Преданная. Хозяйка гиблого поместья

— Нет, вы поглядите на неё! Разлеглась и умирающего лебедя изображает! — раздаётся надо мной визгливый женский голос.

В лицо плещут ледяной водой.

Распахиваю глаза и часто дышу, над головой вертится… высоченный потолок с искусной лепниной. Солнечные лучи ползут по нему, мягким светом очерчивая рельефы.

Ощущение, будто по мне асфальтоукладчик проехался, тело ломит, в ушах гудит.

— Требую срочно принять меры! — продолжает кто-то противно верещать совсем близко. — Уму непостижимо!

Какого чёрта происходит?

Голова идёт кругом, соображаю с трудом. Где хоть я?

— Расступитесь, здесь не на что смотреть, — раздаётся низкий голос с благородной хрипотцой.

Доносятся медленные тяжёлые шаги. Обзор загораживает мужчина, склонившийся надо мной, в старомодном, но роскошном серебристо-голубом одеянии.

Таращусь на него. Отмечаю длинные светлые, почти белые волосы, мягкими волнами ложащиеся на широкие плечи. Он чуть наклоняется, на мускулистой груди натягивается тонкая ткань серебристой рубашки.

Брови надменно сходятся на переносице, заострённые скулы, подбородок покрывает светлая щетина. И весь он будто в ореле золотистого сияния стоит, нереально красивый и мужественный.

Вот только чувственные губы кривит презрительная ухмылка. Она портит весь образ. Я так думаю, пока не перехватываю его взгляд.

В глазах цвета весеннего неба плещется лютый холод.

Кто он такой и почему так смотрит на меня?

Слегка поворачиваю голову, в которой будто свинцовый шарик перекатывается, причиняя боль.

И застываю, сердце пропускает удар. Челюсть так и норовит отвалиться. Смотрю на своё отражение в зеркальной колонне, а там не я!

Совсем-совсем не я!

Макияж, конечно, способен творить чудеса, но не настолько же! Даже подружка моя, Маринка Смирнова, гримёр в детском театральном кружке, не смогла бы такой фокус провернуть.

Длинные каштановые волосы мягкими волнами лежат на плечах, на затылке их фиксирует тяжёлая заколка, украшенная крупным жемчугом.

Хрупкие черты лица, светлая, почти белая кожа, большие зелёные глаза миндалевидной формы в обрамлении густых ресниц. Чувственные губы покрыты бледно-розовым блеском.

Здорово, конечно, но только у меня лет пять короткая стрижка.

Да я будто со старинного портрета сошла!

Разглядываю себя с ужасом, сижу на полу в оцепенении. В одной руке прядь чёрных волос. А этот блондин откровенно пялится, что прибавляет к шоку ощущение дискомфорта.

Справа от меня шевелится дама в атласном платье глубокого синего цвета. Та самая, что визжала над ухом. Приходится запрокинуть голову, чтобы рассмотреть ее.

На вид слегка за сорок, чёрные, как смоль волосы затянуты в тугой пучок. Губы сжаты в прямую линию, а в тёмных, выпученных от природы глазах искрится нескрываемое удовольствие.

С чего бы вдруг?

Ей в плечо уткнулась девушка и выжимает из себя надрывные рыдания, драматично комкая подол и шелестя складками лилового платья. Искоса на меня поглядывает, не забывая вовремя промокнуть уголки глаз кружевным платочком.

На первый взгляд - невинная и хрупкая, не старше двадцати лет. Чёрные волосы уложены в сложную высокую прическу, но локоны по бокам выбились, и в затылочной части пряди неловко торчат, как будто их варварски выдернули.

В ней всё выглядит нарочито утончённо: и ровные брови, и сияющая кожа, и пухлые губы с капризным изгибом.

Похожа на свою мать, глаза такие же выпуклые, слишком большие для лица, но не лишённые притягательности. Она знает, как повернуть лицо, чтобы поймать нужный свет. Знает, когда всхлипнуть и как сжать плечи, чтобы выглядеть особенно ранимо.

Я опускаю взгляд на свою ладонь - в ней всё ещё зажат клок чёрных волос. Похоже, её.

По залу прокатывается сдержанный шёпот. Женщина театрально вскидывает руки:

— Ах, бедная Милена! Какая жестокость! Какой позор для нашего дома!

Резко поворачивается ко мне, сжимая дочь за плечо и бережно поглаживая по взъерошенным волосам. И буравит меня испепеляющим взглядом.

— Ты напала на беззащитную девушку, Мишель! За что?!

А Милена, всё так же прячась у матери за спиной, тихо всхлипывает, но взгляд бросает совсем не испуганный. Он скользит по мне снизу вверх, короткий, дерзкий, с оттенком удовлетворения.

— Не бойся, Милена, — утешает дамочка свое чадо. — Мишель за всё ответит сполна.

Хмурюсь, хоть это и причиняет боль. Кто все эти люди? Я умерла и попала в театральную постановку?

Дорогие читатели! Рада приветствовать Вас в своей новой истории. Буду благодарна, если поставите ей сердечко, добавите в библотеку и подпишитесь на мою авторскую странику. Это помогает продвижению книги.

Листаем дальше)))

Какая ещё Мишель?

Я Маша! Маша Сухарева. 

И чего они смотрят с осуждением? Это мне положено злиться за неуместный спектакль. 

Успеваю мазнуть взглядом по помещению и отметить убранство. 

Стены покрыты бледно-синим шёлком с мелким цветочным узором, мебель из тёмного дерева с резными деталями и изогнутыми ножками, похожая на антикварную.

По периметру комнаты собрались мужчины в таких же старомодных камзолах и женщины в изысканных длинных платьях. 

Провожу ладонью и ощупываю то, на чём сижу. Мягкий ковёр с коротким ворсом.

Что, в конце концов, случилось? Как я сюда попала?

Стискиваю виски пальцами и зажмуриваюсь. Соображай, Маша! Как ты умудрилась так вляпаться?

Знать бы ещё - во что.

— Довольно ломать комедию, — бросает мужчина с белыми волосами.

Берёт меня за руку чуть выше локтя, за ту, в которой прядь волос зажата. И поднимает на ноги без видимых усилий. 

Мир переворачивается, свинцовый шар в голове с новой силой катается и ударяется о стенки черепа. Перед глазами пляшут чёрные пятна. Во рту  тошнотворный вкус каких-то трав. 

Провожу языком по небу и зубам, за щекой обнаруживаю полу растаявший леденец. От него и этот мерзкий привкус.

Против воли морщусь, незаметно выплёвываю его в свободную руку и опускаю взгляд.

Вижу на себе сине-кремовое платье с турнюром и вышивкой на тугом корсете. Глазам не верю. Проклятье, как правдоподобно! Ткань добротная и наверняка дорогая.

Мужчина вдавливает пальцы в предплечье, причиняя намеренно боль и привлекая к себе внимания.

— Ай! — вскрикиваю я и пытаюсь отодвинуться от него, но железная хватка руки с проступающими венами не позволяет.

