. — Эггман уже поднялся, оглядываясь. Его голос звучал жёстче, чем прежде. — Здесь кто-то был.

Трое обменялись взглядами. Каждый понял: всё это время они, возможно, были не одни. И кто бы это ни был — ушёл слишком тихо.

***

— Папа…

Шаги Мейссы стали торопливее. Радость показалась недопустимой. Чужой. Почти предательской. Она втянула холодный воздух и зашла внутрь дома — сердце снова сжалось в узел. Он встретил её тишиной.

Осторожно, ступая, как по стеклу, она зашла в смежную комнату. Полумрак. Тот самый страх, что жил в ней последние месяцы, осторожно вышел из-за угла и встал рядом. Страх, что в этот раз она не услышит ответа. Застанет вместо родных глаз пустоту.

Отец лежал на боку. Тонкие кости под кожей, впалые щёки. Когда-то сильные руки теперь превратились пергамент. Возраст был не страшен сам по себе, но то, как быстро он настигал... Уюн теперь редко позволял кому-то хвастаться долголетием и крепким здоровьем.

Мейсса опустилась рядом, коснулась холодной руки.

— Пап… ты ведь не спишь. Слышишь? — шёпот звучал молитвой, осторожно.

Тишина тянулась, прерываясь хрипловатым дыханием. Глаза приоткрылись.

— Мейсса… Ты только вернулась? Так поздно…

Камень внутри рухнул. Но не исчез.

— Не волнуйся. Я принесла поесть. Подожди меня, хорошо?

Эти слова она говорила каждый раз. «Подожди меня, хорошо?» — не как просьба — как заклинание. Думая, если их не произнести — он и правда исчезнет. Пока он здесь — она жива. Пока он дышит — есть за что держаться.

Пока…

Девушка шагнула обратно в зал — резко, суетливо. Она ненавидела, когда её тело выдавало нервозность.

Только бы он не заметил... У меня уже почти не осталось причин лгать ему.

Следы побоев ещё можно смыть, припухлости — скрыть. Но взгляд... Взгляд её всегда предавал.

— Стой.

В комнате стоял полумрак, но ему хватило и тусклого света лампы, чтобы увидеть: кровь под носом, ссадины, чужая ярость, отпечатавшаяся на коже. И то, что пугало сильнее — её внутреннее напряжение. Оно било по нему сильнее, чем любые слова.

— Кто это сделал?

Если сказать правду — растревожу его. Солгу — не поверит.

— На улице морось. Я поскользнулась, когда торопилась домой.

Он молча вглядывался. Пытался дотянуться до неё. В глазах застыло что-то тяжёлое — почти слезы. Укор.

Мейсса подняла руку, чтобы прикрыть щеку, но тут же передумала.

Поздно. Ты уже всё сказал. Без слов.

— Я умоюсь, — выдохнула она и отвернулась.

Но не сделала шаг. Упрямый голос настиг её сзади:

— Тебе двадцать. В твоём возрасте я не вылезал из драк. Сбегал и возвращался с разбитыми губами и глазами навыкате. Но каждый раз, глядя в глаза родителям, отвечал то же, что и ты.

Он помолчал, а потом почти устало добавил:

— Мейсса... Обидно слышать от тебя эту ложь.

Она тепло улыбнулась и чуть склонила голову, затаившись в своей маленькой радости. По щеке скатилась одна-единственная слеза — тихая, облегчённая.

— Я люблю тебя, — прошептала она неслышно. И, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты, растворяясь в полосах утреннего света, что просачивались сквозь пыльные стёкла.

Отец впервые за долгое время вышел к столу сам. Слишком хрупкой и зыбкой была надежда. Мейсса знала: радость — это ловушка, у которой всегда ядовитые зубы.

— Я точно не в раю? — Попытался отшутиться отец, вдыхая запах еды. — Пахнет так… аж не верится, что всё это правда.

Он улыбался — устало, натянуто. В его движениях была неловкость, тело уже не подчинялось желаниям. Пытался жить, но знал — времени почти не осталось.

Мейсса отвечала подбадривающе, нарочито легко.

Пусть думает, что всё хорошо. Пусть поверит в это хотя бы сейчас.

Они ели тихо, стараясь не спугнуть покой. Старик потянулся за ломтем мяса — рука дрожала чуть сильнее, чем обычно, но на полпути замерла.

— Откуда… всё это?

Он не смотрел на неё, но голос стал глухим. Лицо побледнело до цвета золы.

 — В восьмом секторе перебои с поставками… В дальних — голод. Такой стол себе не каждый может позволить.

Она не ответила. Только медленно опустила голову.

Он почувствует, если снова совру.

— Приятного аппетита, — ответила она.

Никто больше не заговорил.

Они сидели почти в совершенной тишине, лишь изредка нарушаемой уличными звуками. Опустевшие тарелки остывали на столе, а двое за ним боялись спугнуть это хрупкое ощущение — быть сытыми, живыми, вместе.

— В это трудно поверить, — сказала Мейсса, — но я встретила человека. Он увидел, что мне не хватает на порцию каши, и… просто купил еды. Кажется, он из стражей. У них с деньгами проще.

Сухой, отчуждённый тон. Слишком выверенный. Мейсса крутила в руках салфетку, пряча в ней собственные мысли.

Если не перестану, он поймёт. Нужно успокоиться. Посмотреть в глаза.

