Преданный друг

Не отрекаются, любя.

Ведь жизнь кончается не завтра.

Я перестану ждать тебя,

А ты придешь совсем внезапно.

(Вероника Тушнова)

Олежка заболел неожиданно. Вчера еще прыгал по комнате, как кузнечик, и вопил, что застрелит любого, кто покусится на его Башню Алого Короля, а сегодня с утра уже не смог оторвать голову от подушки и на мой вопрос о том, как чувствует себя, жалобно просипел:

— Мам, я чего-то заболел.

Олежка у меня, к слову, не один из тех часто болеющих детей, родители которых разоряются на лекарствах. Да, бывали сопли, как-то раз он ухитрился подцепить вшей от детей на детской площадке, коленки разбивал — ну куда без этого? — но в целом Олег Лаврович у меня был парень крепкий.

— Мам, забери телефон. Не хочу играть.

А тут вдруг взял и расхворался.

Термометр показал тридцать девять и девять, и я не стала испытывать судьбу и свои материнские нервы на прочность и вызвала скорую. Мне пообещали прислать фельдшера минут через двадцать.

— Мам. Мне будут делать укол?

Олежка всегда задавал правильные вопросы. Четыре года, а уже настоящий мужчина, тем более что других-то мужчин теперь в нашей семье нет: дед Олежки, мой папа, умер месяц назад от рака поджелудочной, а его отец и мой бывший муж...

— Мам, а мы уже точно не будем жить с папкой? — спрашивал весь месяц сын, забравшись ко мне на колени и прижавшись к моему плечу.

— Точно, — отвечала я честно, гладя темноволосую головенку.

— А почему? Разве папка плохой?

— Нет, — отвечала я тоже честно. — Не плохой твой папка, а очень даже хороший.

— А почему тогда мы уехали от него? Потому что ты плохая?

— Ну посмотри-ка на меня, сынок, разве я плохая? — Олежка пристально, по-взрослому, вглядывался в мое лицо и мотал головой, а я целовала его в макушку, тяжело, но незаметно для него вздыхая. — Мы же с ним рассказывали тебе, почему, разве ты не помнишь? И хватит о папке. Расскажи мне, как дела в садике.

— Не в садике, а в саду , — поправлял он и начинал рассказывать.

Папка у Олежки в самом деле был не плохой, а хороший и даже лучше всех... Вот только это не помешало мне однажды собрать весь наш нехитрый скарб и покинуть его дом, большой город и мир, полный удобств, комфорта и богатства ради того, чтобы жить своей жизнью.

Я решилась на этот шаг, только когда умер папа, и мама осталась одна. Лаврик приезжал в гости, когда мог, покупал подарки, устраивал Олежке «мужские» выходные только на двоих, но... Вместе мы не жили.

Больше не могли.

Погода была мерзопакостная: начало марта, снег с дождем и ветром, лужи, грязь на дорогах. Я ждала фельдшера, дергалась, ходила туда-сюда, а когда Олежка вдруг зашелся приступом лающего кашля, после которого на глазах выступили слезы, и сказал, что ему трудно дышать, едва не схватилась за телефон снова.

К счастью, в этот момент в дверь позвонили.

— Пришла тетя-врач, — сказала я Олежке, вдруг сообразив, что сейчас в дом войдет незнакомый человек, а значит, надо бы задуматься о том, что он увидит.

Игрушки разбросаны — быстро побросала в коробку, в кухне чисто, в зале, где спали мы с сыном, тоже. Глянув в зеркало, я забрала волосы в хвост, и подошла к двери, чтобы открыть ее мужчине, который уже стоял на пороге и готовился постучать.

Мой взгляд сначала зацепился за бейдж, приколотый к синей рубашке медицинской пижамы.

Споткнулся на выбитом в пластике имени.

Испуганно рванул вверх, едва не рухнув в ямку между ключиц, пробежал по гладковыбритому подбородку, великоватому для лица носу, отскочил, убегая от темно-карих глаз...

— Добрый день, Ника, — голос звучал отстраненно, профессионально, холодно. — Можно войти?

Внутри меня дрожало, как желе в банке, вдруг едва не остановившееся сердце, и голос тоже дрожал, но я все же сумела ответить:

— П-п-проходи, — и отступила от порога, впуская в свою жизнь прошлое, о котором хотела бы забыть.