Мамочки, а что с моим голосом?! Он совсем не мой!

Поднимаю медленно взгляд и сглатываю. Какой же он здоровый! Выше меня головы на две, наверно. А этот взгляд леденющий…. От него под ложечкой сосёт.

— Что вы себе позволяете? — смотрю на него с вызовом и хмурюсь. — Мне же больно!

— Потерпишь, — произносит он и ведёт меня к высоким белым дверям.

Присутствующие, шелестя одеждой, освобождают проход и тихо перешёптываются. Я воровато озираюсь по сторонам. Обстановка напряжённая, собственный пульс оглушает. 

Ловлю на себе осуждающие и даже враждебные взгляды. Непонимающе хмурюсь. Уж не знаю, что происходит, но я себя виноватой ни в чём не чувствую!

Блондин опускает взгляд на карманные часы, что держит в ладони. Торопится куда-то?

Нервно покусываю губу, а сердце подскакивает к горлу, норовя выпрыгнуть изо рта.

Я всё-таки не сплю?! Но как такое возможно….

— Куда мы идём? — непривычно звонким голосом спрашиваю и нервно облизываю губы.

Невольно прислушиваюсь к перешёптываниям за спиной.

— А с виду и не скажешь, такая кроткая.

— Не повезло Ризанду с супругой.

— Какой позор!

Морщу лоб и усиленно моргаю. Кого они так грязью поливают?

— Скоро узнаешь, милая жёнушка, — со скучающей интонацией в голосе отвечает блондин.

Жёнушка?! Мне не послышалось?

Чёрт, чёрт, чёрт!

Сердце спотыкается, дыхание становится рваным. 

Значит, люди шептались обо мне. Ужас какой! Не успела в другом мире очутиться, а уже знатно накосячила!

Нам навстречу выступают двое стражников в серебристо-чёрной форме, но беловолосый велит им вернуться на позиции властным жестом руки.

— Я сам отведу её, — сухо бросает он. 

Куда отведёт? Зачем?

Едва поспеваю за ним, путаясь в длинной юбке платья. Проходим по широкому светлому коридору, тут и там стоят белые скульптуры. 

На стенах барельефы с изображением драконов и эпичных сражений с их участием. Поднимаемся по изогнутой лестнице и снова оказываемся перед высокими дверями. 

Мужчина толкает их и заводит меня в просторное помещение, напоминающее кабинет. Дубовый стол в центре, на высоких окнах бархатные винные шторы. 

Вдоль стен высятся книжные шкафы, по ковру цвета кофе со сливками рассыпаются блики от хрустальной люстры. 

Блондин заходит сам и запирает дверь. Успеваю заметить пожилого мужчину в добротном сером камзоле. Он понуро опускает голову перед беловолосым и не смеет на меня смотреть.

У окна уже стоит дама в синем платье с пучеглазой дочуркой. От обеих мне не по себе. Неприятные, и смотрят с плохо скрываемым презрением.

— Прежде, чем я озвучу свое решение касательно тебя, можешь попытаться объясниться, Мишель, — сухо роняет мужчина и обходит со спины походкой хищника. — Только не томи. Я порядком устал от твоих выходок, и извинения особой роли не сыграют.

Растерянно гляжу на пожилого мужчину и вздрагиваю всякий раз, когда беловолосый делает шаг. Он как акула, опасен и нетороплив, готов в любой момент проглотить меня.

— Не понимаю…. — бормочу, комкая шелестящую ткань платья.

— Не понимаешь? — надменно переспрашивает он и выходит в центр комнаты. — Милорд Прэстон, собственно, об этом и речь. Она не понимает! И так каждый раз. Она изводит прислугу, горничные боятся её как огня. Вдобавок к скверному характеру у Мишель проблемы с памятью и соображает она туго. 

— Да хватит! Я правда не понимаю! — выпаливаю на одном дыхании и прикусываю язык.

По лицу блондина мелькает тень недоумения, но ее тут же смывает волной гнева. Он одним шагом покрывает между нами расстояние и хватает меня за руку. Отбирает прядь волос и вынуждает смотреть ему в глаза. В бездонные ледяные глаза, в которых зрачки вытягиваются, как у ящера, и пульсируют. 

Мамочки, что это с ним?

Судорожно сглатываю и качаю головой. По позвоночнику скользит холодок ужаса. Уж лучше помолчать, в самом деле.

И все в кабинете притихли. Тихо настолько, что слышно было бы, как падает булавка.

—Ты вцепилась в волосы Милене, Мишель. При свидетелях, на званном вечере, между прочим. На ногах еле держалась. А когда тебя попытались оттащить от неё, изобразила весьма драматичный обморок. Прилюдно унизила меня, Милену и делаешь вид, будто ничего не понимаешь. Как, по-твоему, это называется?

— Недоразумение, — выдыхаю я и сжимаюсь изнутри, предчувствия его бурную реакцию.

Та, в чьём теле оказалась, готова была трепетать перед ледяным блондином, волной накатывают отголоски её эмоций и чувств. В памяти будто на быстрой перемотке проносятся обрывки чужих воспоминаний. 

Зажмуриваюсь и сжимаю до боли в пальцах угол стола. 

Мужчина у окна - наш отец, Логан Прэстон. Души не чает в дочери, но безволен перед женой, нашей мачехой Марианой. Та женщина в синем платье - это она.

А злющий блондин напротив - Ризанд Маккензи, могущественный дракон, Верховный Эмиссар короля и лорд северных земель.

Дракон?

Да вы издеваетесь!

В очередной раз щиплю себя отчаянно за локоть, но ничего не происходит. Сон никак не обрывается, и все ощущения как наяву. 

Вот же я встряла по самые помидоры!

Брови Ризанда ползут на лоб.

— Недоразумение? — чеканит дракон ледяным тоном. — Вот как?! А я считаю недоразумением решение взять тебя в жёны.

— О, нам так стыдно, милорд! — причитает, заламывая руки, брюнетка. — Омерзительно от мысли, что Мишель - наша родственница. Да как она могла, негодяйка! В пансион бывших жён её, там ей самое место! 

Блондин морщится, как от зубной боли.

— Прошу, успокойтесь, леди Мариана. Я сам разберусь со своей женой. 

— Лорд Маккензи, — подает голос отец и делает нерешительный шаг в нашу сторону, сминая в руках головной убор. — Позвольте загладить перед вами вину? Я немедленно заберу Мишель домой, брачный договор расторгнем, если вам угодно. 

— Заберете её? — хмыкает Ризанд и косится на отца. — Вот так просто она отделается? При всем уважении, господин Прэстон, но нет! Мишель должна искупить вину за содеянное и очистить мою репутацию, а не прятаться за спиной отца. Опозорила она меня прилюдно, значит, и наказание должно быть публичным.

В ужасе кошусь на отца. Он заметно скукоживается после слов дракона и понуро опускает голову. Не смеет перечить ему и отступает назад. Похоже, я сама по себе, помощи ждать неоткуда.