— Вот оно как, — отец кивнул, не отрывая взгляда. — Добрый простак. Сейчас каждый спасается, как может. Такая забота — роскошь.

— Да…

— Дочь, спасибо.

Она едва улыбнулась — неуверенно, боялась лишнего движения. Но на душе… сквозило тепло. Настоящее. Они сидели за одним столом, как раньше. В те времена, когда их дом ещё пах хлебом и уютом, а не болезнями и лекарствами.

Впервые за долгое время это утро казалось живым, почти счастливым.

Отец посуровел, уткнулся куда-то в пространство за её спиной.

— Мы оба понимаем, что…

— Нет, — осекла Мейсса. Она испугалась силы собственного голоса. Но не отступила.

— … мне осталось недолго. Это так.

— Нет. Точно нет. Не сейчас. Не сегодня.

Отец медленно потянулся к её руке. Она отшатнулась, взглянула в упор.

— Я найду способ вылечить тебя. Отвезу в Такталир*.

*Такталир — живое сердце Йонукхара. Столица, в чьих владениях лечили не только тело — но и душу. Сюда везли обречённых, в знак последней надежды. Город роскоши, исцеления и… непосильной для бедняков цены.

На его лице мелькнуло то, чего Мейсса не видела уже много лет.

Вера.

— Ты — лучшее, что могло случиться со мной, — прошептал он, поднимаясь из-за стола. — Прости никчёмного старика.

И медленно, неуверенно побрёл к себе, неся на плечах тяжесть куда больше телесной боли.

Она слишком привязана. Потому что я — всё, что у неё есть. Но это не навсегда.

— Хватит. За что мне тебя прощать? — Отозвалась Мейсса, вставая следом.

Почему-то именно в этот момент ей отчаянно захотелось докопаться до сути, зацепиться за каждое слово.

— Ты выросла, — с трудом проговорил он, не оборачиваясь. — И больше не можешь верить в сказки, золото моё…

— Сказки?! Какие, к чёрту, сказки? Разве я похожа на ребёнка? Или когда-то им была?! Посмотри на меня!

Она метнулась вперёд, будто могла встряхнуть и пробудить. Защипало в глазах, в носу — тот самый жгут, в груди сдавило.

— Я клянусь, я сделаю всё, чтобы спасти тебя. Всё. А ты… не смей…

Слёзы так и не упали, но голос сорвался.

— Не смей оставлять меня…

Он остановился у двери и посмотрел через плечо.

— Я лишь желаю тебе счастья.

— Ты моё счастье, — выдохнула она. — Не станет тебя — я не справлюсь.

Он всматривался в лицо дочери долго, как если бы решался на последние слова.

— У тебя не было детства, — сказал он, едва слышно. — Я не смог тебе его дать.

Он отвернулся. Плечи вздрогнули — от усталости или чего-то другого.

Мейсса не сразу ответила. Лишь подошла и молча села рядом.

— Ты моя семья. В радости, в горе, я здесь — рядом.

— Ты ошибаешься.

— В чём?..

Он накрыл её ладонь своей —  холодной, дрожащей. Погладил несмело. Словно боялся, что это прикосновение может быть последним.

— Прости меня, — прошептал он. — Я всё-таки смог полюбить тебя, как родную.

Что?..

Имя его — Тадеуш. Когда-то, двадцать с лишним лет назад, у него уже была семья. Дочь… Её нашли повешенной в заброшенном храме. На теле — следы жестокого надругательства. То, что произошло с ней, он не называл словами. Жена сошла с ума от горя и вскоре ушла следом. Он пил. Много. И если бы не случай…

— Я нашёл тебя на обочине. Совсем крохой. — Он говорил, делая короткие паузы, чтобы набрать воздух. — На дворе стоял жуткий мороз. Я уж подумал, ты мертва. Но ты дышала. Едва. Я просто… не мог пройти мимо…

Голос оборвался. Грудь свело спазмом, Тадеуш закашлялся, прижимая ладонь ко рту. Он доковылял до постели и откинулся на подушки, закрыв глаза.

— Зачем ты говоришь мне это? — сдерживая себя, спросила Мейсса. — Почему сейчас?

— Потому что… не знаю, дотяну ли до завтра. Я чувствую смерть. Она рядом, — губы дрогнули, он снова закашлялся, проглатывая боль, — стоит у дверей. Если я уйду молча, это всё останется на тебе грузом. А ты и так слишком много тащишь. Должна знать правду.

Он говорил медленно, каждое слово резало его самого.

— Ты должна постараться найти свою кровь. Себя. Уезжай отсюда, прошу. Это место… тебя погубит. 

— Зачем? — выдохнула она. — Зачем говорить, что ты мне не родной? После всего? Сейчас?

Он... не любит меня? Что я сделала не так? Зачем отмахивается?

Тадеуш улыбнулся. Грустно, почти с облегчением.

— Потому что ты — моё сокровище. Я полюбил тебя в тот самый день. Не я спас тебя — ты меня. Как только укуталась в моих руках. Никому бы не отдал. Но сейчас я — обуза. А ты… должна жить.

Мейсса смотрела в пустоту. Губы сжались в ниточку. Глаза — стеклянные. Мир вокруг звенел гулом, разрушая что-то основополагающее.

— Значит, всё это время… — её голос был почти беззвучен. — Значит, я чужая? Почему боль такая… если ты меня любишь?

Она резко встала.

— Ты нарочно это говоришь, да? Но знай: если ты сдашься — то и я…

Он встал. С усилием. Тело колотило.

