Преданная. Хозяйка ягодных угодий

— Внимание! На первый путь прибывает поезд номер шестьсот двадцать один сообщением «Великий Новгород - Москва». Просим пассажиров соблюдать осторожность, — гремит из динамиков.

Вываливаюсь из душного вагона последней, волоча за собой чемодан на колёсиках. По спине струится пот, ткань платья липнет к коже. Лучше бы дождалась своей “Ласточки” и ехала бы с кондиционером. Но нет!

Хочется же дома быстрее оказаться и накинуться с объятиями на Сашку. Я так по нему соскучилась за эти долгих три дня!
В нос ударяет запах перегретого металла, дешёвого кофе из вокзального автомата и чужих духов. В голове гудит. Фух, как же жарко….

Мой поезд прибыл бы только вечером, но мне повезло - удалось обменять билет на более ранний рейс. Саша соскучился, несколько раз за утро уточнил, во сколько я приеду. Так что будет ему сюрприз!

Вытаскиваю телефон из сумочки, открываю приложение такси. Экран блекнет от яркого солнца, приходится прикрыть его ладонью. Дисплей покрыт отпечатками, пальцы липкие от жары. 

— Пять минут. Синий кроссовер.

Окей. Подождём.

Оборачиваюсь. Толпа у выхода из вокзала шумит, все торопятся и катят чемоданы прямо по ногам. Отступаю к стене и дожидаюсь своей машины, приложив ладонь козырьком ко лбу.
До дома минут сорок пути, если в пробке не застрянем на Ленинградке, как раз успею остыть после поезда.

Дом встречает привычной тишиной. Дворник дядя Женя шуршит метлой у подъезда, киваю ему и захожу в подъезд, пропахший сыростью и прочей мерзостью. Старая пятиэтажка без лифта, почтовые ящики опять все вскрыты. Ничего не меняется.

За те деньги, что стоила здесь квартира, мы могли бы приобрести жильё в новостройке. Но Саша хотел жить ближе к своей старенькой маме. Я посчитала это разумным решением и сдалась, хотя отсутствие лифта крайне удручало. Особенно во время переезда и ремонта.

 Хватаю чемодан и тащу его по лестнице. Второй этаж. Третий. Сердце колотится всё сильнее, и не только от жары и нагрузки. Странное чувство тревоги сжимает горло.

Трясу головой, отгоняя дурные мысли. Устала я, чертовски вымоталась. Почти не спала в командировке. Так торопилась закончить проект и вернуться, обнять Сашку со спины, пока он готовит кофе… 

А потом смеяться, целоваться, вместе валяться на диване и смотреть сериал. Чего ещё для счастья надо?

На четвёртом этаже я замираю и смахиваю пот со лба. Дурно мне, к горлу тошнота подкатывает. Да ещё в воздухе витает приторно сладкий аромат духов, до боли знакомый…. 

В памяти ворочается неприятная ассоциация, и у меня открывается второе дыхание. Взлетаю на последние ступени, перепрыгивая сразу через две, на ходу достаю ключи. И буквально вламываюсь в квартиру.

— Саша?.. — зову негромко, с грохотом роняя чемодан на пол.

Рядом с ковриком стоят женские туфли. Твою ж мать…. Их я из тысячи узнаю - вместе с Олеськой выбирали же! 

Сердце гулко проваливается в пятки, руки дрожат. Перед глазами плывёт, но я упрямо иду на звуки. Характерные для ситуации, когда застаёшь подругу в постели со своим парнем!

Смех и стоны доносятся из спальни, режут меня без ножа. На глаза наворачиваются слёзы. Какой-то бред! Может, я ошибаюсь? не могли они так со мной поступить! Два самых близких человека….

Или могли?

Подхожу к двери как в тумане, даже дышать забываю. Толкаю её пальцами и судорожно сглатываю. Мой любимый как раз к кульминации подходит, а Олеська… Она уже заметила меня и смотрит в упор, ядовито улыбаясь.

— Ой. Ты уже приехала? — подруга театрально, без сожаления ахает, не прикрываясь. — Ну… неудобно вышло. Что тут скажешь?!

Саша перекатывается с неё и тянет одеяло на себя, часто дыша. Запыхался, бедненький, аж капельки пота на груди проступили. Жарко же ещё, ага.

— Алиса, ты должна понять. Это было… давно назревало. Ты слишком редко бываешь дома, а мне женского тепла хочется. И посмотри на себя! Разве так должна женщина выглядеть? Вечно уставшая, эти мешки под глазами и хвостик вместо стильной стрижки….

— Тепла хочется… — повторяю, словно новые слова услышала. — Хвостик мой не нравится…. А благодаря кому мы квартиру эту купили, ремонт сделали? И кровать, на которой ты кувыркаешься с моей лучшей подругой? 

Олеся округляет глаза и натягивает на себя одеяло.

— А ты как думала? Работу ставить на первое место, когда такой жеребец под боком?!

— Смотрю, ты уже его объездила, — бормочу еле ворочащимся языком и отшатываюсь.

В глазах темнеет.

— Ну зачем ты так…

Уже не слушаю её противное хихиканье и его виноватый тон. Мне мерзко, душно, тошно. На ощупь бреду к выходу, спотыкаюсь о чемодан и вылетаю на лестницу. Воздух, мне нужен свежий воздух….

 Сбегаю вниз вслепую, слёзы застилают глаза. Не удерживаюсь за перила на повороте и оступаюсь на сколотой ступени - нелепо, как в дурном сне.

Мир переворачивается. Висок пронзает вспышка острой боли, и чернота поглощает сознание.

— Проснись, милая. Уже почти приехали...

Как сквозь вату доносится чужой женский голос. 

С усилием разлепляю веки и первое, что вижу, это бархатную драпировку крыши…. кареты. 

Кареты? Серьёзно?!

Она качается из стороны в сторону на ухабах, к горлу подкатывает новая волна тошноты.

Какого чёрта?!

Душно, жарко, рёбра сдавливает тугой корсет. В лицо веером машет женщина с круглым морщинистым лицом. Глаза у неё водянистые, но добрые и грустные. 

— Где я? — голос чужой, будто простуженный. 

Закашливаюсь, прочищая горло.

— В экипаже, деточка. Не волнуйся. Ты просто переутомилась. Жара, духота, нервы... скоро всё наладится, — она склоняется ближе и понижает голос до заговорщического шепота. — Главное, веди себя достойно. Нам нужно произвести хорошее впечатление. Ты помнишь, кого мы едем навещать?

Моргаю в полнейшем недоумении. Да как я могу помнить? Я же с лестницы упала….

В голове мешанина: чемодан, вокзал, Олеськин смех... Боль в виске.

— Мы едем в поместье Маккензи. К дракону -Тарэну Маккензи, дорогуша. Твоему будущему супругу, если он проявит интерес. Помни, он знатного рода. Не подведи Леонарда и всех нас!

Супругу?

Я резко сажусь, кряхтя и цепляясь за ручку на двери. Карета качается, женщина пронзительно ахает. За окном проносятся луга, старинные столбы с гербами. Явно не XXI век. И я - не в своём теле.

Смотрю на свои тонкие изящные руки в кружевных перчатках. Оглядываю платье, в которое одета - из розового атласа с белой вышивкой на корсете. Ни за что бы такое не выбрала в здравом уме! 

Ощупываю ладонями лицо, будто это поможет понять, как я выгляжу теперь. Где бы зеркальцем разжиться? Причёску осторожно трогаю - что-то замысловатое с кучей шпилек.

— А ну прекрати! — гаркает на меня женщина и шлёпает по рукам, отнимает их от волос. — Испортишь только!

Поворачиваюсь и таращусь на неё с вызовом. Обалдела что ли?

Но ответить не решаюсь - напротив нас сидит мужчина крайне отталкивающей наружности и сверлит меня тёмными злыми глазами. 