Храбрюсь и поворачиваюсь к лорду Маккензи. Смотрю на него, а у самой поджилки трясутся. Его подчиняющая энергетика и властный взгляд сбивают мой воинственный настрой. 

Но если не постою за себя сама, то кто ещё? Отец слишком мягкохарактерный, вдобавок боится дракона.

— И какое же наказание меня ждёт? — сиплым голосом спрашиваю и облизываю пересохшие губы.

Лорд Маккензи холодно ухмыляется.

— Тебе правда интересно, Мишель? Что ж, — бесцветно произносит и увлекает к себе. — Сейчас узнаешь, дорогая жёнушка.

Пытаюсь сопротивляться и хватаюсь за край стола, но он рывком меня отдирает от него. 

Леди Мариана встает рядом с отцом, держа за руку всхлипывающую дочурку, и вскидывает голову. Силится сохранить печальное выражение на лице, но глаза выдают. Из них так и кричат предвкушение и радость.

Дракон обводит взглядом присутствующих и тихо хмыкает.

Хочется стыдливо опустить голову, но я борюсь с унизительным порывом. Напротив, приподнимаю подбородок. 

— Что ж, я готов озвучить свое решение, — произносит ровным голосом блондин. Глаза его - чистый лёд, без примесей. — Моя супруга и ваша дражайшая дочь заслуживает наказание, достойное её поступков. Завтра же она будет изгнана из Алденхолла и отправится в моё поместье в Эйвендейле, что на краю Астренбурга.

— Но мой лорд, — капризно-возмущённым тоном протягивает мачеха Мариана и крепче обнимает дочурку, которая притихла и прислушивается к словам дракона. — Разве вы не расторгните с ней брачный договор?

Вот зараза! Вставила-таки свои пять копеек.

Осторожно поднимаю взгляд на дракона. Его безупречно красивое лицо лишено эмоций, а глаза сужаются и темнеют.

— Развод - дело серьёзное, леди Мариана. Мы решим данный вопрос с Мишель сглазу на глаз, — слегка поворачивает голову и бросает пренебрежительный взгляд на меня. — А до отъезда за ней присмотрит моя стража, во избежание новых нелепых выходок или попытки побега.

Мариане явно не по душе наказание. А её дочурка Милена зыркает злобной зверушкой в мою сторону из-за спины матери. 

Память настоящей Мишель подсказывает, что мы с ней вовсе не сёстры. А ещё… она спит с моим муженьком, за что лишилась части волос. О, это многое объясняет.

Мачеха опускает голову в коротком поклоне и поджимает губы, делает шаг назад.

А я мысленно ставлю красную галочку рядом с её именем. Она мне не желает добра. 

— Что ж, я огласил своё решение, — заявляет Ризанд и вновь обводит взглядом мою новую семейку. — Полагаю, возражений ни у кого нет? Отлично. Благодарю, что почтили вниманием. А теперь я должен отдать некоторые поручения и сопроводить жену до её комнаты. 

После чего дёргает меня за руку и силой ведёт к выходу. Чувствую себя безвольной куклой. Растерянной и пребывающей в оцепенении.

Может, ещё не поздно проснуться?

Ну и конечно же познакомимся с визуалами наших героев)))

Наша красавица-героиня Мишель Прэстон (Маша Сухарева в прошлой жизни)

Ее муж-дракон Ризанд Маккензи

С остальными персонажами будем знакомиться постепенно)))

Интерьер дома поражает воображение. Столько изысканных и вычурных деталей я видела разве что в музее истории, когда на экскурсию ездила.

Белизна и золото в оформлении, увесистые хрустальные люстры на высоких потолках. Антикварная мебель, начиная с напольной вешалки и заканчивая массивными шкафами.

Под ногами лоснится роскошный зелёно-белый ковёр с мягким ворсом и замысловатым узором, каблуки туфель утопают в нём. В углах коридора стоят напольные вазы с пышными живыми цветами.

Ризанд ведёт меня за руку, сомкнув пальцы на запястье. Любуясь домом, я почти забыла о его существовании. 

Идём в полнейшей тишине, пока дракон не останавливается перед широкой белой дверью. Нажимает на позолоченную ручку и толкает её.

Отпускает руку, подталкивает меня между лопаток и вынуждает зайти внутрь. 

Первым делом вижу горничную. Девушка в чёрном платье с белым передником и чепцом поспешно кланяется и выдавливает из себя кислую улыбку.

— Госпожа? — пищит приветственно и дрожит, как осиновый лист.

Боится меня?

— Мара, помоги госпоже собрать вещи в дальнюю дорогу, — сухо бросает дракон и выскальзывает из комнаты.

— Э-э-м, — разворачиваюсь вслед за движением муженька, но он уже закрывает дверь.

— Я вам ванну приготовила, госпожа, — продолжает пищать заметно побледневшая горничная. — Какие ещё будут пожелания?

— А? — снова поворачиваюсь к ней и оглядываю комнату. Мысленно присвистываю. — Ты же слышала господина? Помоги-ка мне вещи в дорогу собрать. А то я в растрёпанных чувствах.

Улыбка сползает с лица Мары, как размытая водой краска с холста.

А я прохожу в комнату и изучаю интерьер, в котором уже не доведётся пожить. Высокие белые потолки украшены нежными росписями, стрельчатые окна обрамлены лёгкими персиковыми занавесками, которые плавно колышутся на ветру.

Вокруг царят приглушённые оранжевые и кремовые оттенки. Центром комнаты является роскошная кровать с балдахином, обитая мягким бархатом и украшенная кружевами. Постельное белье с цветочной вышивкой.

Рядом стоит изящный туалетный столик с зеркалом в резной раме, на котором аккуратно расставлены флакончики с духами и пудреница.

 В углу старинный трельяж, а на полках - книги и свитки. Рядом большой бельевой шкаф, украшенный резьбой. Пол застилает мягкий ковёр. Роскошно, как в комнате принцессы.

Пока Мара бредёт к шкафу, открывает створки и копошится на полках, я опускаюсь на край кровати и прислоняюсь лбом к столбу балдахина. 

Оцепенение сменяется ощущением безысходности, рваное дыхание душит меня. Силюсь восстановить в памяти цепочку событий, предшествующих моему пробуждению в чужом мире. И мире.

Сначала в голове лишь серый шум, но спустя несколько минут мучений, я будто настраиваюсь на нужную волну. 

В сознании мелькают образы - кадры из моей жизни. Погружаюсь в них, а по коже бегут мурашки. Вздрагиваю, боль в груди пульсирует, будто нарыв вскрыла. 

Лучше бы не тревожила…. Не бередила.

Пик… пик… пик…

Звук аппарата жизнеобеспечения мягко пульсирует в темноте. Ритмичный, успокаивающий, почти убаюкивающий. Я давно привыкла к нему, как привыкают к шёпоту дождя за окном.