— Прекрати.

Она поддалась вперёд, а он — поднял руку. Пощёчина пришлась неожиданно — не сильно, но звонко. Он никогда не поднимал на неё руку. Мир на миг смолк.

Тадеуш опустил руку слишком быстро, обжёгся о собственный поступок.

Мейсса застыла. Как во сне, развернулась и ушла в свою комнату. Просто рухнула на кровать — одетая, опустошённая. Только одинокая капля на щеке выдавала: она ещё жива. Но сил больше не было.

Сон накрыл её вязкой, тяжёлой волной. Глаза закрылись незаметно, но внутри что-то тревожно дёрнулось — сердце не было уверено, стоит ли продолжать биться.

Порыв ветра рванул в лицо. Он тянул волосы назад, гудел в ушах, и всё вокруг было залито ослепительно ярким светом. Простор, бескрайний и невозможный — она парила над ним, так высоко, словно сама стала птицей. И не было страха. Только странное, сладкое чувство лёгкости.

Это место казалось ей знакомым. Не тем, что ждёт её за дверью дома. Ярким, живым. Деревья казались выше, вода — прозрачнее. Лемира гналась за солнцем, и каждая вспышка света, каждая линия архитектуры дышала чем-то… родным?

Я уже была здесь раньше?.. Нет. Это сон.

Но ощущение под кожей — как царапина от истины.

Она взмыла ещё выше, расправив руки, — и в тот момент сердце подпрыгнуло. Чей-то липкий, поистальный взгляд со спины она почувствовала нутром.

Мейсса не успела обернуться. Один толчок.

И в следующую секунду — падение.

Мгновенное, сокрушительное. Небо исчезло. Она летела вниз, навстречу земле, с такой скоростью, что крик застрял в горле.

— Мейсса. Мейсса, очнись!

Всё перемешалось. Воздуха не хватало, влажные пальцы дрожали, но голос звучал совсем рядом…

Она открыла глаза. Над ней склонилось обеспокоенное лицо. Такое знакомое. Пепельные пряди спадали на лоб, затемняя обеспокоенный взгляд.

— Отто… — выдохнула она.

— Прости. Ты вся горела. Всё тело билось в судорогах. Мне стало тревожно за тебя.

Он сидел на краю кровати, дотронувшись до её плеча. В его прикосновении крылась искренность. Почти навязчивая забота.

— Ты здесь… — она прошептала, всё ещё проверяя реальность на прочность.

Друг Мейссы заходил к ним так часто, что давно стал частью их маленькой семьи. Отец уже не удивлялся, когда Отто появлялся в доме без стука.

— Ты пропала на несколько дней. Уже начал беспокоиться. Твои ссадины… Что случилось?

Мейсса качнула головой — не сейчас. Слишком рано. Да и как рассказать?

При виде друга, она отыскала в себе опору. Казалось, он вытащил её из вязкого кошмара, вернул обратно в мир, где было хоть что-то устойчивое. Кто-то.

Она села, потянулась к нему.

— Пойдём. У меня есть кое-что.

Мейсса босиком побрела на кухню, приоткрыла дверцу шкафа и вынула ёмкость с приготовленной едой.

— Это тебе, — сказала она, протягивая руки.

Свет в комнате моргнул, её собственная тень рванулась по полу, вытянулась вперёд быстрее её движения. Сердце Мейссы сбилось с ритма: показалось? Просто игра света. Она обошла Отто, направляясь к столу с видом, что ничего не случилось.

Он же уловил этот момент: его глаза едва заметно метнулись в пол, а затем так же быстро вернулись к ней. Ни одна мышца на лице не дёрнулась, только внимательность в глазах стала острее.

Он аккуратно поднял крышку, заглянув внутрь. Брови приподнялись.

— …Ты что, ограбила кого-то? — Улыбка мелькнула на его губах, но в глазах что-то другое — напоминающее беспокойство. — Откуда это?

— Это было однажды, — покачала она головой, с лёгкой обидой в голосе. — Ты знаешь… я не могла иначе.

Голос звучал осторожно, но настойчиво, словно она пыталась убедить и его, и саму себя.

Они стояли близко. Пространство между ними было наполнено чем-то неуловимым — памятью о детстве, голоде, тепле ладоней и череде бед.

— Ты ведь знаешь… я никогда бы не подставил тебя, — сказал он мягко, но глубже повис вопрос.

— Расскажу позже.

Друг не стал давить. Молча последовал за ней. Мейсса усадила его за стол, как делала это не раз — с той же заботой, которая всегда пряталась за внешней отстранённостью.

Он ел осторожно, почти не касаясь хлеба. Но глаза всё время были на ней. Ей даже было приятно, как он украдкой поглядывал, будто боялся, что она исчезнет.

— Тогда… — начал Отто, но не договорил. Пауза осталась висеть в воздухе.

— Слушай, — перебила она, — ты сегодня видел Эггмана и его дружков?

Он чуть напрягся, скрыв это в выдохе. Взгляд стал чуть внимательнее.

— Мельком, когда возвращался домой. Были непривычно молчаливыми. — слишком точный, выверенный ответ.

Мейсса чуть прищурилась.

— Правда?

Он кивнул. 

— Так это они? — Отто провёл пальцем по своему лицу, указывая на её ссадины.

— Бери, — она протянула ему хлеб, но он не взял.