Морщинистое, худое, треугольное лицо и тонкие губы, сжатые в линию, жидкие каштановые волосы с проседью зачесаны назад. Серый камзол с шейным платком, странного вида штаны…. О, боже, куда я попала?

— Только попробуй что-нибудь выкинуть, Летиция, — строго цедит он скрипучим голосом. — Это твой последний шанс выйти замуж за достойного человека. Если лорд Маккензи не пожелает брать тебя в жёны - на шее у меня сидеть ты больше не будешь.

— Слушайся отчима, доченька, — бормочет женщина. 

Получается, она моя мать?

Ничего себе! Хлопаю ресницами и беззвучно хмыкаю. Не успела очнуться в новой жизни, а мне уже ультиматум ставят?!

Карета резко останавливается, невольно подаюсь вперёд и чуть не падаю. Хватаюсь за ручку двери, но её тут же распахивают. В лицо бьёт свежий воздух, пропитанный ароматами цветов.

Матушка (похоже, это именно она) шлёпает мне на голову шляпку и кивает:

— Выгляди гордо. Даже если откажет, мы уйдём с достоинством! Но он не должен отказать, поняла меня?

Мужчина, сидящий напротив, что-то недовольно бурчит, но нам ничего не говорит. Спускаюсь на дорожку, выложенную белой каменной плиткой. Придерживая шляпку, запрокидываю голову и оглядываю дом. Нет, не дом - дворец самый настоящий! С балконами, большими окнами и клумбами повсюду.

На улице зябко несмотря на солнечную погоду. На деревьях едва почки распускаются. А внутри кареты прям дышать было нечем! Матушка подхватывает меня под локоть и ведёт к парадному входу с невысокой веерной лестницей. Двери из цельного дерева приглашающе распахнуты.

Нас встречает дворецкий и сопровождает вглубь дома мимо вычурной мебели, обтянутой шёлком. Стук моих каблуков по мраморному полу разносится звонким эхом по просторному помещению холла.

Коридор, ещё один, и мы оказываемся перед приоткрытыми дубовыми дверьми, за которыми находится чей-то кабинет.

— Ждите здесь, — сухо бросает отчим и указывает на диванчик у стены.

Матушка покорно тянет меня к нему за руку и чуть ли не силой усаживает. Но я уже не обращаю на неё внимания - в дверной зазор замечаю необыкновенной красоты мужчину….

И он не особо рад гостям.

Дорогие читатели! Рада приветствовать Вас в своей новой истории! Если Вам по душе властные драконы, чей привычный мир и принципы переворачивают с ног на голову неунывающие героини, то добро пожаловать!

Если история Вам понравится, то очень прошу поддержать её сердечком и добавить в библиотеку))) Это поможет продвижению книги. А ваши комментарии вдохновляют и мотивируют автора))) Буду рада обратной связи!
Ваша Кира Лин

Для меня происходящее всё ещё увлекательная пьеса. Не до конца осознаю, что со мной и где я.

— Доброго дня, лорд Тарэн, — вкрадчиво тянет голосом мой отчим, склоняя голову перед мужчиной, сидящим в глубине кабинета. Потом поворачивается к другому, стоящему у окна. — И вам, лорд Ризанд.

Соскальзываю с диванчика у стены и, стараясь не шуметь, приближаюсь к приоткрытой двери. Подол платья задевает ковёр, нетерпеливо дёргаю его. Льну к щели и вижу их.

До чего красивые мужики! Таких бы на обложку глянцевого журнала!

Высокие, широкоплечие, уверенные в каждом своём движении. Оба - пепельные блондины с густыми волосами ниже плеч. У того, что постарше, они затянуты в аккуратный хвост. 

Оба красивы, почти пугающе - как статуи, высеченные руками богов. У старшего глаза цвета стали, взгляд глубокий и спокойный. 

Второй выглядит моложе лет на десять, но от этого не менее грозный. Он сидит в кресле, постукивая пальцами по краю стола. Черты лица безупречны, губы упрямо сжаты. Глаза цвета льда смотрят на отчима без интереса. 

— Скажем прямо, — начинает отчим с напускной вежливостью. — Моя падчерица… юная, достойная девушка. Мы ищем для неё надёжного покровителя, и я подумал, что…

— Вы не по адресу, — отрезает младший. От его ледяного голоса повисает звенящая тишина. — Мне не нужна старая дева.

Что-что?! Это он про меня? Старой девой обозвал?!

— Я прекрасно понимаю, какую цель вы преследуете, — продолжает он, чуть сощурив глаза. — Вы пытаетесь сбыть обузу, от которой сами устали. А мне она зачем? Насколько же вы отчаялись, раз сами свататься пришли?! 

Я цепенею. Матушка на диванчике ахает и рот ладонями прикрывает. Каков нахал, не могу не согласиться!

— Тарэн… — осторожно произносит старший и подходит ближе к столу. — Не будь столь категоричен. Возможно, стоит…

— Нет, — перебивает брат. — Я не испытываю недостатка в женском внимании, так что сам подберу себе невесту, когда возникнет желание. Приданное меня тоже не интересует. Да и что вы можете мне предложить? Чем удивите? Верно - ничем. Так что забирайте свою никчёмную падчерицу и убирайтесь восвояси. 

— Даже не взглянете на неё?— потухшим голосом предпринимает последнюю отчаянную попытку отчим. — Уверяю вас, мой лорд, она обучена манерам и её внешние данные не оставят вас равнодушным.

Испытываю испанский стыд за этого человека и закатываю глаза. Зачем же так унижаться перед этим козлом?! Рекламирует меня, как беспородную лошадь….

Понятно, он хочет сбагрить падчерицу, но можно же кого и проще подыскать, разве нет? И мать хороша! Сидит, слезу пускает, платочком утирается, но на меня даже не смотрит. 

Никого не интересует, чего хочет их дочь. Главное спихнуть кому побогаче, обеспечить себе сытную жизнь, а она пусть как-то свыкается с участью.

Супер! Но мне такая роль не подходит!

— Даже не взгляну, — скучающим тоном бросает младший из братьев, глядя мимо отчима в окно. Постукивает раздражённо пальцами по краю стола. — Так почему вы до сих пор здесь?

Отчим жуёт нижнюю губу и неуклюже раскланивается перед гнусными лордами. Старший идёт провожать его к выходу, а я стою, уперев руки в талию под тихие причитания матери. Тоже мне, нашли, из-за чего трагедию разыгрывать! 

Не велика потеря! Найдём другого женишка, посговорчивее и…. не такого надменного и красивого. Э-х-х. Не в красоте же дело!

Не успеваю отскочить от двери, когда старший брат выходит из кабинета. Мать подскакивает и изображает перед ним реверанс. Честно говоря, совершенно не разбираюсь в поклонах и их типах, но вроде это то самое.

— Лорд Ризанд, — приветственно шелестит она.

Но блондин не смотрит на мать. Его взгляд прикован ко мне. Спохватываюсь и изображаю некое подобие поклона, повторяя за матерью, придерживаю шляпку, съехавшую набекрень.

Бровь блондина ползёт на лоб. От неловкости задеваю подставку с вазой. Она накреняется и угрожает рухнуть на пол. В последний момент ловлю её и ставлю на место. Надо будет потренироваться….

Подумаешь! Пять минут позора, и забыть этих высокомерных нахалов как страшный сон!

Ни отчим, ни мать даже не удосуживаются постоять за мою честь. Ну и ладно!

Мать хватает меня за руку и тащит в сторону выхода. Проходя мимо блондина, невольно задерживаю дыхание. От него исходит настолько властная и опасная энергетика, что внутри всё сжимается.

Отчим идёт следом, опустив голову. По ожесточившимся чертам вижу, что ничего доброго его вид не предвещает. Выместит на мне унижение, через которое пришлось пройти.

Он явно уже придумал для меня участь, и она мне определённо не понравится!

И, конечно же, куда без визуалов?!