***

...Они пришли в их класс в один год и сразу стали лучшими друзьями: Егор Ковальчук и Лавр Андроников, оба — дети перебравшихся в их деревню по программе «земской доктор» врачей, оба темноволосые, темноглазые, гордые и полные какого-то странного для их возраста благородства, с первого дня неизменно удивлявшего и взрослых, и детей.

Ника тоже удивлялась, смущалась и краснела, когда, задевая ее в толпе на перемене, красавец Лаврик рассыпался в извинениях, а Егор поднимал и протягивал, улыбаясь, упавшую со стола ручку. Другие мальчишки издевались над учителями, курили за школой и сбегали с уроков, но эти двое — никогда, хоть и пытались их взять и на «слабо», и на «уважаешь», и на все, что угодно.

— Ты смотри, какая сознательность, — заметила как-то, фыркнув, первая красавица класса, Эмилия Мазурина. — Прямо рыцари, ни дать, ни взять. Чего отделяетесь-то? Все равно же не накажут, если не пойдем.

Была суббота, и после уроков всем желающим надлежало идти на уборку школьного сада, но класс принял дружное решение сбежать. Ника тоже сбегала, хоть и испытывала какое-то смутное чувство неловкости, представляя себе, как расстроится их старенькая классная руководительница Амалия Константиновна, а вот Лаврик и Егор снова отделились и сказали, что пойдут на субботник, потому что хотят.

— Эх, нет у нас вашего уровня этой самой сознат-тельности, лоботрясы мы непутевые, — покачал головой двоечник и главный лоботряс Сашка Лапшин, увлекая Эмилию за собой. — Ну, тогда бог в помощь!

Ника пошла с остальными, но в глубине души даже разозлилась на себя и на Лаврика с Егором за их «сознат-тельность» и нежелание быть, как все.

И ведь нельзя было сказать, что они пытались выслужиться перед учителями: Лаврик вспыхивал на уроках, как спичка, если ему казалось, что оценка несправедливо низкая, а Егор без зазрения совести передавал решенные им задачки обладателям того же варианта контрольной, что и он — и несколько раз был пойман с поличным.

Но что-то все-таки в них было такое... Необычное. И Нику это притягивало. Сама-то она была самая обычная.

Она училась хорошо, но не очень, была симпатичной, но не красавицей, умела петь, но не так, чтобы считаться по-настоящему одаренной. Она была застенчивой и боялась внимания и сцены, а когда однажды учительница музыки все-таки уговорила ее исполнить сольно песню к празднику, перед самым концертом разнервничалась так, что пошла сыпью, и выступление пришлось отменить.

Как любого слабого и застенчивого человека, Нику тянуло к уверенным в себе людям, не боящимся иметь свое мнение и идти наперекор, но по-настоящему она познакомилась с новенькими аж в октябре, в день, когда учеба в честь дня учителя закончилась раньше, и все, кроме дежурных, которым еще надлежало помыть пол, ушли домой.

Вместе с Никой должна была остаться Аленка Теркина, но за ней уже приехал ее парень-старшеклассник, так что, махнув Нике рукой и хихикнув «чмоки, дорогая, в следующий раз я останусь, честное-честное слово», Аленка ускакала на свидание. И Ника, как обычно, не нашла в себе смелости напомнить о том, что точно такое же обещание Аленка давала и в прошлые десять раз.

Так что она набрала воды в школьном туалете, окунула в ведро тряпку, отжала, надела на швабру и принялась за уборку.

Постепенно пространство вокруг начало преображаться.

Сначала исчез линолеум, сменившись паркетом. Потом превратились в заполненные зрителями ряды сидений парты. На Нике больше не было юбки и строгой блузки, — о нет, теперь она была в длинном переливающемся василькового цвета платье, стояла возле микрофона и провожала взглядом аккомпаниатора, чинно прошествовавшего мимо нее к белому роялю.

— Глинка. Речитатив и ария Вани из оперы «Иван Сусанин», — объявила конферансье. — Исполняет Вероника Зиновьева!

И Ника, дождавшись вступления и оглядев зал, запела.

Бедный конь в поле пал,

Я бегом добежал.

Вот и наш посад.

Должен Минин узнать,

Что враги подошли!

У ворот стоят!

За стеной тишина,

Весь посад крепко спит...