Хмурился глубже, чем раньше. Эмоции начинали закипать. Он знал. Догадывался. И это выбивало ему почву из-под ног.

— Кто заступился за тебя? — спросил он наконец. — Почему они выглядели, как побитые шакалы?

Этот вопрос — вот он, настоящий. То, что Отто действительно хотел знать. И что-то ей подсказывало — не только из любопытства.

— Подожди. — Она поднялась, осторожно подошла к двери отцовской комнаты, прижалась ухом. Тихо.

Вернулась и села ближе к другу. Их плечи почти соприкоснулись.

— Вчера ночью я возвращалась с подработки в восьмом… — начала она, слегка понизив голос. — Торопилась домой. Ты знаешь, как я боюсь темноты… Да и отец дома совсем один.

— Иногда мне кажется, ты боишься буквально всего, — Отто посмотрел на неё чуть насмешливо. — Разве это не так?

Мейсса остановилась. Слова, сказанные так легко, больно резанули. Она опустила взгляд, озябла внутри.

— Я не… уверена.

В памяти пронеслись тени всех её тревог. Их было немало. Они были глубоки. Но, быстро собравшись, она вернулась к рассказу, стирая в себе трещину:

— Я уже почти добежала до капсулы*, шла вдоль торговых палат, как вдруг услышала сзади чьи-то крики о краже из главного амбара. Повернулась — и увидела их. Они заметили меня, будто сразу знали, кого искать. Я не думая, свернула с дороги и побежала в сторону леса…

*Межсекторальная капсула — общественный транспорт Уюна: довоенная технология. Беспилотное средство передвижения вместимостью до 40 человек, курсирует низко над землёй, используется преимущественно рабочим классом. Быстро, бесплатно — но без роскоши.

Она стихла. Отто лишь сжал челюсти.

— Глупости. — Его голос срывался на грубость, тяжело выдохнув. — Сколько должно было исчезнуть, чтобы они так… бросились на тебя?

— Ты правда не понял? — её голосе зазвучала какая-то едкая усталость. — Им достаточно косого взгляда. Любой повод — и они сорвутся. Кто знает, что произошло на самом деле? Кто проверит? Слухи идут, а на месте как обычно никто ничего не видел.

— Думаешь, они всё выдумали? — Отто нахмурился. — Эти трое чокнутые, да. Но даже для них это… чересчур.

Она пожала плечами. 

— Я просто оказалась не в то время, не в том месте.

Отто сжал губы, в глазах нарастало напряжение.

— Так как ты выбралась? — бросил он.

— Это… похоже на глупую шутку. Не знаю, поверишь ли ты.

Она чуть поддалась вперёд.

— Я уже была почти без сознания, — медленно произнесла она. — И вдруг… услышала чей-то голос. Мужской, певучий. И…

Она скосила взгляд, ещё не веря, что это произошло.

— И угадай, кто это оказался? — сухо усмехнулась. — Молодой господин. Он не позволил им добить меня.

Лицо Отто превратилось в камень, в глазах проскользнула опасная тень — еле уловимая. Мейсса заметила.

— Эльазар? Сын септара Лукрециана?

Молчание стало ответом.

Он отложил ложку. Смотрел на неё. На каждый её жест, на её губы, руки, синяк под глазом, на ту силу, с которой она всё это рассказывает. И на ту уязвимость, которую она прячет под слоем фраз.

Отто кивнул. Медленно. И отвернул голову. 

— Ты думаешь, такие люди просто так помогают?

Мейсса не знала, что ответить. В глубине души у неё висел тот же вопрос. Ответа — не было.

— Ты ведь ему ничего не обещала? — бросил он небрежно. — Не обязалась за помощь?

Она резко повернулась к нему. Что-то встрепенулось внутри. Наконец, Мейсса глухо прошептала:

— Спасибо, что пришёл. Останешься на ночь? Мне не по себе одной.

— Конечно. — Отто ответил сразу, без тени удивления. Он едва заметно улыбнулся, глядя прямо вглубь неё — спокойно, как водная гладь. Уже давно решил для себя быть рядом. — Я собирался это предложить.

Некоторое время они просто сидели рядом без лишних слов. Слишком много пережитого, слишком мало сказанного. Мейсса поёжилась, потёрла ладонью плечо — ткань рубахи прилипала к коже.

— Я приберу…

Отто наблюдал, как она двигается — чуть скованно, неуклюже. В каждой её привычке сегодня чувствовалась осторожность, будто она возвращалась в мир после долгого сна.

Он чуть помедлил, затем встал вслед за ней и произнёс:

— Ты позволишь посмотреть на твои раны?

Мейсса вздохнула, молча стоя спиной к нему. Затем едва заметно кивнула. Этого было достаточно.

— Спать ты не собираешься, как я вижу, — негромко произнёс Отто, уже направляясь к тумбе с оставленными на ней кем-то дарованными бинтами и мазями. Он заметил их ещё у входа.

— Сложный день, — выдохнула Мейсса.

Кивнув, он вымыл руки и встал напротив, держа в ладонях влажную тряпицу.

— У тебя на щеке кровь подсохла. — Он сказал это буднично, как о погоде.

— Пустяки, — отмахнулась она.

Отто осторожно коснулся её лица. Движения были неторопливыми, почти медитативными. Молчал, но было ясно: думает. И это было красноречивее слов.

— Вот это странно...

— Что?