Знакомьтесь, наша героиня - Летиция Сент-Клер (Дюваль), в прошлой жизни Алиса Терешкова

Тот самый красавчик-дракон, отвергший нашу героиню - Тарэн Маккензи

По дороге к дому в экипаже повисает плотная тишина. Никто на меня не смотрит, и я позволяю себе глазеть в окно и изучать окружающий мир.
И тут меня окончательно накрывает осознание реальности происходящего.

Улицы за окном плывут мимо - неоновых вывесок нет, нет и машин, стеклянных витрин, людей с телефонами. Вместо этого дорогу обступают каменные дома с высокими фронтонами, лавки с открытыми ставнями, деревянные вывески, на которых вырезаны названия: «Сапожник и сын», «Почтенный часовой», «Цветы мисс Грен».
У лотков стоят женщины в чепцах, мужчины в длинных плащах, кто-то продаёт яблоки прямо с повозки.
Дети бегают босиком по булыжной мостовой, уличный фокусник жонглирует кольцами, собирая монеты в шляпу.
Сквозь обивку в экипаж сочатся чужие запахи: дым от угольных печей, свежеиспечённый хлеб, жареные каштаны и сахарная вата, тягучие духи, слишком пряные. 

Мы проезжаем мимо особняка с резными колоннами, на балконе стоит женщина в кружевной накидке, её волосы уложены в сложную причёску, она пьёт что-то из фарфоровой чашки.
Я невольно выпрямляюсь, не отводя взгляда. Куда я, блин, попала? И какой сейчас год…. век?

Постепенно город начинает редеть. Здания становятся ниже, особняки сменяют  редкие каменные дома, виноградники, пыльная дорога. И вот уже виден лес. Дорога петляет среди деревьев, по сторонам мелькают холмы, ручьи, мостики из дикого камня.

Я прижимаюсь лбом к стеклу. Солнце играет на листьях, и всё кажется нереальным, как будто кто-то натянул вокруг акварельный пейзаж.

Экипаж медленно сбавляет ход, колёса скрипят по гравию, и, наконец, замирает перед высоким чугунным забором.
Ворота уже открыты. 

Я выглядываю из окна и впервые вижу дом семьи Сент-Клеров - не такой роскошный, как у лордов Маккензи, но всё же внушительный. 

Трёхэтажное здание с высокими окнами, шпилями и аккуратно побелёнными стенами.
Перед домом вижу ухоженный сад: строгие клумбы, подстриженные живые изгороди, даже фонтан, правда, давно не работающий. Замечаю тонкие трещины на бордюре, облупившуюся краску на дверях… 

Леонард не спешит выходить. Поворачивается, и я чувствую, как его суровый взгляд вонзается в меня, словно кинжал.
— У тебя есть время до завтрашнего утра, — говорит он, отчеканивая каждое слово. — Собери всё, что считаешь нужным. Завтра тебя отвезут в родовое поместье твоего покойного отца.
Пауза.
— Там ты и будешь жить теперь, Летиция.

Он даже не спрашивает, поняла ли я. Просто открывает дверцу и выходит, не оборачиваясь. Слышен стук его каблуков по каменной дорожке, вскоре - щелчок входной двери.

А я сижу в шоке внутри экипажа, пока матушка не толкает меня локтем в бок. Приходится выходить. Что ж, посмотрим, какие сюрпризы ещё мне приготовит этот мир. Я уже в предвкушении….

Поднимаюсь по ступеням и останавливаюсь у дубовой двери. Внутри слышен шум - лёгкие шаги, голоса. И вот створка распахивается.

На пороге появляется девушка в светлом платье. Она в два счёта оценивает нас взглядом и на мгновение замирает, уставившись на меня. Лицо её бледнеет, будто она видит призрака. 

Или не ожидала моего возвращения?

— О, Летиция!? — восклицает она, и прежде чем я успеваю что-либо сказать, брезгливо морщится.

У незнакомой девушки тёмные волосы, худое треугольное лицо и такие же торчащие уши, как у отчима. Его дочь? То есть, моя сводная сестра, получается….

Интересно, она уже знает, куда меня её папаша ссылает? Но потрясение всё ещё стоит у неё в глазах. Значит, явно чем-то ошарашена. 

— Так и знала, что у тебя ничего не получится, лохудра, — тянет девушка, голосом, полным презрения. 

Вытягивает губы трубочкой в сочувствующей гримаске. В её глазах искрится откровенное злорадство. 

— Ну конечно, — продолжает она, наклоняя голову набок, — такие люди, как лорды Маккензи, не понимают, от какого счастья отказались. Им подавай только породистых красавиц - утончённых, с манерами, с именем. А ты что? — она обводит меня придирчивым взглядом с головы до ног, задерживаясь на подоле моего дорожного платья. — А ты… грязь из-под ногтей, Летти.

Она цокает языком, словно ей и вправду жаль.

— Неудивительно, что тебя выпроводили. Я бы на их месте сделала то же самое. 

Смотрю на неё в недоумении и не нахожусь, что ответить.

— Только отца расстроила, — добавляет она, отступая. 

Мать, стоящая за её плечом, не выдерживает:

— Аделина, хватит! Проводи сестру наверх. Мы поговорим позже.

Лестница скрипит под ногами, будто жалуется на каждый мой шаг. Подумаешь, какая нежная! Не переживай, я здесь ненадолго.

Дом, как и всё здесь, кажется мне чужим. Золочёные рамы, приглушённый свет, аромат яблочного пирога, цветочных саше и мебельной полироли. Всё говорит о достатке.

Я поднимаюсь на второй этаж, следуя за “милой” сестрёнкой, и поворачиваю к комнате с приоткрытой дверью. 

— Собирай свои пожитки, да побыстрее, — шипит Аделина. После чего быстро исчезает, не забыв мерзко хихикнуть мне в спину.

Фух! Наконец-то меня все в покое оставили! Ну и цирк, честное слово!

Но стоит мне переступить порог, как откуда-то из глубины комнаты раздаётся сдавленный всхлип.

— Госпожа… о, дитя моё… наконец-то…
Из-за ширмы появляется пожилая женщина с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок. Лицо у неё добродушное, с мягкими чертами и тонкими морщинками, покрасневшие глаза, наполненные слезами. Платье простое тёмно-синее, но опрятное. В ладони зажат платочек.

Она кидается ко мне с раскинутыми руками, но останавливается в полушаге, всматриваясь в моё лицо, будто что-то заподозрила. Невольно дыхание задерживаю, сжимая пальцами ткань платья.

— Как же вы… вы такая бледная, утомлённая… Боги, неужели всё так плохо прошло?.. Я с утра места себе не находила, молилась драконьим богам за вас… Надеялась, что удастся-таки породниться с драконами нашему господину. Видно, не судьба.

Я не знаю её имени, но, кажется, она была няней для прежней Летиции. И сердце откликается на её голос и запах чистоты. Она искренна в своих переживаниях и располагает к себе с первого же взгляда.

В памяти вдруг всплывает имя - Беата. Как вовремя! Спасибо, прежняя…х-м-м, Летиция.

— Всё в порядке, — говорю, вытягивая уголки губ. И бегло оглядываю интерьер, ищу глазами зеркало. — Или почти. Всё равно я замуж не хотела. Тем более за этого напыщенного…. Поможете собрать вещи?

Подхожу к трюмо и оглядываю себя. Теряю дар речи…. И, правда, красивая. Лицо юное, лет двадцать новой мне. А уже старой девой окрестили!

Волосы каштановые, густые, черты лица утонченные и правильные, губы - чувственные. В моём мире такой внешности добиваются дорогостоящими процедурами.

И фигура, о которой я могла только мечтать.

— Вещи? — она в недоумении моргает. Её лицо вытягивается. — Так скоро? Куда вы… вы же только приехали…

— В родовое поместье моего покойного отца, — бросаю небрежно, словно речь идёт о прогулке в парк. — Отчим считает, что мне там будет самое место.