Достучусь ли я? Отоприте!

Она самозабвенно напевала, отжимая тряпку и протирая пол, и снова отжимая и протирая, пока неожиданно скрипнувшая позади дверь не подсказала ей, что она не одна.

Ника испуганно обернулась, оборвав пение на полуслове, и замерла, прижимая древко швабры к груди так, словно вознамерилась за ним укрыться.

Они стояли у двери вдвоем: нахохлившийся, сдвинувший черные брови и какой-то странно серьезный Лаврик, и задумчиво-мечтательный Егор, взгляд которого, казалось, пронзал ее насквозь, как рентгеновские лучи.

Сколько они так стояли, Ника не знала. Сколько она так стояла, чувствуя, как пылает лицо, и понимая, что, скорее всего, через мгновение раздастся смех, и они поиздеваются над распевающей песни в обнимку со шваброй девчонкой, она тоже не знала.

— Ты одна тут, что ли? — спросил Лаврик, переступая порог.

Ника молчала.

— Тебе помочь? — спросил Егор, делая два шага вперед и уже даже засучивая рукава. — Лаврик, поможем? Она ведь не витязь и не богатырь.

Да они точно издеваются!

Ника вспыхнула еще сильнее и тоже шагнула вперед, преграждая Егору путь к шкафу, где стояла вторая швабра. Она едва не налетела на него, в испуге отпрыгнула, и, поскользнувшись на мокром полу, хлопнулась на пятую точку прямо в лужу.

— Ну чего ты прыгаешь-то? — возмутился Лаврик, сразу же оказываясь рядом и протягивая руку. — Ты говорить вообще умеешь или нет? Давай руку, тебе сказано, промокнешь вся.

Ника с ужасом почувствовала, что в носу щиплет, в горле собрался горький ком, а из глаз вот-вот хлынет настоящий потоп. Она кое-как ухватилась за руку Лаврика и поднялась, все так же не говоря ни слова и не глядя в его глаза, потому что была уверена, что он засмеется ей в лицо. И тогда она точно заплачет и умрет от унижения.

— С-спасибо. — Нет, все-таки одно слово вымолвила.

— Егор, ты слышал, она умеет говорить! Эй, да не обижайся ты, — Лаврик преградил ей дорогу, когда она ринулась к выходу, и вот в него она влепилась, едва не сломав нос о твердый подбородок.

Ей показалось, от него пахнет яблоками, землей и теплом. Его глаза разглядывали ее, внимательно, пристально и как будто в первый раз, и только звон ведра, которое Егор сдвинул с места, чтобы освободить себе поле для работы, отвлек Нику от мыслей о том, что глаза у Лаврика черные, как уголь-антрацит, а на правом смешно торчит вверх длиннющая ресница.

— Давай иди, сушись, — сказал он Нике, взяв ее за плечи и отодвигая в сторону выхода так решительно, что она даже и не подумала возражать. — Мы тут закончим и все уберем.

— Да, иди, — сказал Егор, уже деловито протирая лужу, в которую она только что села.

— Спасибо, — снова сказала Ника, поворачиваясь спиной вперед, чтобы они не видели огромное пятно у нее на юбке, хоть это и было глупо. — Я это... как его...

Ей вдруг стало совестно, лицо потеплело, а уши так и загорелись огнем.

— Вы можете оставить, я посушусь и это... сама...

Лаврик хмыкнул, Егор поджал губы, не отрываясь от дела. Ника едва не сдалась, но все-таки попробовала снова, отчаянно заикаясь и бормоча почти себе под нос:

— Когда б-б-будет ваша очередь, я мог-гу прийти и помочь.

— Да, обязательно, — сказал Егор серьезно, отжимая тряпку и все так же не глядя на Нику, и та, растерянная и смущенная, все-таки ушла.

Когда Ника высушилась у электросушилки в туалете и заглянула в класс, чтобы все-таки поблагодарить ребят и попросить их не рассказывать никому на свете, что она пела, их уже не было.

Олежка испуганно стрельнул в меня глазами, когда вместо обещанной тети-врача в комнату вошел дядя, но я успокаивающе улыбнулась и сказала, что этого дядю зовут Егор Иванович, и он — мой хороший знакомый.

— А я — Олег Лаврович, — сказал мой сын серьезно, протягивая из-под одеяла руку, и Егор взял ее и пожал так, словно это разумелось само собой.