Отто колебался с ответом, но в итоге заговорил с той самой мягкой, чуть ироничной полуулыбкой, которой прикрывал любые острые мысли:

— Эти раны… Они выглядят так, будто им не меньше трёх дней. Возможно ли, что ты владеешь целительным искусством и всё это время скрывала от меня? Или мне стоит завидовать твоей регенерации?

Она пыталась понять — шутка ли это. Отто чуть отстранился.

— Я серьёзно. Даже синяки уже почти сошли. Остались лишь тени.

Она промолчала. Он не повторил вопрос.

— Просто любопытно, — добавил с лёгкой улыбкой. — Если мази и правда так быстро заживляют, мне бы тоже не помешало. После последней вылазки до сих пор плечо ноет.

Он прищурился, пробовал разглядеть в ней что-то под поверхностью. Мейсса отвернула голову.

— Наверное, просто повезло, — сказала она, и сразу поняла, насколько это прозвучало глупо.

— Или… — не выдержала она. — Ты думаешь, это ненормально?

— Я думаю, ты… никогда не была обычной. Даже если этого не замечаешь. — Он пожал плечами, хотел тут же отмахнуться от собственных слов. — Просто ты… по-другому чувствуешь этот мир. Я это всегда замечал.

Наступила пауза. Снаружи скрипнула дверь какого-то соседнего дома.

— Тогда почему я постоянно чувствую себя ничтожеством?

Отто подошёл чуть ближе. Его ладонь легла на её плечо — лёгкая, почти неощутимая.

— Потому что ты сильнее, чем думаешь. Поэтому сомневаешься в себе.

— Я не хочу быть сильной. Я хочу… — голос её дрогнул. — Просто жить.

Его рука чуть сжала плечо в знак поддержки.

— Тогда живи. А если когда-нибудь снова станет невыносимо — я рядом. Всегда.

Отто медленно отстранился и не находя больше слов, отнёс использованные мази и тряпки. Она проводила его взглядом. Всё в его движениях было лёгким, почти бесшумным. Он был тем, кто умел сливаться с пространством — но при этом всё слышал и знал. Даже то, что не было сказано вслух.

— Устроюсь в зале, — сказал он. — Если что — зови. Я не сплю крепко.

— Отто?

Он обернулся.

— Я рада, что ты здесь.

Он чуть улыбнулся, кивнул. И ушёл, не пророня больше ни слова.

Когда шаги его стихли, Мейсса всё ещё стояла на месте, сдавленно прижимая пальцы к своей щеке. Почему его слова оставили такой след в душе? Ощущение, что он знает больше, чем говорит.

Или я просто слишком мнительна? Даже к тем, кто мне дорог…

Ночь выдалась беспокойной. Даже в родных стенах Мейсса ощущала себя чужой — не могла найти себе места. Жизнь казалась враждебной, каждый раз подбрасывая новые испытания. Пока все спали, она бродила по комнате, то и дело заглядывая к отцу. Больше всего её терзало то, что она не могла быть рядом с ним всегда — с этим одновременно близким и непостижимо далёким человеком. 

В голове вихрем проносились события последних дней, но ни за одно из них не получалось ухватиться. Лишь под утро, когда изнеможение вытеснило тревогу, пришёл тяжёлый, беспамятный сон.

Утро затянуло серым небом и плотным туманом. Мейсса укуталась в пальто и ускорила шаг, стараясь не оглядываться по сторонам — восьмой сектор она всегда ненавидела. Толпы рабочих, запах пыли и дешёвого масла, вечный шум лязгающих платформ и ржавых лестниц. Ощущение, что город вот-вот треснет по швам от перенапряжения.

Проклятое место... Кажется, весь район собрался строить этот чёртов мост, — мысленно процедила она, зябко вжимая подбородок в ворот пальто.

— Ты замёрзла? — спросил Отто, шагая рядом.

— Не больше, чем обычно, — буркнула она.

Работы здесь было много — в основном грязной, тяжёлой, унизительной. Девушек брали неохотно, платили ещё меньше. И всё же они возвращались сюда снова и снова. Альтернатива была куда хуже.

— Смотри, — кивнул он в сторону широкой улочки с террасой. — Кажется, у них завтрак по расписанию.

Дом удовольствий. Неплохой по здешним меркам. За стеклянной оградой, словно выставленные напоказ, сидели девушки в ярких платьях из тончайших полупрозрачных тканей, как крылья луминаров* — кто-то зевал, кто-то пудрил нос, кто-то неспешно наслаждался едой. Они выглядели, как порочные ангелы, к ногам которым лёг весь новый мир. Не люди, а изваяния, созданные для восхищения.

*Луминары — сумеречные проводники с тончайшими крыльями, сияюшими в темноте. Эти грациозные существа считаются символами надежды. Их свет ведёт путников, а пыльца обладает целебными свойствами.

— Ну и ну. Разве шастать в таком виде считается нормой? — В голосе одной из жриц звучало напускное изумление. — Меня сейчас стошнит, а я ведь только позавтракала!

— Чумазые оборванцы… А ну кыш отсюда! — Вторая хмыкнула и откинулась на спинку кресла.

Отто не отреагировал. Лишь уголок его губ дёрнулся, превращаясь в лёгкий оскал. Он смаковал паузу, прежде чем проговорить, глядя прямо перед собой:

— Столько жеманства — и всё ради скучающих стариков. Даже обидно, что такой талант пропадает впустую.

Сказано было тихо, почти лениво. Но в этом тоне ощущался яд — мягкий, хорошо отмеренный.