Няня бледнеет и вздрагивает, словно я ударила её словами. Приоткрывает в шоке рот и, охнув, опускается на ближайший стул.

— Как же так… несчастная вы моя… да вы ж одна совсем…

Я поворачиваюсь к большой кровати и обхожу комнату. Останавливаюсь перед шкафом и хватаюсь за ручки. Тяну на себя створки.

— Всё нормально, правда, — произношу через плечо. — Мы ведь обе знали, что так будет. Леонард сразу меня предупредил о последствиях отказа лорда Маккензи. Разумеется, приятного мало, но горевать я не стану.

Няня смотрит на меня с такой болью, что сердце щемит. Вытирая уголки глаз, она поднимается с кресла и торопливо оправляет передник.

— Я принесу вам чаю и что-нибудь перекусить. И… позову Антонио, пусть поднимет сундуки.

Киваю, и она уходит, притворив за собой дверь. Комната наполняется тишиной.

Я снова поворачиваюсь к шкафу. Узкие резные дверцы щёлкают, поддаваясь моим рукам. Изучаю гардероб прежней хозяйки. Точнее, моего нынешнего тела. 

Платья, в основном пастельные, аккуратно развешаны, кое-где - мешочки с сухоцветами, чтоб не заводились моли. От одной только мысли, что всё это раньше носила не я, внутри что-то холодеет.

На верхней полке стоят коробки с лентами, перчатки, шляпки. Всё аккуратно сложено, по старинке. Трогаю один из рукавов, и ткань шелестит под пальцами, тонкая, дорогая. 

Щелчок двери и глухой стук по полу заставляют меня обернуться.

​​​​​​​

В комнату, запыхавшись, вваливается коренастый парень, таща перед собой тяжёлый дорожный сундук. Волосы у него слиплись от пота, рубашка наполовину вылезла из-за пояса.

— Простите, госпожа, — выдыхает, — он тяжёлый… Я сейчас ещё один принесу, он у нас внизу, на дворе…

Он ставит сундук прямо посреди комнаты, выпрямляется, отдуваясь. Пару мгновений смотрит на меня с нескрываемым любопытством. В его взгляде нет ни грубости, ни заискивания, просто живая заинтересованность.

— Мать велела принести, — опешив, говорит он наконец, будто отчитываясь. — Я и принёс.

Я чуть киваю. Выходит, это и есть Антонио, и он - сын няни Беаты.

— Спасибо, Антонио.

Он краснеет, мотает головой и поспешно удаляется, пробормотав:

— Я мигом. Сейчас ещё один…

Смотрю на сундук, массивный и красивый. В него предстоит упаковать всю жизнь прежней хозяйки тела. Любопытно, чем ещё она не угодила родственникам? Ну не сумели выгодно замуж отдать, поиметь с её брака что-то для себя, и что дальше? Сразу за порог с вещами? Видимо, в этом мире породниться с драконами дорогого стоит.

Когда Антонио приносит второй сундук, мы с Беатой уже стоим у раскрытого шкафа. Она перебирает вешалки с прищуром, временами цокая языком.

— Это никуда не годится. Шёлком в деревне только кур смешить. А вот это - шерсть, добротная… Пойдёт на холода. И накидку возьмём. Вон ту, с сутажной отделкой.
Она вытаскивает из глубины шкафа тёмное пальто с меховой опушкой.

— О! Вот это - самое то. Зимы в деревне не суровые, но ветреные, так что лучше выбирать одежду теплую и закрытую. 

Одобрительно киваю. Всё верно говорит. Да и куда мне бальные платья? Не знаю, что из этого носила прежняя Летиция. Всё равно теперь носить придётся мне.

Забираем всё, что сможем увезти! По максимуму. Так или иначе пригодится. И плевать, что скажут дражайшие родственнички. Тем более, Леонард сам разрешил.

— Бельё соберу сама, — говорит Беата и ныряет в нижние ящики комода. 

Там аккуратно сложены панталоны, сорочки, корсеты, ночные рубашки. Чистое, накрахмаленное, с кружевами. Она ловко перебирает всё это, как будто делает не в первый раз.

— На каждый день возьмём простое. И пару нарядных сорочек всё же надо прихватить, — бормочет она, и бельё перекочёвывает в один из сундуков.

— Укладывайте всё, няня, — твёрдо заявляю я и помогаю Беате уложить всё подчистую из ящиков.  И, пожав плечами, бесхитростно отвечаю на её немой вопрос: — Не хочу ничего здесь оставлять, поймите меня правильно. Выставили за дверь, так и все пожитки унесу. Кто знает, когда смогу позволить себе купить что-то сама?!

— И то верно, госпожа, — соглашается Беата.

И в сундук отправляются аккуратные стопки вещей, почти без разбора. Потом няня берётся за постельное бельё: пуховые подушки, одеяло с лоскутным покрывалом, простыни, тёплая перина на случай холодной осени.

— Может, там и будет что-то, но лучше не полагаться на удачу, — приговаривает няня. — Вы ж барышня, а не баба на сеновале, чтобы на мешке спать.

Мы переходим в чулан искать сапоги, башмаки, калоши. Беата вытаскивает сапожки с толстой подошвой, удивлённо хмыкает и передаёт мне. Находит ещё несколько пар тёплой и простой обуви и мы возвращаемся в комнату. Не знаю, что бы я без неё здесь делала….

Когда одежда и бельё уложены, мы спускаемся на кухню. У окна сидит кухарка - полная женщина с уставшим лицом.

 Завидев нас, она откладывает поварёшку и встаёт.

— Собираться пришли? Ох. — Она вытирает руки о передник и кивает в сторону буфета. — Глядите, что приглянётся. У меня тут кое-что осталось от прежней посуды. Всё равно простаивает. А так хоть вам толк будет. Берите-берите, не стесняйтесь. Господин новое купит, не разорится.

На столе появляются кастрюлька с крышкой, две сковороды - одна явно видавшая жизнь, вторая поновее, с медной ручкой. Агнесса осторожно осматривает дно, качает головой и выбирает обе. 

Рядом стоят две глубокие миски, котелки, чайник, пара кружек, разномастные ложки и вилки, даже небольшой набор ножей, половники и прочие кухонные принадлежности.

Пока Беата занята осмотром, кухарка быстро вытаскивает из нижнего ящика аккуратный фарфоровый сервиз - четыре тарелки, чашки с блюдцами, всё с тонкой золотой каймой. И, ловко накрыв их старой миской, подмигивает мне.

— Хозяин рассердится, если узнает, — шепчет она. — А мы ему ничего не скажем. Всё равно купят новое и будет простаивать в буфете, антураж создавать, — она театрально взмахивает рукой и фыркает, явно изображая кого-то из хозяев.

Я только киваю. Благодарность сдавливает горло. Так приятно, что мне помогают, стараются собрать всё необходимое…. Неужели в деревне настолько глухо, что даже кастрюль нет в хозяйстве?

— Я завтра ещё кое-что из продуктов соберу, — тихо говорит кухарка, разгоняя мои мысли. — Немного муки, крупы, соль, чай… Главное, чтоб он не заметил.

Беата кивает и поджимает губы, сдерживая внезапно накатившие слёзы:

— Спасибо тебе, Мартина.

Мы возвращаемся наверх с полным коробом, и Беата тут же приступает к упаковке вещей.

— Так, теперь спустимся в подвал, — кивает няня, затягивая на поясе шерстяной платок. — Пока ужин готовится, а хозяева заняты своими делами, успеем захватить то, что без спросу взять можно.

Мы спускаемся по скрипучей лестнице в полутёмную кладовую. Пахнет сушёными яблоками. Почему-то сразу вспомнилось, как с бабушкой сушили яблоки на солнце и замачивали в бочке. М-м-м, мочёные яблоки! В детстве они казались пищей богов.