Я выдвинула из-под стола стул, чтобы Егор мог сесть поближе к диванчику, на котором лежал Олежка, а сама встала у окна, покусывая губы и глядя перед собой.

Реальность становилась зыбкой, плыла и упорно пыталась исчезнуть. Я не хотела ей этого позволять, но оказалась слишком растеряна и слишком уязвима в момент, когда был нанесен первый удар, и мой разум не смог меня долго защищать.

Сначала исчез диванчик с Олежкой. Потом пол, застеленный темно-коричневым ковром, потом трельяж с кучей баночек и флакончиков с косметикой, и только Егор оставался в этой реальности незыблемой точкой отсчета, нулевым меридианом, началом системы моих координат, в которых графиком была моя прошлая жизнь.

***

Лаврик называл ее «Никанор Палыч», а она в отместку дразнила его банным листом. Для Егора она была Ника... трусливый заяц, смешная, рыжик и еще куча глупых нежных имен и прозвищ... но это потом, совсем потом, а тогда...

Как-то так вышло, что оба самоуверенных новичка взяли под крыло самую застенчивую девочку класса. Правда, Ника долго не прощала того, что Егор и Лаврик подслушивали в тот день, как она пела, но постепенно, убедившись, что смеяться над ней не будут, оттаяла, потеплела и даже стала делиться с ними мечтами.

И они тоже делились.

Лаврик хотел основать свою собственную финансовую империю и стать самым молодым миллиардером в мире. Егор хотел выучиться на врача и изобрести лекарство от рака, такое дешевое, чтобы его смог бы позволить себе абсолютно любой.

Мечтать так мечтать, говорили Лаврик и Егор, думая каждый о своем, и Ника тоже мечтала — стать оперной певицей и звездой «Ла Скала» — и позволяла этим мечтам уносить себя ввысь, пока попутный ветер расправлял крылья.

У них был свой мир на троих, мир, где можно было позволить все на свете. За пределами этого мира было все иначе. Нике не нравилось возвращаться в реальность, где мечтам не было места, и она пропадала с Лавриком и Егором целыми днями, заставляя маму укоризненно качать головой и спрашивать дочь, когда она успела обзавестись сразу двумя «женихами».

— Мам, да какие женихи, рано мне еще, — раздосадовано говорила Ника. — Мы просто дружим.

— Рано, — лукаво грозила пальцем мама. — В твоем возрасте я уже кончила школу и встречалась с папой, так что не рано. Что же, тебе никто из них не нравится?

Ника задумывалась, краснела, выбрасывая из головы странно неловкие мысли.

— Нет, — заявляла твердо. — Мы просто дружим.

— Ну ладно, дружите, — отступала мама. — Только допоздна не гуляй! Я волнуюсь. Дождь на дворе, а ее куда-то несет на ночь глядя.

— А мы же дома сидим, когда дождь. Мы у Егора будем, мам, если не веришь, позвони и спроси.

Папа Ники постоянно болел, мучился с желудком, хоть и отказывался идти к врачам наотрез, и к себе она ребят не звала. А вот родители Егора были гостеприимные: мама, Ульяна Алексеевна, папа, Иван Сергеевич, а у них был еще чай с медом, собранным их собственными пчелами, и настоящий русский пузатый самовар на углях, перед которым Ника почему-то благоговела.

У Ковальчуков ей нравилось.

— Ты не переживай, мамуль. Все тип-топ.

— «Тип-топ», — бормотала мама, глядя, как Ника прихорашивается у зеркала, забирая свои длинные медно-рыжие волосы в хвост. — Что за слово-то такое, «тип-топ».

Но до поры до времени все на самом деле было тип-топ .

...Ника узнала, что Лаврика положили в больницу с аппендицитом, только наутро перед школой, когда ей на домашний телефон позвонил Егор.

— Ник, ты Лаврика не жди, он не зайдет. Он в больнице лежит, на операции.

— Что? Как? — всполошилась Ника. — Что-то серьезное?

— Все в школе расскажу на перемене. Давай, пока.

Она бежала весь километр от дома до школы, ничего перед собой не видя. Ноги сами несли ее по улице, а потом по школьному двору, а потом по коридорам, заполненным удивленно провожающими ее взглядами учениками и учителями, на второй этаж, туда, где вот-вот должен был начаться урок иностранного языка у «англичан», к которым принадлежали Лаврик и Егор.