Глаза Мейссы предательски скользнули в сторону девушек. Шёлк, ленты, вырезы, нежные цвета, ухоженные руки. Такие недостижимые, лёгкие… Сколько раз она мечтала о чём-то подобном? Представляла, как однажды примерит подобное платье, и кто-то так же будет бросать кроткие взгляды.

Но мечты заканчивались утром — с кашей, разбавленной на три дня и очередным заштопанным пальто. Там, где нет места подобному изяществу.

Я лучше помру, чем выберу этот путь, — твёрдо подумала она.

После войны мир поднимался медленно — сам сомневался, стоило ли. Воспоминания о прошлом стирались, превращаясь в легенды. Но все мечтали хотя бы дотронуться до них, восстановить прошлое по голосам стариков, осевшим в языке памяти. Говорили, раньше Уюн был волшебным: неоновые проспекты, крылатые мосты над ущельями и парящие глайдеры — лёгкие, стремительные, как птицы. А главное — архитектура, как вздох природы, где всё существовало в изящной асимметрии: линии изгибались, как речные потоки, и оттого казались живыми. Мираж.

— Ну! Поторапливайтесь, олухи! Мне что, вас по одному на совесть переучивать?!

Громогласный вопль проехался по стройке, как плеть.

Это был старший по реконструкции сектора — человек с лицом, как медный поднос, и характером тухлой редьки. Его звали Гард Зейн, но рабочие между собой — прорабом с манией величия. Он любил расхаживать вдоль стройки, задрав подбородок к облакам. Пузат, угрюм, обладал особым талантом видеть грязь даже там, где её не было.

Он прошёлся мимо бригад, внимательно наблюдая, как кладут блоки, варят швы, тянут кабель. Рабочие при его приближении замирали, но стоило ему отойти — тут же отпускали шутки, не очень тонкие.

— Ты видел эти сметы? — проворчал один из рабочих, старик с татуировкой на шее и жёлтым платком вместо каски. — Строим мост, а сами в глине по колено. Ага, логистика… Зато срать иду в канаву третий день — это тоже, видать, логистика.

— Молчи, дед, — усмехнулся другой. — Сейчас ещё скажешь, что деньги пилят.

— Пилят?! Да тут уже весь лес снесли на одни отчёты.

Старик хохотнул, сплюнул в сторону и продолжил укладывать доски, будто его ворчание было просто фоновым шумом работы.

— Скоро мост этот к чёрту рухнет. Бумаги на него больше ушло, чем арматуры.

Смех покатился между бетонными плитами.

— А девчонке-то повезло, — бросил кто-то из тени. — Хоть стройка, хоть склад. Найдём, как согреться.

Пара человек хрюкнули в ладонь. Мейсса сделала вид, что не слышала.

Гард их игнорировал. Вид у него был такой, будто каждый день он ест гвозди и закусывает шестернями. Особенно он не любил здесь женщин, считая их силу бесполезной. Но Мейссу это вполне устраивало.

Она отвечала за склад, выдавала необходимые инструменты. Три гвоздя на пост, один ломик, пять метров верёвки. Сидела на ящиках, лениво отмечая, кто что взял. Конечно, по её записям потом никто ничего найти не мог.

Пусть орёт. В таких местах выживают не те, кто пашет, а те, кто вовремя замирает. Старая школа.

Прораб подошёл с недоверием, будто она вот-вот совершит преступление государственной важности.

— Дай-ка глянуть. — Он вырвал у неё записи, рабочие перчатки оставили пыльные следы и вмятины на чистом листе и казалось, всё, к чему он прикасался становилось чуть уродливее. — Это что ещё за каракули? Кто тебя вообще сюда пустил?

— Выбора особо не было, — ответил его помощник, скребя затылок. — Эта хоть не пьёт и считает более-менее. Ну, если не глядеть на почерк.

— Выбор... Да мой пятилетний сын справился бы лучше.

А то ты здесь чем-то полезен, таская свой набитый брюшной живот... — с ядом подумала Мейсса, но вежливо улыбнулась. Эффект вышел жутковатый.

Прораб пошатнулся.

— Значит так. Вставай. Есть у меня к тебе дельце. Уж тут справишься лучше.

Она не двинулась. Тогда он схватил её за плечо, как мешок картошки.

— Отвезёшь документы в шестой сектор. Заодно разомнёшься.

Он вынул из потайных карманов куртки несколько плотных конвертов, аккуратно перевязанных бечёвкой и бросил их Мейссе, как нечто неважное.

— Передашь лесничему. Пусть ознакомится.

Она нахмурилась.

— На бумаге? Разве такие вещи не решаются через резонит*?

*Резонит — устройство для передачи звуковых сообщений на расстоянии; в Уюне его используют для мгновенной связи между секторами и отдалёнными постами.

— С резонитами сейчас строго, — буркнул он. — Проверки, отчёт к отчёту, печать к печати. Не твоего ума дело.

— Что в них?

— Ещё и любопытная? Глянь ты, героиня! — Прораб щёлкнул пыльной перчаткой прямо перед носом Мейссы. — Документы по древесине и поставкам. Только попробуй не отнести — ноги отрублю. Ясно тебе?

На деле он просто не хотел больше видеть её. Ещё тогда, когда она впервые пыталась пробиться в списки помощников, он застал Мейссу спящей на куче досок с украденной лепёшкой и с тех пор с удовольствием вспоминал, как гнал её с позором. Но та снова и снова возвращалась — упорная, как гвоздь в каменной стене. Не потому что смелая — просто слишком ленива, чтобы искать новое место.