Воздух пахнет стерильной чистотой, слабым цветочным ароматом – кажется, мама приносила свежие пионы, но они уже вянут в вазе, стоящей на тумбе у больничной кровати. 

Мои глаза закрыты, давно их не открываю. Не могу. Как и шевельнуться. Уже и не помню, сколько здесь нахожусь, реальность смешалась с затянувшейся дремой от капельниц. Но я отчётливо слышу голоса.

— Мы сделали все возможное, Наташ… — голос отца. Глухой, срывающийся, но спокойный. Он всегда держится. Даже сейчас успокаивает маму.

— Я не могу… — мама всхлипывает. Что-то тёплое касается моей руки – её пальцы, слабые, дрожащие.

Я хочу сказать им, что всё хорошо. Что всё понимаю и люблю их больше всего на свете. И что сама смертельно устала - от этой бесконечной, изматывающей болезни, от бесчисленных анализов и обследований, с каждым разом приносящих всё более безнадёжные результаты. 

От ощущения, как жизнь, капля за каплей, покидает моё тело.

И сама с облегчением отпустила бы их, но это не в моей власти. Сколько ещё они должны страдать, наблюдая меня… такой?

Но язык не слушается, слова тонут в мутном сознании.

— Прости нас… — шепчет мама и прижимается губами к виску.

Пик… пик… пик… Пииии….

Щелчок, за которым следует тишина и лёгкость. Я тону в тепле, в мягкой, обволакивающей темноте. Ни страха, ни боли. Только покой.

А потом мне плещут водой в лицо.

Значит, всё-таки умерла! Умерла и оказалась в теле девушки со вздорным характером, обвиняемой в издевательствах над прислугой. 

Так приятно снова ощущать себя, прикасаться к предметам, видеть…. Судьба подарила мне второй шанс, но с подвохом.

Пока не знаю, что именно произошло, но, судя по услышанному, Милена отхватила заслуженно. И не в характере Мишель дело, а в изменах мужа. 

В груди отзываются слабыми волнами боль и тоска настоящей Мишель, во рту появляется вкус горечи. 

Её отравили? Что за мерзкий леденец был у меня за щекой?

Моргаю и отлипаю от столба. Рука, в которой держу тот леденец, болит от напряжения. Оказывается, я до сих пор её с остервенением сжимаю, от конфеты осталась зеленая кашица. 

На ладони наливаются кровью полумесяцы от ногтей. 

Пока я предаюсь горьким воспоминаниям и осознаю новую реальность, Мара вытаскивает в центр комнаты сундук и заполняет его предметами одежды.

Что ж, пожалела себя и хватит! Куда меня изгоняет этот белобрысый гад? Надо у горничной расспросить, пока возможность выдаётся.

Оборачиваюсь и прочищаю горло. 

— Мара, а ты, случаем, не знаешь, что за поместье у моего супруга на краю северных земель? Ты не бывала там?

Девушка вздрагивает и оборачивается.

— О, там давно никто не живёт, — печально произносит и вздыхает, сворачивая очередное платье и укладывая его на дно сундука. — Господин недавно приобрёл его у какого-то обанкротившегося фермера. Климат там терпимый, разве что зимы суровые. Горы близко, виды сказочные, но добираться тяжело и утомительно долго. Это господину хорошо - раз, драконом обернулся и помчал, крыльями воздух рассекая. 

О, как! С глаз долой, из сердца вон. Одобряю.

— То есть, если возникнет острая необходимость, выбраться оттуда будет проблематично?

Горничная косится на меня с недоверием, от лица краска отливает.

— А вы с какой целью интересуетесь, госпожа?

Бесхитростно пожимаю плечами.

— Из праздного любопытства, не более.

Девушка испуганно тупит взгляд и кладёт свернутую ночную сорочку в сундук.

— Ох, госпожа! Бежать вздумали? Выбросите эти мысли из головы. Он же найдёт вас и тогда уже точно не пощадит. Лорд Маккензи же Верховный Эмиссар, из–под земли вас достанет! 

“А ещё он - дракон и бабник! — подсказывает память прежней Мишель. — И вся знать знает о его похождениях. И это при живой-то жене!”

Ох-х-х! Вздыхаю и закрываю лицо ладонями. Как же так-то?

С бабником всё ясно, но дракон…. Это фигура речи такая? Или он правда… превращается, как оборотень?

“Это господину хорошо - раз, драконом обернулся и помчал, крыльями воздух рассекая”, — нет, всё-таки не фигура речи.

Вот же ж….

Ну, ничего! Главное уехать от него подальше, обустроиться на новом месте, и тогда заживу. Заново! С чистого листа.

Вот только на пороге появляется Ризанд, и в комнате становится заметно холоднее. Против воли ёжусь и поднимаю робко взгляд к его безупречному лицу, а внутри всё сжимается от страха.

Сегодня знакомимся с визуалом Милены))) 

— Мара, оставь нас, — приказывает он, не отводя от меня пронизывающего взгляда.

Горничная поспешно отступает от шкафа и, кланяясь, ретируется, не забыв дверь за собой прикрыть.

Сижу, вцепившись пальцами в резной столб. Ризанд плавной походкой пересекает комнату. 

— Давай без лишней драмы, — заявляет муженек и морщится. Останавливается перед окном, заложив руки за спину. — Ты целеустремлённо рушила наш брак, Мишель. Позорила меня в глазах общественности, а теперь ещё и скандал с Миленой разгорается. Я его замну, но из памяти людей не сумею стереть твою выходку. Слуги от тебя шарахаются, Мара отказалась с тобой ехать, и я не могу её осудить. — Ризанд поворачивается и смеряет меня пренебрежительным взглядом. — Она дольше всех продержалась у тебя в услужении, натерпелась.

Хмурюсь и отвожу взгляд, но его присутствие давит, а взгляд ощущается, как нажим ладони. Неприятно.

— Ты растрачивала свой магический дар на мелочные козни, — продолжает он и двигается в мою сторону с текучей грацией хищника. — Внимания моего хотела? Ну, что ж, поздравляю! Ты его добилась. Не жилось тебе спокойно, дражайшая жёнушка.

Не выдерживаю и поворачиваюсь, с вызовом смотрю на дракона. Чувства настоящей Мишель, которые она так и не сумела донести до мужа, рвутся наружу. 

— Ты изменял мне! Какого поведения ожидал? Разве я не заслуживаю уважительного отношения?

По его глазам брызжет лёд. Ризанд в два шага перекрывает между нами расстояние и хватает меня за подбородок.

— Ты с самого начала знала, что наш брак договорной. Но он мог перерасти в нечто большее нашими общими усилиями. От тебя требовалось всего-то не отсвечивать, играть роль счастливой жены и сидеть помалкивать, не лезть в мои дела. Но нет! Моральная чувствительность не позволила, да? — он пренебрежительно хмыкает и резко отпускает мой подбородок. 

Выпрямляется и нависает, закрывая свет, льющийся из окна. 