Сама Ника была «немка», и их урок математики шел на первом этаже. До звонка оставалось пять минут. Она должна была успеть, или умрет от беспокойства и тревоги.

Егор стоял у окна, вежливо улыбаясь Эмилии, которая была, как Нике вдруг показалось, слишком близко к нему и слишком напирала на него грудью, едва ли не вжимаясь в плечо. Заглядевшись, Ника споткнулась и едва не полетела на пол, но каким-то чудом удержалась на ногах и понеслась дальше. Чертыхаясь и тяжело дыша, она добежала до Егора и остановилась, не в силах вымолвить и слова, но зная, что он все поймет и так.

Эмилия как будто сразу испарилась. Ника так и не вспомнила, ушла она тогда или так и стояла и слушала их разговор — ей было все равно, ей всегда было все равно рядом с ними двумя.

— Я это... — Ей, как всегда, не удавалось начать сразу и правильно, а тут еще сползший с плеча ремень сумки, который она, одновременно пытаясь отдышаться, поправляла, но так неловко, что тот все время сползал. — Это... я...

— Да, — сказал Егор, мучая ее нежеланием прийти на помощь и непроницаемым выражением лица. — Это ты.

— Ну Егор... Это... Скажи же мне.

Но он уже, не выдержав, улыбался, и это значило, что все хорошо, и от сердца у Ники отлегло, хоть и не совсем.

— Он в хирургии. — Егор не стал томить; видел, что Ника волнуется. — Вечером вчера увезли, а операцию ночью сделали. Разрез вот от сих и до сих, а так ничего страшного. Не переживай.

— Ничего страшного! — возмутилась Ника, все еще пытаясь поправить соскальзывающий ремешок сумки, а сердце уже пустилось вскачь от облегчения, и слезы подступили к глазам. — Я вам покажу «ничего страшного», когда он выйдет! Вы же меня до полусмерти напугали! И особенно ты!

Она ткнула его пальцем в грудь.

— Ты должен был позвонить мне сразу же!

— Так была уже ночь-полночь, — попытался оправдаться он, но Ника снова ткнула его пальцем в грудь, и, слыша, как взвивается наполненный обидой и волнением голос, Егор сдался и позволил ей то, чего не позволял никому другому: укорять себя, называть себя дураком, заявлять, что их дружбе придет полный и окончательный конец, если когда-нибудь они еще раз ее так предадут.

— Ой... Ему же под наркозом делали, да? Не под уколами? — Нике вдруг представился бледный Лаврик, лежащий на операционном столе с разрезанным животом, и она сама почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Ага, под общим, — сказал Егор. — Сделали бы под местным, но сказали, слишком долго наш Лаврик храбрился. Еще немного — и была бы перфорация. Сказали, аппендикс прямо на операционном столе и лопнул.

— И Лаврик тоже дурак, — сказала Ника с чувством под прозвеневший звонок. Ей нужно было бежать вниз, к «немцам», но всегда так трудно было уйти от этих двоих сразу, без еще хотя бы пары слов и пары мгновений отсрочки, и она не удержалась и сейчас. — А ты пойдешь к нему?

— Завтра. Сегодня он не встанет. — Они оба знали, что Ника не попросит, поэтому Егор предложил сам. — Хочешь, вместе с тобой пойдем?

Ника больниц боялась. Да она всего боялась, если с ней не было рядом кого-то из тех, кому она доверяла. Егору она доверяла, и он знал все о больницах, потому что сам будет врачом. С ним было не страшно.

— Хочу, — сказала она радостно, и тут же вспомнила о том, что сегодня они втроем думали пойти в парк напротив школы и покататься на чертовом колесе перед самым его закрытием.

Теперь точно не успеют. До закрытия осталась неделя, а Лаврика вряд ли выпустят из больницы так быстро. А она так хотела покататься, впервые в жизни попробовать, держа их за руки, перебороть этот страх высоты...

Мимо них на каблуках процокала учительница, и Егор и Ника одновременно сделали друг другу большие глаза, когда поняли, что оба получат нагоняй.

— Меня же «немка» убьет! — пискнула Ника, бегом бросаясь прочь по пустому коридору.