Я бы многое отдала за то, чтобы хоть раз ими ещё полакомиться.

Стены подвала завешаны полками, на которых теснится всё, что может понадобиться в хозяйстве: банки с заготовками, мешки с зерном, катушки бечёвки, бутылки с маслом и уксусом.

Беата поджигает масляную лампу, и я щурюсь от резкого света. Вытаскивает с полки коробку со спичками, перевязывает её верёвкой и суёт мне в руки.

Я аккуратно прячу коробку в мешочек.

Няня укладывает в него восковые свечи, Кремень с кресалом, старый подсвечник - железный, одинарный.

Дальше идут в ход щётки, мыло хозяйственное и душистое. Я придерживаю всё это, стараясь не выронить.

— Пару кусков холстины - подушки залатать или тряпки нарезать. Щипцы для углей... вот доска для нарезки, некрасивая, но крепкая. И глиняная ступка - вдруг надумаем травы толочь. 

Она сует в мой мешок деревянные крючки, моток верёвки и даже старую игольную подушечку. Похоже, Беата знает толк в переездах в глушь!

— Вот ваш швейный сундучок, берестяной, помните? А я его искала! Мелочёвку туда сложим. Не забудьте гребень, зубной порошок и полотенца. А это - мешочек с травами от моли. Пахнет мерзко, правда.

Наверху на кухне нас уже ждёт Мартина, кухарка. Она суёт нам в руки большой платок, узлом завязанный, в котором рукавички тёплые, вязаный капор, набор иголок и ниток, портняжные ножницы.

— Спасибо, — шепчу я, а на глаза слёзы наворачиваются.

Куда меня собирают? Мне уже страшно….

Я погружаюсь в воду по плечи. Ароматная пена окутывает тело, и только теперь понимаю, как мне будет не хватать горячей ванны! Сомневаюсь, что в деревне есть водопровод.

Зажмуриваюсь, стараясь не думать - ни о том, что произошло, ни о том, что впереди. Просто сижу, слушаю, как трещат половицы за стеной и гудит ветер в трубе.

На ужин не спускаюсь. Беата тихо стучит, но я не отвечаю. Хочу побыть одна и уложить мысли и чувства по полочкам. Через пару минут она уходит.

После ванны укутываюсь в тёплый халат поверх ночной сорочки и сажусь перед окном. Закат окрашивает очертания леса и городских шпилей в лиловые тона. До сих пор пребываю в состоянии шока, но тихонько подкрадывается чувство безысходности. 

Назад пути нет. Я погибла в своём мире, а здесь придётся начинать с чистого листа. 

Проходит, может быть, полчаса, прежде чем снова слышу шаги. Дверь скрипит, приоткрываясь, и в проёме появляется мать в тёплой накидке, с распущенными волосами и потухшим выражением лица.

— Можно, милая? — спрашивает тихо.

Устало улыбаюсь, обернувшись через плечо. Она закрывает за собой, проходит в комнату и садится на край кровати, складывает руки на коленях. Некоторое время мы молчим. Потом она вдруг говорит:

— Я любила то поместье. Очень. Мы с твоим отцом переехали туда сразу после свадьбы. Там было... просторно и свежо, столько зелени вокруг! Да, много работы по хозяйству, но тогда об этом не думалось. Воздух чистый, вокруг луга с ароматными травами. Утром я выходила в сад босиком, фрукты собирала к завтраку. Мы с ним сажали яблони. Он смеялся, что они вырастут вместе с нашими детьми.

Она улыбается, но печально.

— А ты там родилась, знаешь? Зимой. Снег был выше пояса, а внутри дома уютно пахло печёными грушами. На всю жизнь запечатлелся этот запах и ассоциируется с твоим отцом. И тобой, милая. Ты была такой шумной, лезла в каждую лужу! Отец решил, раз ребёнку вода нравится, то и пускай. Пруд развёл с лилиями - для тебя. И игровой домик на краю сада, детский. Почти как настоящий - с кухней, спальней и верандой. Для своей малышки построил, он души в тебе не чаял. Жаль, что ты его почти не помнишь, Летиция. 

Хмурюсь и чувствую, как в груди тяжелеет. Жалко матушку становится. Она любила отца, но после его смерти была вынуждена выйти второй раз замуж, чтобы прокормить нас обеих.

Она хотела, как лучше, её можно понять. Но сейчас, когда её муж меня изгоняет из своего дома, она не думает возвращаться в поместье вместе с дочерью. Матушка остаётся здесь, в тепле, уюте и достатке. А мне предстоит с хлеба на квас перебиваться и выживать в новых условиях. 

Класс! Но я не стану её судить. Матушка уже не молодая, ей стоит проживать ближе к удобствам. Однако, Агнесса куда старше неё, но планирует отправиться со мной. Как так?

Мать медлит, потом достаёт из-за пояса небольшой бархатный мешочек и кладёт его на тумбочку.

— Возьми. Тут немного, правда. Но хоть на первое время хватит докупить самое необходимое. Только Леонарду не говори ничего! Он должен завтра отдать тебе твоё наследство, доставшееся от отца. Хранит в сейфе все эти годы. Вот там прилично монет для новой жизни.

С благодарностью улыбаюсь в ответ.

— Спасибо, матушка. Для меня это очень важно.

Она встаёт и бредёт к двери, ссутулившись. Но останавливается у двери.

— Не держи зла, Летти. Твой отчим… он не злой. Просто старается всё держать под контролем и дорожит нажитым добром, не тратит его налево и направо. Иначе бы у нас такого дома не было…. он дал вам с Аделиной всё, абсолютно всё! Воспитывал вас наравне, ни в чём не отказывал, рассчитывал выдать тебя удачно замуж. Не срослось ни с одним претендентом, да и ты порой вела себя бестактно, чем женихов и распугивала. Надеюсь, ты встретишь свою судьбу. Доброй ночи, Летти.

После разговора с матерью на душе неприятный осадок остаётся. Её нисколько не тревожит, что дочь в глушь изгоняют? Потому что жениха подобрать не смогли?! То есть, здесь это норма?! Ну и нравы, знаете ли!

Утром я одеваюсь в дорожное платье из плотной шерсти, тёмно-фиолетовое, с застёжками под горло и меховой отделкой на рукавах. За окном весна, но пока довольно прохладно. 

Волосы убираю в простую косу. Беата успела начистить сапожки, и теперь они стоят у двери и ждут своего часа.

В холле пахнет кашей и поджаренным хлебом. В желудке жалобно урчит, стыдливо прикрываю живот ладонями. Пропустить ужин было не лучшей идеей, конечно. Но я пребывала в расстроенных чувствах!

Иду на запахи сытного завтрака и сталкиваюсь с Аделиной. На миг застываю на пороге кухни.

Она сидит за столом в белоснежной сорочке и пыльно-розовом домашнем платье. Волосы аккуратно зачёсаны, на щеках виден румянец. С видом светской львицы попивает чай. Само совершенство, чтоб её.

Против воли морщусь.

— Доброе утро, сестрёнка, — говорит она с обманчиво мягкой интонацией и склоняет голову к плечу, кривя губы в отталкивающей улыбке.

Прохожу в кухню, не глядя на неё, и сажусь напротив. Странно, что Аделина завтракает здесь. Подкараулить решила?

— Знала, что ты не захочешь появляться в столовой, Летти, — словно прочитав мои мысли, выдаёт Аделина и хмурит бровки. — Решила потрапезничать с тобой здесь. И поболтать на прощание. Что ж ты ужин пропустила? Никак расстроилась и прорыдала всю ночь в подушку? — она цокает насмешливо языком. — Бедняжка, Летти! Вон, лицо и веки какие опухшие!

Скриплю зубами, не поворачивая в её сторону голову. Пусть уже захлебнётся своей желчью быстрее.

Беата появляется и молча ставит передо мной кружку дымящегося чая и тарелку с тёплой овсянкой, украшенной дольками персика. На блюдце кладёт хрустящие пшеничные булочки с пылу с жару.