Тру осторожно лицо. Больно, но стараюсь не показывать.

—Ты сама во всём виновата, Мишель, — вздыхая, продолжает Ризанд. — И я безумно от тебя устал. От тебя и твоих идиотских выходок и сцен ревности. Но, как ни странно, твоё поведение мне оказалось на руку. О, милая жёнушка! Удачно же ты вляпалась. Дала мне повод официально избавиться от тебя. Посидишь в глухой дыре и пораскинешь куриными мозгами над своим поведением. И только попробуй выкинуть ещё какой-нибудь номер! Тогда я уже точно не сдержусь.

— Почему ты не разведёшься со мной? — упавшим до шёпота голосом спрашиваю, не поднимая на него глаза. В груди нарастает злость, которую я не могу выплеснуть. Опасно. — Раз так опостылела. 

Дракон оборачивается. Хмыкает и делает шаг в мою сторону. Интуитивно подбираюсь и жмусь к столбу.

— Человек моего положения не может просто взять и развестись. Поползут слухи, меня снимут с должности Верховного Эмиссара. А так все будут думать, что ты тяжело больна и проходишь лечение в пансионате. Недугом можно оправдать твоё поведение, — криво ухмыляется. — Да и никогда не поздно расторгнуть брак. Но хочешь ли ты этого в действительности? Вернуться к бесхребетному отцу и мачехе? Могу устроить, но сначала ты ответишь передо мной, очистишь мою репутацию.

— Изгнанием? — кажется, я вслух это сказала….

— Именно.

Ничего себе подход! А сам продолжит изменять в своё удовольствие? Хотя какая мне разница?! Уеду и думать о нём забуду.

Но дракон будто мысли читает.

— Не рассчитывай от меня избавиться. Я буду навещать тебя, когда мне будет угодно. На этом наш разговор окончен, жена. Надеюсь, ты всё уяснила.

Мгновение смотрит на меня, хмыкает и уходит. Жду, когда его шаги стихнут за дверью и испускаю прерывистый вздох.

Вот так второй шанс мне подарила судьба. Какая злая ирония! В прошлой жизни я умерла от тяжёлой болезни, а в этой должна играть роль смертельно больной ради репутации мужа-изменника. Но ничего. Я выпутаюсь как-нибудь.

Я всё ещё не двигаюсь, не осмеливаюсь пошевелиться. Мир вокруг кажется зыбким, словно сон, который вот-вот рассыплется, если его потревожить. Потому не сразу замечаю возвращение горничной.

Она испуганно переминается с ноги на ногу, потом, видимо, решается выполнить приказ, отданный ей Ризандом.

— Госпожа… — голос тонкий, как натянутая струна, едва слышный. — Вам нужно принять ванну и переодеться…

Я опускаю взгляд на платье, в котором сижу. Тяжёлое, тугое, стягивает грудь и талию. Турнюр на нервы действует. 

— Хорошо, — отвечаю и послушно поднимаюсь с кровати, расставшись, наконец, со спасительным столбом.

Мара моргает, кажется, сбитая с толку. Чувствую, что она ожидала криков, недовольства, может быть, даже пощёчины. Но я просто подхожу ближе и позволяю ей помочь мне.

Она ловко расшнуровывает платье, снимает его быстрыми, но осторожными движениями. Ткань шелестит и колется жесткими кружевами. На мне остаётся лишь нижнее белье из золотистого шелка, тонкое, приятно холодящее кожу.

После нехитрых водных процедур, снова возвращаюсь в комнату. Все еще в оцепенении подхожу к зеркалу и рассматриваю себя. Миленькая, глаза слегка расширены от шока. 

Возраста примерно моего - около двадцати лет. Только Мишель успела замуж выйти, а у меня из-за болезни не было такой возможности. И личной жизни не случилось. 

Любопытно, насколько Ризанд меня старше? С виду ему не больше тридцати….

— Вам велели надеть дорожное платье, — прерывает мои размышления горничная и подходит к шкафу.

И достаёт его - тёмно-синее, с простым, но изящным узором по подолу. Без лишних украшений, без корсета. Значит, в дороге мне хотя бы будет, чем дышать.

Я помогаю ей просунуть руки в рукава. Мягкая ткань ложится на плечи. Запах… чуть терпкий, с нотками лаванды. Чистое бельё из добротной дорогой ткани.

Когда переодевание заканчивается, горничная поспешно отступает и, не говоря больше ни слова, исчезает за дверью.

Я опускаюсь обратно на кровать. Смотрю на сундук, который почти полностью заполнен вещами, но они мне не принадлежат. Чужие платья, чужие книги, чужая жизнь.

Только теперь она – моя. И мне расплачиваться за ошибки прежней Мишель и терпеть ее муженька-дракона.

Дверь снова открывается. Мара входит с подносом и ставит его на столик рядом с кроватью.

— Вам нужно поесть, госпожа, — говорит она, но в её голосе нет ни капли заботы - скорее, услужливость и страх.

Ризанд же обмолвился, что я Мару извела, и она не желает со мной ехать в поместье. Что же прежняя Мишель творила в порывах ревности, а?

Смотрю на еду. Сначала чувствую запахи - тёплый хлеб, горячее тушёное мясо, пряные травы, сладковатый аромат выпечки, что-то солёное и терпкое.

О, как же приятно снова осязать и обонять! Кажется, я целую вечность не чувствовала вкуса пищи, не вдыхала ароматы…. Только лекарства да антисептики.

— Что это? — спрашиваю, скорее машинально, а желудок уже радостно урчит.

— Говяжье рагу с луком и морковью, хлеб с маслом, сыр, фруктовый настой, пирожное с мёдом и орехами, — перечисляет Мара.

Беру ложку и зачерпываю тушеное мясо. Оно горячее, мягкое, разваливается на волокна, пропитано густым соусом с ароматом перца и лаврового листа. Вкус… насыщенный, глубокий, но немного чужой.

Затем кусочек хлеба. Он свежий, хрустящий снаружи и мягкий внутри. Масло слегка соленое, тает на языке.

Делаю глоток настоя. Он сладковатый, с лёгкой кислинкой. Пахнет чем-то фруктовым и пряным одновременно - как компот или жидкий кисель, но с нотками корицы и гвоздики.

Ем медленно, смакуя каждый кусочек. В этом мире еда ощущается по-другому - ярче, насыщеннее. Может быть, потому что я так давно ничего не ела?

Последним пробую пирожное. Орехи похрустывают, мед растекается во рту мягкой тягучей сладостью. Я закрываю глаза и наслаждаюсь моментом. Снова жива. И больше ничего не важно сейчас.

Доедаю последние кусочки пирожного, с трудом удерживаясь от порыва пальчики облизать. Я ведь училась на кондитера…. Вот только не успела диплом получить, болезнь подкосила.

Мысленно перечисляю ингредиенты, из которых лакомство приготовлено. Было бы интересно самой повторить рецепт.