— Ник, в семь на колесе! — сказал он ей вслед, и почему-то при мысли о том, что сегодня они с Егором впервые пойдут куда-то вдвоем, без Лаврика, в животе у нее образовалась пустота.

Они хохотали, как ненормальные, сидя в кабинке, и подначивали друг друга страхом высоты, поднимаясь на колесе все выше и выше. Ника была белая как снег и не отпускала руку Егора ни на секунду, но когда он, всерьез перепугавшись за нее, перестал поддразнивать и начал успокаивать и уговаривать не смотреть вниз, фыркнула и сказала, что вообще не боится.

Она поднялась с сиденья...

— Так, — сказал Егор торжественно. — Маленький шаг для человека, большой шаг для человечества...

— Да хватит тебе, — засмеялась Ника, но сделать даже этого маленького шага не смогла и плюхнулась обратно. Слишком трусила.

Они пошли к Лаврику на следующий день. Он был им рад, и говорил с ними обо всем, и был тронут слезами на глазах увидевшей его Ники — а он и был таким, каким она его себе представила вчера: бледным, каким-то худым и особенно остроносым, и она даже не удержалась и поцеловала его в щеку, когда уходила. И все же по какой-то странной договоренности ни Егор, ни Ника не рассказали и даже не упомянули о том, что ходили на колесо без него.

Они пошли тем же вечером снова, а потом и на следующий вечер, и Ника все-таки встала и сделала этот «маленький шаг для человека», и они смеялись и дурачились еще больше. А потом как-то оказалось, что оба молчат и смотрят на вид, раскинувшийся внизу, и голова Ники лежит у Егора на плече, и ей совершенно не хочется, чтобы все это кончалось.

А потом пролетела неделя, и Лаврика выписали домой.

Они забежали к нему в гости вдвоем, сразу после школы. Мама Лаврика, красивая и надменная грузинка Заза Гедевановна, врач-гинеколог, усадила их за стол, потчевала всякими вкусностями и, как обычно, довольно кивала, слушая Егора, блиставшего медицинскими знаниями.

— Мой отец тоже был врач, как и дед, — поведала она Нике еще в самое первое знакомство. Отца Лаврик не знал и упоминать о нем при его маме было запрещено. Ника не упоминала. — Благородная профессия, и мы надеемся, что и Лаврик продолжит...

— Нет, мама, — перебил ее Лаврик, упрямо сдвинув темные брови, и Нике даже стало слегка не по себе от взгляда, которым обменялись мать и сын. — Лаврик не продолжит.

Егор хотел быть врачом, Лаврик — бизнесменом, а Ника... Ника трусила. Озвучивать маме мечты о консерватории было стыдно и страшно, да не так уж хорошо она и пела, да и экзамены там были трудные, да и вообще как-то это глупо — связывать свою жизнь с тем, чем не всегда можно заработать на кусок хлеба.

А вдруг не получится?

— Уж вечер, облаков померкнули края... — заводила Ника в своей комнате тихонечко, но голос рвался и дрожал, и спустя какое-то время она прекращала петь и начинала вдруг судорожно проглядывать списки институтов, придумывать и вычислять, куда бы она могла пойти.

— Ох, — говорила ей мама. — Да не волнуйся ты так, все образуется. Я за отца твоего вышла замуж и бросила училище, и ничего, не жалею. Главное — удачно замуж выйти. Когда муж — каменная стена, вот что главное...

— Да мама, хватит, — ворчала Ника. — Рано мне еще замуж. Не хочу.

— Рано ей. Это на словах вы все ранние, а потом раз — и родила в восемнадцать лет...

Мама вглядывалась в ее лицо.

— Но ты бы мне сказала, если бы у тебя... было ? — Ника делала большие глаза. — Если хочешь, поговорим...

— Я даже не целовалась еще. — Ника не любила такие разговоры, потому что они будили в ней мысли, за которые было стыдно, и потому старалась от них уйти. — Мам, не надо со мной быть «прогрессивной», ладно? Я все уже из книжек знаю.

— Да я просто хотела, чтобы ты знала... — защищалась мама. — Что можешь мне доверять и поговорить, если нужно...

Нике становилось стыдно, она целовала маму в лоб и обвивала руками ее шею, утыкаясь лицом в копну седеющих волос.

— Мамуль, я знаю. Я... доверяю.