— Я прямо переживаю за тебя! Что же теперь с тобой будет в глуши, бедная моя сестрёнка! Ты же ничего не смыслишь в деревенской жизни, привыкла к роскоши и комфорту. Вот же судьба тебя не щадит!

— Очень трогательно, — бормочу я и отпиваю чай. Он горьковат на вкус, с шалфеем. — Раз так переживаешь, то чего со мной не отправишься?

Слова сами слетают с языка, будто и не мои вовсе. Хмыкаю и таращусь в тарелку с кашей. Зачёрпываю ложкой, отправляю в рот. М-м-м! Вкуснотища какая, со сливочной ноткой!

Аделина не замечает или делает вид, будто не расслышала.

— Ну, не унывай! Может, в деревне тебе откроется что-то новое. Судьба, знаешь ли, странная штука. Встретишь свою любовь среди пастухов или фермеров. Поди плохо?! А у меня… — она вдруг вдохновенно улыбается и возводит глаза к потолку. — У меня всё складывается прекрасно. Папочка одобрил мою подачу документов в Академию женской магии и изящных искусств. Знаешь, та, где учат элитных чародеек? Это, конечно, очень дорого, но он сказал: "Для тебя - всё, что угодно, душа моя".

— Да заткнись ты уже, — шиплю чуть громче, чем следовало.

 И без того вытянутое лицо Аделины вытягивается ещё сильнее. Невольно усмехаюсь. Так-то лучше.

Хмыкаю и опускаю взгляд в чашку с чаем. Роднулечке - всё, что только пожелает. А мне - пинок под зад в деревенскую глушь. И почему я нисколько не удивлена? Таких историй полно сплошь и рядом даже в моём мире.

— Тебе повезло, — сухо бросаю я, не поднимая глаз.

— Я знаю, — отвечает она без капли скромности и улыбается своим мыслям. — Да и у тебя участь заслуженная, чего уж скрывать.

Чудом ей в голову не запускаю чашку с недопитым чаем - сдерживаю порыв в последний миг. Зараза гнусная!

Аделина что-то замечает, её улыбка разбивается. Усиленно моргая, она ёрзает на стуле и отворачивается. Вот и правильно! Нечего будить во мне лихо. 

Мы допиваем чай в молчании. А я считаю ложками, сколько времени осталось до отъезда. Тьфу ты! Находиться здесь больше не хочу! Даже мать, и та отвернулась и отмахнулась, как от чего-то бесполезного.

В доме Сент-Клеров нет ощущения семейного уюта и тепла, все холодны друг к другу, расчётливы, и мне в нём некомфортно находиться. Стены будто давят, и тяжело дышать. Летиция всегда ощущала себя чужой здесь, и отголосок этого саднящего чувства я улавливаю в груди.

И скоро я отсюда уеду с превеликим удовольствием! Жду - не дождусь.

У крыльца грохочет колёсами повозка.

— Подъехали, — выдыхает Беата, поправляя платок. — Антонио уже ждёт. Пойдёмте, госпожа.

Благодарю Мартину за завтрак, перевожу взгляд на Аделину, вкладывая в него всю неприязнь, что испытываю к ней, и выхожу на холодный утренний воздух. Полумрак рассвета окрашен бледно-серебристым светом, от которого всё кажется каким-то тихим и выцветшим. 

Плотная дорожная накидка укрывает плечи, мех у горла щекочет щёку.

У крыльца уже стоит крытый экипаж, чёрный лак блестит в утренней дымке. Лошади перебирают копытами, фыркают, пар из ноздрей тянется в прохладный воздух.

 За экипажем, чуть поодаль - телега, нагруженная сундуками, мешками и корзинами. Антонио в потёртом дорожном сюртуке закрепляет верёвки, чтобы груз не сполз на ухабах.

Оборачивается и снимает шапку при виде меня и молча кивает. И, не теряя времени, подхватывает мешки с провизией, ставит часть на крышу экипажа, часть - к ногам пассажиров в салон.

На крыльцо выходит Мартина и смотрит на меня своим прямым, проницательным взглядом и кивает - мол, держись.

Она сложила нам в дорогу прилично провизии: два мешка муки - пшеничной и ржаной, соль, сахар, соленья, крупы. Три десятка яиц укутаны в солому. Масло подсолнечное и чуть сливочного - в холсте, чтобы не растаяло.

Вяленое мясо, пару куриных тушек и копченый окорок, немного овощей, головка сыра, мёд в банке, сушёные яблоки и грибы…. Всё, что смогла собрать, чтобы мы с Беатой с голоду не сдохли.

Родственнички тоже выходят с нами прощаться. Аделина платочком касается уголков глаз, матушка отворачивается, будто прячет слёзы. Унылая картина и атмосфера давящая. Может, обойдёмся без драмы? Ведь ни капли искренности в ней нет.

Разве что чуть-чуть у матери, и то я не уверена.

— Мне так жаль, сестричка. Надеюсь, ты сделаешь всем нам одолжение и загнёшься в глуши!… — Аделина прижимает руки к груди, осклабившись.

Изгибаю пренебрежительно бровь и подхожу к экипажу, игнорируя её. Никто не шевелится, все чего-то ждут. Очевидно, отчима. Вздыхаю и тоже стою, жду, сложив руки на животе. Унизительное чувство, но ладно, потерплю. В душу закрадываются сомнения и лёгкое беспокойство. 

А когда выходит Леонард, и вовсе тело сковывает льдом. Какой же он неприятный, отталкивающий!

 Он спускается с таким видом, будто ему уже наскучило это утро, и останавливается, хмуро осматривая меня с головы до ног. В его колючем, ничего не выражающем взгляде проскальзывает презрение.

В руках он держит тяжёлую книгу с гербом рода Сент-Клеров. В её кожаном корешке вставлен серебряный замок. Книга рода - мелькает в сознании вспышка ужаса. Так-с, и что это значит?

 В неё записываются все, кто носит фамилию, — подкидывает память разгадку. Твою ж…. Что он задумал?!

Отчим останавливается на верхней ступени, возвышаясь надо мной. Смотрит сверху вниз, как на грязь, прилипшую к подошве сапог. Тьфу ты… Сколько ещё унижений придётся вытерпеть прежде, чем мне позволят укатить отсюда?!

— Ты не оправдала надежд семьи, Летиция, — скрипучим голосом начинает Леонард, причмокивая слюнявыми губами. — Ты обуза для нас. Я не намерен больше тратить ни сил, ни средств на твоё содержание.

Он открывает книгу, и страницы перелистываются сами, пока не находят моё имя. Серебряные буквы на бумаге едва мерцают, точно живые. Леонард кладёт ладонь на страницу и с нажимом произносит:

— С этого дня ты больше не носишь имени Сент-Клер. Я отказываюсь от тебя и от всех прав, которые тебе были даны.

Буквы на странице вспыхивают и осыпаются серым пеплом, оставляя пустое место. Нифига себе! Это магия?! Настоящая, блин, магия?!

Матушка Ахает и хватается за сердце. Аделина подхватывает её, косясь на меня довольной змеёй. 

В груди у меня будто что-то рвётся - лёгкий, почти незаметный укол, и я едва не теряю равновесие.

Леонард захлопывает книгу.

— Ты больше не Сент-Клер, — добавляет, морщась. — У тебя нет ни титула, ни имени. Отныне ты - лишь дочь своей матери. И носишь её девичью фамилию Дюваль. Вот, — он бросает мне худой мешочек под сдавленные рыдания матушки, и звон монет внутри звучит подозрительно гулко и жалко.

 Машинально ловлю его. Слишком лёгкий, не тянет на наследство. Сердце замирает, когда пальцы нащупывают в нём несколько кругляшков. 

У матери в глазах застывает немое отчаяние. Ещё вчера она убеждала меня, будто там прилично монет, хватит надолго, а теперь мы обе знаем - это ложь, и её дочь осталась почти без гроша.