Чтоб язык твой отсох, — подумала она.

— Поняла, добрейший. Да славит тебя Лемира, — с усмешкой ответила она, не меняя выражения лица.

— Да заткнись ты уже и ступай с миром! И чтоб я тебя тут больше не видел… хотя, кого я обманываю — ты всё равно припрёшься.

Отто хмыкнул, всё это время наблюдая за фарсом, скосив глаза на Гарда:

— Удивительно, как в одном человеке помещается столько шума.

Он сказал это себе под нос, но громкости хватило, чтобы тот услышал — а сделал вид, что нет.

— Будь аккуратна, — добавил Отто уже тише, обращаясь к Мейссе. — По сектору расставлены посты стражей после вчерашнего. Путь к шестому сейчас вообще через пересадку в пятом. А там… сама знаешь. Одни праздные извращенцы. Борделей больше, чем лекарских.

Он выдержал паузу и с легкой усмешкой добавил:

— Один плюс — живописно.

Мейсса криво усмехнулась, закидывая документы в сумку.

— А ещё полно взглядов в спину, слащавых голосов и липких ладоней. Обожаю.

— Не нарывайся.

Отто смотрел ей вслед, пока та скрывалась за поворотом, сдерживая смешанные чувства. Он не любил, когда она уходила куда-то одна.

Пробежав несколько сотен шагов по пыльной дороге, ведущей к старой межсекторальной капсуле, Мейсса резко остановилась. У самой кромки очереди стояли они.

Шакалы…

Троица казалась непривычно молчаливой. Ни вам насмешек, ни грозных выкриков, ни обычной бравады. Лица — сосредоточенные, хмурые.

Холод пробежал по позвоночнику, будто ей вылили на спину ведро лемирской воды.

Если увидят — догонят. Если догонят — всё начнётся снова.

Бежать?

Бежать.

Она сделала резкий шаг в сторону и свернула влево, туда, где дорога терялась в рощице у границы. Глубоко вдохнув, прижалась спиной к стволу дерева, пытаясь замереть в собственной тени. Пульс рвался наружу, виски стучали, как кузнечные молоты. Она прикусила губу до крови.

Если бы задержалась ещё на пару секунд…

Она достала из сумки стопку конвертов, покрутила в руках. Ни печати, ни символа — ничего.

Не похожи на официальные документы. Хотя моё ли это дело? Передам — и всё на этом.

Пальцы дрогнули: захотелось вскрыть, заглянуть внутрь.

Но что-то внутри остановило её; кожу обдало ветром. Она спрятала письма обратно и быстро пошла вперёд. 

Тропа становилась всё глуше. Здесь, в зарослях между секторами, не было ни стражей, ни рабочих. Только редкие птичьи вскрики да шелест ветра в листве.

Слишком спокойно.

Мейсса вдруг остановилась. Послышался шорох слева, словно кто-то хрустнул веткой, не рассчитав вес. Она резко обернулась.

Тишина.

Пальцы сжались в кулаки. Снова шаг. Снова шорох — теперь сзади.

Кто-то следит за мной?

Сердце выдало лишний удар. И ещё.

Она развернулась и побежала, не оглядываясь, петляя между деревьями. Капли пота обжигали кожу, удары сердца отдавали в уши. Страх снова начал окутывать сознание, превращая его в раскалённую вату. 

Бежала, игнорируя боль в лодыжке, лишь изредка прерываясь на отдышку,  — пока роща не стала редеть, а за деревьями не забрезжил каменный изгиб шестого сектора.

Район, в который направили Мейссу, оказался на удивление ухоженным — чистые улицы, свежевыбеленные стены. Тут не пахло ни плесенью, ни потом, ни пылью — казалось, сюда не заходила сама жизнь.

Дом лесничего она приметила почти сразу — одноэтажный, с увитым лозой навесом. Но дойти до двери так и не смогла.

Её внимание перехватило зрелище у беседки в обратной стороне: толстый мальчишка лет двенадцати, с налитыми щеками, обгладывал кость так, будто это был пир великого полководца. Он восседал в кресле, вальяжно откинувшись, как сытый вельможа. Под его ногами валялись остатки мяса — объедки, хрящи, жир — всё, что не пошло в дело. Широкогрудые мирхонды с мягким дымчатым мехом застыли в ожидании, захлёбываясь слюной.

Живот болезненно скрутило, забывая о недавнем ужине. Мясной дух ударил в нос — резкий, почти непереносимый. Память о голоде всплыла, как издёвка: те дни, когда вместо хлеба во рту стояла пустота. Она застыла, не в силах отвернуться. Дома ждала еда, оставленная Эльазаром, но тело не верило в «после» — опыт говорил в ней своим голосом.

— Чего уставилась? — Мальчишка дернул подбородком, не прерывая трапезы.

На днях в девятом кого-то убили за мешок картошки. Вот она, цена жизни.

Мейсса отвернулась, хотела уйти. Но ноги не послушались, вростая в землю. Горло сжалось, взгляд снова скользнул на ошмётки, раскиданные по земле.

Бульон, если отварить медленно… Я бы могла растянуть его на несколько дней.

— Давай, шевелись! — рявкнул мальчишка. — Только аппетит портишь, ну!

Она обернулась.