Егор пощупал Олежкины лимфоузлы, заглянул в горло, послушал легкие и сердце. Температура была все также под сорок, и пришлось сделать укол, который мой сын перенес со слезами на глазах, но стойко, без звука. Пока Олежка натягивал штаны, Егор повернулся ко мне — я стояла все там же, у окна, вжавшись в белоснежные шторы и кусая губы от беспокойства, — и сказал, что моего сына нужно везти в больницу.

— Поедете с нами. Мне только сначала нужно заполнить карту.

— Что-то... — Я оглянулась на Олежку; он уже улегся лицом к спинке дивана, но явно навострил уши. — Пойдем в кухню? Нужны документы, да? И я же тоже поеду?

Пока Егор писал, я растерянно лепетала глупости: спрашивала, брать ли с собой ложки и сколько нужно денег, вдруг вспомнила, что не помню, куда дела полис, стала звонить маме, зачем-то снова пошла к зеркалу, чтобы убедиться, что я — это все еще я...

— Я не знал, что вы вернулись.

Он совсем не смотрел на меня, заполняя какой-то бланк — ах, да, карту же, — и потому не замечал, как жадно я его оглядываю, как скольжу глазами по широким плечам, по мягкой волне волос, впитывая в себя еще мгновение Егора Ковальчука , как пытаюсь найти в себе силы отвести взгляд и не могу, и падаю, падаю, падаю в воспоминания...

— В позапрошлом месяце, — выговорила я все-таки, и голос был сухим, надтреснутым, как будто я не пользовалась им с тех пор, как научилась говорить. — После того, как умер папа.

Егор поднял голову; его взгляд был полон сочувствия.

— Прими мои соболезнования.

— Спасибо.

Мы смотрели друг на друга, и я чувствовала, как умирает вся моя решимость под этим взглядом, чувствовала, что еще немного — и он разглядит что-нибудь в моих глазах, а там останется только один шаг до провала, который я позволить себе сейчас не могу.

— Прости, я... мне надо собирать сына.

Трусиха. Трусливый заяц.

— Ма-ам, — протянул Олежка сонно, когда я вошла. Его черные глаза с длинной ресницей на правом казались такими больными, что у меня захолонуло сердце, и я едва не бросилась его целовать. — Я чего-то мокрый весь.

— Сейчас, сынок, — сказала я, — я тебя переодену.

***

Ника очень хорошо помнила день, когда их стало четверо. Это было уже перед самым концом учебного года в десятом классе; весенние праздники, и снова занятия закончились рано, а поскольку Теркина была беременна и мыть пол отказывалась, дежурство выпало на следующего после нее человека — Майю Уланову.

Майя была одной из самых популярных девчонок в школе — не сколько благодаря золотистым волосам и голубым глазам, сколько острому, как бритва, языку. Она умела заткнуть за пазуху самых отпетых школьных остряков всего парой точно сказанных слов, и Ника втайне завидовала ей... и даже немножко боялась.

Майя стала ходить с ними так запросто, словно делала это всегда, и очень быстро превратилась из просто подружки в девушку Лаврика. Это Нику смущало и заставляло ревновать, хоть и призналась она себе далеко не сразу.

Но это должно было однажды случиться.

Сначала Лаврик, а потом и она с Егором должны будут обзавестись этим непременным атрибутом каждого уважающего себя старшеклассника... и Ника боялась этого, потому что у нее еще никогда не было парня, и потому что кроме ее друзей ей не был нужен никто.

Но, похоже, Лаврик знал о том, кто из них двоих нужен ей на самом деле, лучше самой Ники. Они все чаще оставались вечерами с Егором вдвоем, и разговоры, бывшие прежде такими простыми и легкими, часто превращались в молчание, которое никто не решался разорвать. Нике становилось еще страшнее от этого молчания и думалось о том, что вдруг это конец ?

Вдруг Егор думает о какой-нибудь Эмилии, которая превратилась к концу года в потрясающую красавицу, и размышляет о том, как сказать ей, Нике, что их дружбе все-таки пришел конец?..

Ника перестала есть и стала худеть.

Она выучила несколько душераздирающих романсов и доводила себя до слез их исполнением, запершись в своей комнате и пугая маму тем, что отказывалась весь вечер выходить оттуда и разговаривать.