Плевать на фамилию и титул! Какого чёрта она отдала Леонарду в распоряжение деньги отца Летиции?! 

— Это всё, что осталось от твоего наследства, Летиция, — без интонации произносит отчим и прочищает горло. — БОльшую часть пришлось потратить на твоё воспитание, одежду и содержание. 

Замолкает и, вскинув морщинистый подбородок, разворачивается на каблуках и возвращается в дом. Хлопает дверь, все молчат и таращатся на меня с жалостью и сочувствием. Только Аделина светится изнутри.

Я не сразу реагирую, просто стою, глядя на мешочек. Что ж, квест намечается увлекательный….

Вокруг дома торчат сплошные ряды кустов. Длинные, ровные, уходящие в сторону и дальше за холм, пересечённые узкими тропками. Сейчас они голые, только почки набухают, но по масштабу понятно: когда-то это была целая плантация. 

Представляю, как здесь летом всё зелено и усыпано ягодами, но сейчас картина выглядит уныло - местами чернеют сухие и сломанные ветви, кое-где провалились подпорки.

Наш экипаж медленно катится по заросшей подъездной дороге, колёса то и дело подпрыгивают на старых, выщербленных камнях. По обочинам уже пробивается свежая трава, а из-под рыхлой земли тянутся к свету первые сорняки.

Чем ближе мы подъезжаем, тем отчётливее видно: дом когда-то был милым и уютным. Просторное крыльцо с резными перилами, застеклённая веранда, высокие окна, черепичная крыша. Но всё это в прошлом. 

Сейчас перила трухлявые, краска облезла, на ступенях скопились прошлогодние листья. В окнах пусто и темно, будто дом выжидает, присматривается к нам. Главное, что стёкла почти все целы.

Потемневший от дождей дом, вросший в землю, с облупившейся штукатуркой и крышей, местами затянутой мхом.

А вокруг - те самые кусты. Их так много, что кажется, будто дом тонет в них. Где-то ещё видны старые таблички с названиями сортов, но надписи выцвели, а дощечки покосились.

Куда ж столько кустов? Что с ними делать-то?

Антонио останавливает лошадей, спрыгивает с козел и помогает выйти на улицу Беате. Следом мне руку подаёт. Осторожно спускаюсь со ступеньки, каблуки погружаются в мягкую почву. Приходится придерживать подол, чтобы не испачкать его в грязи. 

Вдыхаю прохладный, чуть влажный воздух и вдруг ловлю себя на странном ощущении: да, всё заброшено, но в этом есть… что-то трогающее за душу. Будто место ждало именно меня. Возможно, я наивная, но так хочется в это верить…. Да просто во что-то хорошее.

Подхожу ближе и оглядываюсь, не веря своим глазам. После часов дороги и короткой дремоты меня слегка покачивает. 

— Летти, ключи у меня, — Беата, охая, поднимается по ступеням на крыльцо. Достает связку ключей из передника и примеряется к замку. — Пока не стемнело, надо бы осмотреть комнаты, окна, камин. Антонио на ночь дров наколет. Инструмент кое-какой прихватил с собой, догадался, родненький.

Антонио, тем временем, начинает распрягать лошадей. Холодный весенний ветер доносит запах влажной земли, старой древесины и чего-то терпкого от кустов. Надеюсь, здесь хотя бы колодец есть….

Беата наконец подбирает нужный ключ, поворачивает его, и замок со скрипом поддаётся. Дверь открывается нехотя, словно тяжело ей, отсырела, и в лицо тут же бьёт затхлый запах пыли и сырости.

— Ах ты ж, беда какая… — охает няня и тут же начинает суетиться. — Проветривать будем, как только окна откроем.

Осторожно переступаю порог. Веранда мне сразу нравится - в ней много света, а кресло-качалка, покрытое паутиной, вызывает улыбку. Давно о таком мечтала. 

Иду за Беатой в дом и сразу попадаю в просторную прихожую, служащую и столовой, и гостиной. Здесь и диван, и два кресла с протёртыми подлокотниками, и книжный шкаф, и камин. Большой, сложенный из красного кирпича, с чугунной решёткой и узором по краю.

Половицы скрипят под ногами, паутина висит в углах, но главное, что не пусто: кое-где стоят стулья, накрытые белыми простынями, у стены под лестницей виднеется старый комод с растрескавшейся эмалью. Всё покрыто слоем пыли, но целое. 

Решив сперва осмотреть дом, все втроём первым делом заглядываем на кухню. Там вполне сносно: большие окна, длинный стол у стены, лавка, несколько старых шкафчиков с дверцами, которые держатся на честном слове. В центре - массивный очаг с кованой заслонкой.

Антонио снимает перчатку, берёт железный прут и шевелит древний пепел внутри. Что-то осматривает, залезая по пояс.
— Сухо. Камень не осыпается, тяга есть. Очаг рабочий. На нём и готовить можно, и комнату обогреет, — заключает он.

— Слава звезде… — Беата возводит глаза к потолку. — Значит, не замёрзнем.

Из кухни возвращаемся в общую гостиную. Потемневшие стены, полка с перекосившимися и разбухшими от влаги книгами….

— И этот живой, — удовлетворённо отмечает Антонио, заглядывая внутрь кирпичного камина. — Только сажу выбить надо, и можно разжигать.

От камина ведут три двери. Левая - в просторную спальню, в ней стоит широкая кровать с высоким изголовьем, комод, зеркало в резной раме и гардеробный шкаф. Всё сохранилось почти в идеальном состоянии. Видно, мебель добротная и выглядит как антикварная. Как и всё в этом мире для меня.

— Это вам, Летиция, — решает Беата, расправляя подол передника. — Как-никак хозяйка дома.

Вторая дверь открывается в узкую комнату с низким потолком и крохотным окном. Там стоит деревянная кровать и сундук у стены.
— Мне хватит, — кивает Антонио.

Третья - тоже крошечная, но чуть уютнее: у окна маленький столик, а кровать застелена выцветшим покрывалом. Беата тут же берётся за него, стряхивая пыль.
— Вот и мне уголок. Главное, чтоб крыша не капала.

Ещё находим небольшую кладовку, забитую разнообразным хламом, и погреб под лестницей на чердак. Уборки и дел предстоит немало, но мне почему-то это…. нравится. Простые и понятные заботы, не будет времени отвлекаться на мрачные мысли.

Антонио уже вносит первый сундук и ставит у стены. 

— Смотрите, барышня, — он кивает в сторону окна. — Стекла целые, рама только рассохлась. Это поправим.

Улыбаюсь и подхожу ближе. На стекле мутные разводы, но сквозь них видно двор и заросшие кусты. Солнце уже клонится к горизонту, и его мягкий оранжевый свет ложится на ветви, словно раскрашивая их золотом.

— Красиво, — вырывается у меня, хотя больше всего сейчас хочется лечь и закрыть глаза.

И забыться к чертям! Но не могу себе позволить расслабляться. 

— Красиво-то красиво, да делов - тьма, — отзывается Беата, уже снимая простыни с мебели. — Ладно, на сегодня разложимся кое-как, а завтра с утра и окна, и полы, и кухню приведём в порядок.

Она подаёт мне тряпку, и я машинально принимаю её. Пыльные узоры на мебели словно дразнят - «сможешь ли ты всё это вытянуть?»

Я глубоко вдыхаю. Да, работы непочатый край. 

Антонио с шумом выдыхает и направляется к задней двери.
— Дрова нужны. Без огня тут ночью озябнем. Я мигом, — коротко бросает и выходит во двор.

Пока наскоро прибираюсь, разбираю провизию и прочие тюки да корзины, он приносит из телеги инструменты, находит брёвна и принимается за дело. Слышно, как глухо стучит топор, потом треск свежерасколотых поленьев. Звук успокаивает.