Никто меня не торопит. Горничная убирает оставшиеся вещи в сундук и запирает его. Кладет на кровать дорожный плащ, на пол ставит кожаные полусапожки на шнуровке.

Снаружи доносится шум. Ржание лошадей, скрип колёс, короткие команды кучера. Я встаю, отодвигая поднос, и подхожу к окну. На мощеной площадке перед домом стоит экипаж - высокий, чёрный, с гербом в виде дракона на дверце. Возле него суетятся слуги, загружая мешки и пергаментные свертки, очевидно, с провизией.

— Пора, — осторожно сообщает Мара и помогает надеть плащ.

Двое слуг заходят в комнату и поднимают с обеих сторон сундук. Они избегают смотреть в мою сторону, словно я чума какая-то.

Слухи о том, что меня отправляют в ссылку, очевидно, разнеслись по всему дому. И никто не сожалеет. Как-то тоскливо на душе от этой мысли. 

Делаю глубокий вдох, собираясь с духом, и поворачиваюсь к горничной:

— Проводишь меня?

Мара делает над собой усилие и кивает. Торопливо выходит вперёд. Вздыхаю и следую за ней.

Когда спускаюсь в холл, отец уже ждёт у входа. Стоит, опустив голову, руки сцеплены за спиной, выражение лица… потерянное. 

Мариана и Милена чуть поодаль - мачеха держит дочь за руку, тонкие губы поджаты в сдержанном, почти удовлетворенном выражении. Милена с трудом скрывает радость, ее глаза блестят, хотя лицо сохраняет маску приличия.

Пф-ф-ф! Повезло же Мишель с родственничками, ничего не скажешь. Любопытно, отец в курсе планов Милены и Марианы? Они жаждут лишить меня всего - репутации, шанса на повторный брак, наследства! Если бы Ризанд расторг брачный договор и отправил меня в пансион ненужных жен, то все перешло бы любовнице мужа. Я осталась бы опозоренной и полностью лишённой прав. Неслабо!

Окидываю их прохладным взглядом. Прежняя Мишель скучала бы по отцу, но разве что чуточку. Он ни разу не заступился за нее, не защитил от нападок этих двух змеюк. 

Никто ничего не говорит. Слуги, затаив дыхание, наблюдают за сценой. Как все хотят от меня скорее избавиться, а?!

И когда я уже собираюсь переступить порог, отец касается моего локтя и нарушает молчание.

— Береги себя, — говорит он скрипучим голосом. В уголках морщинистых век собираются слезы.

Смотрю на него, печально улыбаясь, и ласково поглаживаю по плечу. Киваю.

— Конечно, отец. Ты себя тоже.

Он тяжело вздыхает и поджимает сочувствующе губы. Я перевожу взгляд на мачеху.

Мариана улыбается - вежливо, с лёгкой тенью триумфа.

— Надеюсь, ты поймешь, что это лучшее решение, — произносит она.

— Конечно, — выдаю я и широко улыбаюсь. С наслаждением отмечаю, как ее уверенность меркнет. — Я уже это отлично понимаю. Свежий воздух, деревенская тишина, отсутствие лицемерия и неприятных мне лиц... Невероятно освежает. Вы бы тоже попробовали, Мариана. Особенно в вашем возрасте.

Мариана возмущенно рот открывает, глаза на лоб выкатывает, но молчит. Милена тоже ничего не говорит, только сжимает пальцы матери, как будто боится, что не сможет сдержать эмоции и завизжит от радости. Наверно, уже мысленно планирует свой переезд в дом Ризанда? Вещи в моем шкафу развешивает.

От представленной картины губы сами собой растягиваются в улыбке. Качаю головой, отгоняя мысли. Пусть делают, что хотят. Мне абсолютно плевать! 

Выхожу за дверь и глубоко вдыхаю. В теплом летнем воздухе витают ароматы душистых цветов, пестрящих в пышных ухоженных клумбах.

Слуги расступаются, когда я прохожу мимо. Они не кланяются, не прощаются - никто из них не сожалеет о моем уходе.

Кучер стоит у открытой дверцы экипажа, ожидая, когда я заберусь внутрь. А вот муженька не видно. 

Поднимаю голову к окнам дома, но ни одна штора даже не дрогнула. Он даже не вышел проводить меня. 

В груди холодеет, хотя я знала, что так и будет. Но всё равно… это чувство опустошённости и… ненужности прежней Мишель оставляет неприятный осадок. Ничего! Научусь контролировать ее эмоции, и заживем. Вдали от всех этих… упырей.

Когда уже собираюсь забраться в экипаж, позади раздаются шаги.

Тяжелые, уверенные, неторопливые.

Вздрагиваю и оборачиваюсь. Легок на помине….  Ризанд.

Он подходит, щурясь на солнце. Светлые волосы отливают серебром, взгляд ледяной и презрительный. Ужасно колючий.

На мгновение кажется, что муженек скажет что-то важное. Но он лишь наклоняется ближе и тихо произносит:

— Я буду наблюдать за тобой. Не советую давать мне очередной повод, Мишель, — его дыхание с ароматом мяты шевелит волосы на виске. — Поверь, в Эйвендейле лучше, чем в пансионе ненужных жен. 

Мои пальцы стискиваются в кулак. Он мне угрожает?

Отстраняюсь и поворачиваю голову. Встречаю его ледяной взгляд, затаив дыхание. Всматриваюсь в красивое лицо. И как с такими кристально чистыми глазами можно быть такой… сволочью?!

На его лице мелькает тень… удивления или сомнения. Он беззвучно хмыкает и ждет, что я начну оправдываться, умолять его передумать. Не дождется!

Отворачиваюсь и забираюсь в экипаж. Сажусь и закрываю дверцу прямо перед его лицом. Откидываюсь на мягкую спинку и прикрываю веки, мысленно торжествуя. Надеюсь, его самолюбие задето.

Колеса приходят в движение. Экипаж трогается и, мерно покачиваясь, едет к воротам. Я так и сижу с закрытыми глазами, пока мы не сворачиваем, и напряжение в груди не отпускает.

Смотрю в окно, как величественный белый особняк медленно, но неумолимо остается позади. Мимо мелькают городские пейзажи, ни капли не похожие на те, к которым я привыкла. Никаких высоток и торговых центров. Каждый дом как будто со старинной открытки сошел.

От красоты дух захватывает. Мы проезжаем фонтанную площадь и катим мимо базара. Между шатрами мелькают торговцы, погонщики с повозками, разносчики. Лавки с выпечкой наполняют воздух запахом свежего хлеба и ванили.

Наблюдаю, как величественные дома знати с их коваными воротами и высокими окнами уступают место более скромным строениям, как мощеные улицы сужаются, превращаясь в утоптанные дороги.

Непривычно, и глазам все еще не верю. Да в голове не укладывается, что такое вообще возможно! Однажды проснуться в чужом теле, в чужом мире…. А ведь говорят - чудес не бывает! Тогда как назвать произошедшее со мной?!