— Господин… — начала, но голос предал её. Мягкий, осторожный, почти неслышный.

Как бы я ни твердила себе, что статус не имеет значения — перед чужим жиром хочется исчезнуть. Особенно когда сама стоишь в одежде, впитавшей каждый дождь.

— На самом деле… — повторила, чуть тверже.

— Да ты достала! МАААМ?! — взвыл он, забрызгав всё вокруг слюнями.

— Могу я… — торопливо выдохнула она. — Забрать то, что вы бросили?

Он уставился на неё, как на явление.

— Зачем тебе мусор??

— Я… — Мейсса замялась. — Работаю в мастерской. Украшения делаем к Празднику. Подумала, из них может выйти что-то… необычное. Если хотите — сделаю и вам.

Мальчишка вскинул брови, расплылся в довольной ухмылке.

— Из костей? Да ты чокнутая. Хочешь сделать из этого что-то красивое?

— Хочу удивить, — сдержанно ответила она, сглатывая унижение.

Он рассмеялся — глухо, с торжествующим блеском в глазах.

— Ну давай, собирай. Посмотрим, как ты скребёшься в пыли. Это… смешно.

Одна из костей прилетела ей в плечо. Мирхонды зарычали, взвились с места на гибких лапах и бросились с цепей, едва не сбив девушку с ног. Один рывок — и она упала спиной в пыль. Сердце грохотало, руки в панике цеплялись за землю.

— Если сделаешь мне браслет — дам ещё. — Он с видом добродетеля метнул ей под ноги... картофелину. Крупную, ещё не тронутую. У Мейссы перехватило дыхание.

Всё внутри кричало: гордость! достоинство!

Но рука уже тянулась к земле.

Поваляться в грязи — не страшно. Страшно — умереть.

Она молча собрала кости, не встречаясь с его взглядом, сложила всё прямо в сумку, вынув связку и убежала прочь под хохот мальчишки.

— В следующий раз не подходи так близко, мои ласточки испугались. Могут и покусать.

Ласточки???

Мирхонды хищно наблюдали за ней, прижимая к земле гибкие лапы с втянутыми когтями. Их длинные полупрозрачные хвосты нервно подрагивали, как дым. Густая слюна медленно стекала из пасти, глаза поблёскивали. Ни капли ласки — только инстинкт, натянутые жилы, готовые сорваться вслед.

Её пальцы дрожали от стыда. От того, как сильно ей хотелось жить.

Когда она уже приближалась к нужному дому, ей показалось — в окне мелькнул силуэт.

Смотрят? Наверное, показалось.

Она шла молча.

Пыль от шагов ещё не осела, а сердце всё так же бухало, как в миг, когда звери рванулись с цепей. Мейсса не обернулась. Всё в ней сейчас отзывалось пустотой. Смех, плевки, грязь — всё это, она знала, можно пережить.

Дом стоял недалеко от границы — скромное строение из бледного камня с облупленной краской на косяке. Мейсса увидела его ещё издали.

Просто отдам связку и дело с концом. Главное — не задерживаться. Не нравится мне тут…

Мейсса постучала — раз, второй. Ничего.

Слегка помедлив, заглянула через мутное стекло. Внутри пусто. И всё же дверь оказалась не заперта. Чуть скрипнув, она поддалась под лёгкое нажатие.

— Здесь есть кто-нибудь?.. — Мейсса шагнула в полумрак.

Адрес, дом — всё сходится. Но почему тогда никого?

Она прислонилась к косяку, силясь не слушать, как живот сжимается в тугой узел.

 Я не обязана туда лезть. Просто передать — и всё. Но если он где-то внутри?.. Если письма срочные? С меня и спросят. Скажут: никто не приходил — и считай, весь день работы насмарку. Про оплату можно забыть.

Мысль не отпускала; в голове всплыло перекошенное лицо прораба с его «ноги отрублю». Тело само шагнуло вперёд.

Быстрее разберусь — быстрее забуду.

Тишина обняла её чужим одеялом. Внутри зала — стол, несколько стульев, полка с каким-то инвентарём. Пахло древесиной, пылью и чем-то странно металлическим. Девушка прижала стопку писем к груди, нерешительно двинулась вперёд.

— Мне сказали передать…

Никто не отозвался.

Сквозняк слегка хлопнул дверь за спиной, и сердце её всколыхнулось

Он, наверное, неподалеку. Просто подожду... — попыталась она убедить себя, но даже собственные мысли звучали глухо, сквозь вату.

И вдруг — звук.

За одной из дверей в глубине дома что-то зашуршало. Ритмично, навязчиво, словно когти царапали пол.

Мейсса замерла. Напряглась.

— Это что, крысы? — прошептала она.

Она сделала полшага назад, хотела выйти.

Зачем я вообще зашла внутрь? Надо выйти. Сейчас.

Но в тот самый миг донёсся еще один звук — за дверью в комнате что-то посыпалось.

А следом — резкий щелчок. Дверь, за которой доносился скрежет, чуть приоткрылась.

Мейсса отшатнулась — и тогда за её спиной, у самого входа, вспыхнул свет.

В проёме стояла тёмная фигура. Высокая, неподвижная. В одной руке — громоздкое оружие, силуэт которого казался слишком угрожающим.

Тьма плотно сжалась вокруг.

Голос раздался низко, хрипло, с ленивой уверенностью охотника, что уже прижал добычу:

— Попалась. Или ты думала, никто не заметит?