Беата тем временем заглядывает в очаг на кухне, откидывает заслонку и морщится:
— Ох, и пылища… Но ничего, вытряхнем. — Она окидывает взглядом кухню, качает головой. — Эх, как же давно здесь людей не было.

Стряхиваю пыль с подоконника и расставляю на нём баночки с травами и специями. 

— Беата, а вы бывали уже здесь? 

Няня снимает паутину со стены, при этом тихонько ворчит под нос:
— Ещё бы, милочка. Ваш батюшка нанял меня почти сразу после вашего рождения - помогать матушке, леди Клеманс. У неё дел невпроворот было: и хозяйство держать, и за вами приглядывать. А ягодные угодья… ух, сколько хлопот с ними! — Она вздыхает и стряхивает паутину с тряпки. — Из этих мест мы и переехали потом в дом Сент-Клеров.

Беата на мгновение замирает, прислонившись к стене, и смотрит в пустоту, словно проваливается в воспоминания.
— Кажется, будто это было вчера… а ведь целая вечность прошла, — добавляет она мягко.

Достаю из сундука баночки с чаем, с сахаром, с сушеными ягодами. Всё, что пригодится к ужину и завтраку. Смахиваю ладонью пыль, чтобы не было так уж уныло. 

На языке застряли совсем другие вопросы - о том, как погиб отец Летти, и почему мать так быстро оказалась рядом с Леонардом. Но спросить в лоб остерегаюсь: рановато себя выдавать. Поэтому выбираю осторожный обходной путь.

— А что здесь вообще росло? — спрашиваю как бы между делом.

— Ох, да многое, — оживляется Беата. — Смородина красная и чёрная, крыжовник, малина. Были даже редкие сорта, батюшка специально выписывал из столицы. Ягоды шли и на продажу, и впрок: повидло, компоты, сушили на зиму. Лучшие в округе урожаи были. 

Голос Беаты теплеет, в глазах мелькает искорка воспоминаний. Но тут же она словно спохватывается, снова принимается за уборку.

— Эх… вот бы получилось восстановить хозяйство, — добавляет она с горечью.

Антонио возвращается с охапкой дров, кладёт у камина, в очаге шуршит щепой. Вскоре в доме вспыхивает первое пламя. Оранжевый свет колышется по стенам, и сразу становится теплее на душе.

— Ну вот, уже совсем другое дело, — вытирает руки о передник Беата. — Завтра окна отмоем, постели разложим. Потихоньку да приведём в порядок. Не переживайте, госпожа! Тут вполне комфортно жить можно будет, вот увидишь.

— А деревня? — спрашиваю, складывая пустые корзины в угол. — Что о ней знаете?

Беата пожимает плечами:
— Деревня как деревня. Народ простой, работящий. Торг тут идёт - хлеб, молоко, яйца. А ещё новая пекарня славится, сладости в ней всяко разные готовят, что язык проглотишь. Тишь да гладь, госпожа. Вот только… — она понижает голос, — говорят, хозяйка богатая вдова, что живёт неподалёку. Та ещё…. Все ей в рот заглядывают, потому что побаиваются. Ну и наместник, но он тут нечасто бывает. Так-то я здесь давно не бывала, только слухи собирала по знакомым. Интересно же….

Слушаю вполуха, но зацепляюсь за слово «наместник». Почему-то в голове сразу всплывает не самый приятный образ - пузатый коротышка с тростью, хитрыми поросячьими глазками и кучей сомнительных связей и делишек. 

Наверное, причина тому старые книги и фильмы из прошлой жизни. Усмехаюсь краешком губ: ну, будем надеяться, что здесь всё иначе.

Беата усаживается у очага, поглаживает морщинистые руки, согреваясь от огня. Выпрямляясь, разминая шею, и упираюсь руками в талию. Спина затекла еще в пути, мышцы ноют. Прилечь уже хочется.

— Но… — она оглядывается и подаётся вперёд, понижая голос до заговорщического шёпота, — рассказывают и другое.

О, неужели страшные байки о деревне знает? Любопытненько. Поворачиваюсь к ней, приподнимая бровь:
— Что же?

— Говорят, в лес за селом по ночам нельзя ходить, — бормочет Беата, словно боится, что её услышат. Невольно плечами передёргиваю. — Там старые могилы, что ещё с войны остались. Люди клянутся, будто видели огоньки меж деревьев, а то и голоса слышали. Несколько лет назад парнишка пропал. Пошёл за хворостом и не вернулся. С тех пор местные лишний раз туда носа не кажут.

Антонио, подкидывая дрова в очаг, вытирает лоб рукавом и бурчит:
— Байки не байки, а лучше всё равно тот лес обходить стороной. Места там нехорошие.

От огня вдруг тянет прохладой, инстинктивно обхватываю себя руками. Да я как-то и не собиралась по ночам по лесу бродить…. Но всё равно звучит жутковато. Не стоит перед сном о мистике разной говорить. Ну её….

— А мой отец? — спрашиваю после паузы. — Вы… хорошо помните его, Беата?

Её лицо смягчается. Она прикладывает ладонь к груди и смотрит в пламя.

— Помню, милая. Хорошим был человеком. Сильным, но добрым. Слуги его уважали, а крестьяне - любили. Говорили, с ним земля плодороднее становилась, будто сама тянулась ему навстречу. Когда он умер… всё и пошло под откос.

Молчу, чувствуя, как в груди тяжелеет. В этом доме когда-то действительно жила моя семья. Вернее - семья прежней Летиции. И почему-то кажется, что отец умер неспроста. Пока мне боязно допытываться о нём - вызову ненужные подозрения. Потихоньку постараюсь выяснить больше информации. Ее всё сразу.

После того, как Беата с Антонио перетаскивают наши одеяла и подушки в спальни, комнаты наскоро прибраны, а вещи кое-как разложены, мы собираемся на кухне. Няня достаёт хлеб, нарезает кусок сыра и ставит на стол банку с солёными огурцами.

 Антонио наливает воду из бутыли, прихваченной в дорогу, в чайник, ставит его на очаг. Вскоре кухня наполняется тихим потрескиванием огня и первым ароматом заваренного чая.

После скудного ужина расходимся по своим комнатам. Я укладываюсь на широкую, но скрипучую кровать, прислушиваюсь к ночному дому. В темноте всё кажется чужим: то ветер посвистывает через щели, то в стене что-то шуршит. Мыши? Ой, не-е-ет! Только не мыши!

Голова пухнет от мыслей, сколько всего придётся переделать, чтобы тут можно было жить по-настоящему.

Но об этом я подумаю завтра. И список первоочередных дел составлю.

Накрываюсь одеялом, зарываюсь носом в ткань наволочки, пахнущую цветочным саше. Немного тревожно на новом месте, но веки тяжелеют, и сон наконец подбирается…

Вдруг за окном грохочет, и небо озаряет вспышка. Звук, похожий на пушечный залп! Вскакиваю, давясь испуганным сердечком. Бросаюсь к окну.

Стекло мутное, запотевшее, но если прижаться лбом, можно рассмотреть, что происходит за голыми деревьями сада. Там, чуть поодаль, над крышей богатого дома вспыхивает салют. 

Один за другим в темноте разлетаются огненные цветы - зелёные, золотые, алые. Стены дрожат от грохота, а тёмное небо озаряется волшебными красками.

И только теперь я замечаю сам дом - высокий, с колоннами и аккуратными балюстрадами. Даже отсюда видно, что он ухожен. В окнах горит тёплый свет, отражаясь золотыми бликами в сыром воздухе. У парадного крыльца стоит чёрный экипаж с гербом на дверце. Лошади неторопливо переступают, наверно, побаиваясь фейерверков.

Замираю у окна, глядя на эту картину, и в груди холодеет. Надеюсь, оркестр сейчас не загремит на всю округу? Похоже, соседство у меня будет… интересное. Главное, чтобы не с призраками. А там разберёмся. Наверно….