Постепенно город отступает, растворяется в пыли, и вместо него появляются широкие поля, залитые утренним солнцем.

Снаружи сине-зелёная гладь лугов простирается до самого горизонта, и ветер играет в высокой траве, наклоняя её в одну сторону, как волны в море. Где-то вдалеке мелькают фермерские домики, выкрашенные в тёплые цвета, пасутся стада овец и лошадей.

Напряжение окончательно отпускает. Приваливаюсь к мягкой спинке сиденья, позволяя себе расслабиться.

Едем долго. Иногда открываю глаза и отмечаю, как поля сменяются рощами, а затем начинается настоящий лес.

Экипаж немного трясёт, колёса скрипят, но этот ритм… успокаивает. Глаза слипаются, слышен лишь мерный стук копыт и приглушенные голоса кучера и его помощника.

Незаметно для себя засыпаю. А когда колесо экипажа попадает в яму, вздрагиваю и распахиваю глаза. Придвигаюсь к окну и изумленно открываю рот. Ого-о-о!

Колеса экипажа скрипят по дороге, когда мы въезжаем в деревню. Я ожидала увидеть заброшенные поля и пустынные улицы, но картина совсем иная.

Улицы вымощены камнем, пусть кое-где он потрескался и порос мхом. Дома разные - некоторые ухоженные, с палисадниками и цветами, но большинство видало лучшие времена.

Запахи окутывают пространство: дым от печей, жареное мясо из таверны, прелая листва и перегной в огородах. Слышны голоса людей, скрип телег, цокот копыт.

В центре деревни, возвышаясь над всеми остальными постройками, красуется огромный особняк.

Фасад чистый, ставни недавно покрашены, крыша новая, входные двери массивные, с позолоченными ручками. Рядом ухоженная ферма: аккуратные заборы, стойла, зернохранилища, рабочие с повозками.

Всё это резко контрастирует с полуразрушенными домами бедняков с покосившимися крышами, треснувшими окнами и давно не ремонтировавшимися заборами.

Экипаж окончательно замедляется, скрипя колёсами по каменистой дороге. Я наклоняюсь ближе к окну, вглядываясь в мрачные очертания здания, раскинувшегося впереди.

Это… мой новый дом?

Старое поместье возвышается над холмом. Когда-то оно, вероятно, было красивым: высокие окна, увитые диким виноградом, резные ставни, массивные ворота из темного дерева.

Но сейчас его вид говорит сам за себя.

Фасад покрыт трещинами, кое-где штукатурка осыпалась, обнажив грубый камень. Витиеватая ковка на балконах покрыта ржавчиной, старые фонари у входа покосились и давно не горят.

Крыша не обрушилась, но кое-где черепица проваливается, оставляя зияющие проёмы, куда, вероятно, залетают ветер и дождь.

Экипаж останавливается, и я слышу, как кто-то приближается к воротам.

Перед домом выстраивается небольшая группа людей - трое мужчин и две женщины.

Они не склоняются в почтительном поклоне, как это делали слуги в доме Маккензи. Они просто ждут, наблюдая, как я выхожу из экипажа.

Первой вперед выходит женщина средних лет, невысокая, но с крепкой осанкой. Ее волосы стального цвета, собраны в тугой узел на затылке, а взгляд резкий, цепкий, как у человека, привыкшего к порядку.

— Леди Маккензи, — произносит она низким голосом, сдержанно кланяясь. — Добро пожаловать в поместье.

Спускаюсь с подножки экипажа, чувствуя, как под ногами проваливается старая гравийная дорожка.

— Кто вы? — спрашиваю, глядя ей в глаза.

— Эдита Грей, ваша новая экономка, — отвечает женщина, держа руки сцепленными перед собой. — Меня и этих людей нанял ваш супруг, чтобы обслуживать вас.

Я едва заметно моргаю. Обслуживать? Неприятное слово, но ладно.

Но хуже всего, что эти слуги не служат мне. Они служат муженьку, наблюдают за мной по его приказу.

Прерывисто вздыхаю и киваю.

— Благодарю, Эдита.

Ветер треплет края моего платья, холодный, резкий - в горной местности воздух другой, свежий, но пронизывающий.

Совсем близко раздается блеяние и кудахтанье.

Оборачиваюсь. За домом, чуть поодаль, разваливается на части старый загон, рядом с которым мирно пасутся козы. Они щиплют траву, куры копошатся в траве, разгребая сухие листья когтями.

Подхожу ближе и вижу старый, заросший сад, яблони с кривыми ветками, усыпанные мелкими плодами, которые уже никто не собирает. Румяные персики, одичалая вишня….

А дальше - заброшенный огород, в котором теперь больше сорняков, чем культурных растений.

Останавливаюсь и поворачиваюсь к Эдите, которая идёт чуть позади меня ровной, размеренной походкой. Боится, что сбегу?

— Тот большой особняк с фермой, мимо которого мы проезжали… — я прищуриваюсь. — Кому он принадлежит?

Эдита слегка замедляет шаг. На мгновение уголок её рта дёргается, как будто она подавляет реакцию - возможно, ироничную, возможно, раздражённую.

— Наместнику и его семье, — коротко отвечает она. — Грегору Ландеру. Его дом. Его ферма. И… — она бросает взгляд в сторону деревни, где из-за деревьев виднеются крыши лавок, — практически все торговые точки тоже принадлежат ему.

— Все? — уточняю я.

— Почти. Те, что ещё не обанкротились или не перешли под «опеку». — Она делает паузу, а затем добавляет, едва заметно скривив губы: — Местные говорят, что он заботится о процветании деревни. Ну… по-своему.

Поворачиваюсь обратно к дому.

— А кто был прежним владельцем этого поместья? — спрашиваю, пока мы с Эдитой поднимаемся по крыльцу.

Дверь скрипит, когда она открывает её, и мы заходим внутрь. Воздух прохладный, с лёгким запахом пыли и чего-то терпкого - дерева, воска и камня.

— Старый барон Фрейден, — отвечает она, направляясь по коридору вперёд. — Жил здесь с женой и сыном. Сначала умерла жена, потом куда-то исчез сын… Ну а сам барон остался один и не мог потянуть хозяйство.

Мы сворачиваем в длинный коридор с выцветшими гобеленами на стенах и тяжёлой мебелью у стен.

— До последнего цеплялся за дом, но долги росли, хозяйство пришло в упадок. Местные до сих пор говорят, что он всё ждал письма от короля, мол, о нём вспомнят. Не вспомнили.

— И тогда его выкупил Ризанд? — уточняю я.

— Да, — сухо кивает Эдита. — С выкупом не тянул. Поместье с живностью, огородами, полями. Все бумаги оформили быстро. Мы - я и остальные слуги - прибыли всего несколько дней назад. Убирались, чистили, проветривали. Готовили ваши покои.

Вот как?! Ризанд заранее готовился к изгнанию жены? Ну ничего себе поворот.

— А скотина? — бросаю взгляд в окно, где мелькают размытые силуэты коз, копошащихся у покосившегося загона.

— Никто не ухаживает, — Эдита останавливается и поворачивается ко мне. — Нас привезли обслуживать ваш быт, а не поместье. Куры, козы, деревья - всё осталось от прежнего хозяина. Мы ничего не смыслим…. Простите, госпожа.

— А вы сами местные?

Эдита неопределенно пожимает плечами.

— Из соседней деревни. Там нет работы, наместник таверну и мельницу выкупил, все хозяйство под себя подмял. Да еще скотина гибнуть стала из-за плохой воды…. небезопасно там, госпожа. Мы с радостью согласились на предложение вашего супруга перебраться сюда.

Понимающе киваю и иду дальше. Странные дела, похоже, в округе творятся.

В коридоре раздаётся шум шагов и скрип половиц - это кучер и его помощник заносят в дом сундуки с вещами и один за другим сбрасывают на пол свёртки с провизией, пахнущие тканью, крупами, сыром, сушёными травами.

— Провизии хватит на три-четыре недели, — замечает Эдита, кивнув в сторону узлов. — Потом будем закупаться в деревне. Или… придется обращаться к лорду Маккензи.

— Разберемся, Эдита, — оглядываю зал, лестницу с вытертым ковром, тусклые картины на стенах с потемневшими рамами. — Не будем рассчитывать на моего супруга. Постараемся своими усилиями справиться.

— Но как же, госпожа? — заметно нервничает экономка, сжимает в руках край фартука.

Пресекаю ее жестом руки и разворачиваюсь лицом.

— Жалованье он будет вам регулярно платить, будьте уверены. А вот что касается меня….Сколько домов вы уже подготовили для чужих жён? — спрашиваю я, не глядя на неё.

— Я не…. Простите, госпожа. Как скажете, — ровно отвечает она, и в её голосе не слышно ничего, кроме усталой твёрдости.

Удовлетворенно киваю и прохожу в кухню, но на пороге застываю и прерывисто вздыхаю. Ох-х-х, ну и ну!

Передо мной довольно просторное помещение. Кухня старая. Потолочные балки потемнели от времени и дыма, в углах видны лёгкие следы копоти, а штукатурка у массивной каменной плиты потрескалась.

Но чувствуется уют, как на бабушкиной даче, где всё не идеально, но на своих местах. Даже некая ностальгия охватывает на мгновение.

Пол выложен неровными каменными плитами, слегка покачивающимися под ногами. Старые буфеты с резными фасадами отмыты, но сохранили следы времени - царапины, потёртые ручки, местами облупившуюся краску. На стене большая деревянная полка с крючками, на которых висят медные и чугунные кастрюли, отполированные до матового блеска.

В центре кухни крепкий стол, накрытый тканым полотняным покрывалом с вышивкой по краю. Ножки у него шаткие, но держатся. Над ним висят сушёные травы: мята, чабрец, лаванда - всё в пучках, подвешено к балке под потолком.

— Мы привели всё в порядок, насколько смогли, — заходит следом Эдита. — Миссис Брент хозяйничает здесь. Она не потерпит беспорядка, но... — экономка проводит ладонью по плите, оставляя чистую полоску на камне, — возраст не скроешь.

Подхожу ближе к плите. Одна конфорка выщерблена, дверца духовки скрипит, но всё выглядит... надёжно. Как ни странно, мне безумно нравится. В детстве фантазировала, как уеду далеко-далеко, поселюсь в стареньком домике и буду наслаждаться скромным уютом. Кто бы мог подумать, что однажды мечта сбудется, хоть и слегка коряво?!

— Миссис Брейнт? — переспрашиваю. — Кто это?

— Кухарка, — лаконично бросает Эдита и подходит к плите. — Она ненадолго отбыла на базар закупиться специями.

Вдоль стены тянется потемневший от времени буфет, на полках красуются фарфоровые тарелки с тонким синим узором, стопки жестяных банок с написанными от руки названиями трав: «тимьян», «гвоздика», «корица», несколько выцветших салфеток с кружевными краями. Похоже, кухарка постаралась.

Но самое интересное здесь - большая каменная печь, встроенная в нишу. Она сочетает в себе и старую бабушкину печь, обложенную кафельной плиткой в красный цветочек, и привычную мне газовую плиту с двумя конфорками. Слегка поцарапанная металлическая панель, но отполированная до ровного серого блеска. Одна из конфорок слегка наклонена.

Я подхожу чуть ближе к ней и говорю задумчиво:

— Плита выглядит надёжной. Она рабочая?

Эдита оборачивается и морщится от удивления.

— Плита? Простите, госпожа, что это такое?

Проклятье, забываюсь! Я чуть устало улыбаюсь, а пульс уже частит от страха. Надо быть осторожнее со словечками.

— Печь, — поправляю себя и легкомысленно возвожу глаза к потолку, всплескивая руками. — У нас дома её называли плитой. 

— Ах, понятно, — кивает Эдита, будто понимает, о чём речь, и снова вешает на лицо деловое выражение. — Да, печь рабочая. Дрова в сарае есть, золу вчера выгребли. Быстро разогревается, но если вы хотите что-то запечь, лучше топить заранее - прогревается неравномерно.

Я открываю тяжёлую дверцу и заглядываю внутрь - видно, что всё отчищено, только в углу ещё виднеется налёт копоти.

— А как подаётся вода? Колодец? Или придётся самим таскать? — оглядываюсь на медную прямоугольную мойку у стены с узором в виде виноградных лоз на небольшом фартуке.

— Водопровод, — сдержанно, но с явным оттенком гордости отвечает Эдита. — Милорд Маккензи велел восстановить подачу воды. На чердаке бак, его наполняет насос в подвале. Работает от артефактного сердечника. Давление бывает неравномерным, и иногда заклинивает кран в умывальной. Но в целом - вода поступает прямо в раковину и умывальную. Даже в уборную, пусть и с перебоями.

— Отлично, — признаю я, тихонько радуясь, что без горячей ванны я не останусь. — Для такого дома - очень даже.

Эдита согласно кивает, потом смотрит в сторону небольшой двери в полу.

— Погреб - под кухней. Не очень просторный, но прохладный, чистый. Мы уже спускались. Часть провизии отнесут туда - сыр, яйца, мясо, сушёные продукты. Всё, что нужно сохранить подольше.

Я подхожу к старому столу с гладкой доской, натёртой до блеска. На нём лежат тканевые мешочки с сушёными яблоками и грушами, банка с засахаренными вишнями, горшочек с мёдом.

— Здесь бы испечь что-нибудь яблочное. В саду много яблок, — говорю мечтательно скорее себе, чем Эдите.

— Очень много, госпожа, — сдержанно улыбается она. — Даже слишком. Пчёлы и муравьи скоро заполонят сад, если их не собрать.

Дверь кухни с лёгким скрипом приоткрывается, и в проёме появляется девушка. Поворачиваю голову и встречаю её взволнованно-торжественный взгляд.