— Ника! — Встревоженная мама подключала тяжелую артиллерию в виде папы, и тот, поднявшись с постели, шаркающими шагами подходил к двери комнаты и стучал. — Ника, все хорошо?

— Да! — выговаривала она, стараясь не показать слез.

— Ну вот видишь, все хорошо, — говорил папа маме. — Оставь ее в покое. Это переходный возраст, все через это проходят.

— Уж вечер, — начинала Ника, а потом слезы сжимали горло, и она снова плакала, непонятно отчего.

Мы добрались до больницы в молчании и расстались тоже в молчании: два когда-то близких, а теперь чужих человека, которых спустя время снова свела вместе судьба. Олежку пришлось будить, и я принесла его в приемное отделение, где уже ждал врач, на руках, но это позволило мне собраться с духом и перестать трястись, как осиновый лист, под взглядом Егора, который — я чувствовала это — постоянно обращался ко мне.

Это мог быть его сын, билась во мне неуместная и болезненная мысль. Это мог быть ваш сын, если бы однажды ты не сделала то, что он тебе не простит никогда... то, что ты сама себе никогда не простишь.

— Спасибо за помощь, — сказала я, когда Егор занес наши документы в смотровой кабинет и уже повернулся, чтобы выйти.

— Пожалуйста, Ника, — сказал он сухо и скрылся за белой занавеской, оставив меня болеть и тосковать, и помнить.

Я таки успела позвонить своей маме, пока мы собирались, но до Лаврика было не достучаться: посреди рабочей недели, да еще и посреди рабочего дня, при его-то плотном графике. Он наверняка был где-то на деловой встрече с партнерами или ехал куда-то по делам.

Я написала ему СМС, попросила не волноваться и добавила, что позвоню сразу же, как только узнаю, но стоило посланию уйти, как телефон затренькал, и я поспешила ответить.

— Никанор Палыч, ты только сама там с ума не сходи, ладно? — Мой бывший муж, как всегда, бросился успокаивать меня. — Ты маме позвонила? Она знает?

— Да, — сказала я, — позвонила по дороге.

— Что врачи сказали? Диагноз какой? Деньги надо на лекарства? — Я услышала какой-то шум, людские голоса, а потом Лаврик снова заговорил, только голосом в разы холоднее и властнее. — Ксения, я же просил вас отменить на сегодня... Почему не предупредили меня? Ладно, скажите, пусть подождет в приемной, я освобожусь.

— Ты работаешь что ли? Лаврик, миленький, давай я потом тебе позвоню, все равно я сейчас ничего не знаю толком, а? — Я страшно не хотела, чтобы Лаврик отрывался из-за нас от своих дел. — Мы как раз у врача. Денег не надо , честное слово.

И я уже хотела положить трубку, как из меня вырвалось, пусть и шепотом, то, что сегодня крепко и, как я думала, надолго, выбило меня из колеи:

— Я сегодня видела Егора.

— Где? — тут же переспросил он. — Там, у нас?

— Да, — сказала я. — Я не знала, что он вернулся.

Лаврик сначала ничего не ответил, но его вздох я услышала четко.

— Я тоже не знал, — сказал он наконец. — Позвони мне потом, ладно? Я сейчас буду занят, если что, пусти гудок, я перезвоню. И брошу на карточку деньги... не возражай! Мне так спокойнее.

— Ладно, — сдалась я. — Спасибо. Я наберу.

***

Это случилось на дне рождения Лаврика в начале августа. Было много подарков, было шампанское и вино, и так любимая Никой грузинская вкусная еда, и друзья семьи, и много-много громких голосов и веселья.

Лаврик в белой рубашке и черных брюках был такой взрослый и красивый, что у Ники захолонуло сердце. Она обняла его и поцеловала в щеку с каким-то неведомым ей доселе чувством неловкости, но когда он засмеялся и сказал:

— Спасибо, Никанор Палыч, — совсем как тот Лаврик, которого она знала, перестала стесняться и даже возмутилась, правда, только для приличия, этим «детским» прозвищем. — Ну вот исполнится тебе восемнадцать, перестану так называть.

Но он называл ее так всегда.

После застолья, плавно перешедшего в неформальный праздник в единственном деревенском кафе, Егор пошел провожать Нику домой, благо было недалеко. Было уже почти утро, и небо на востоке алело зарей, и неожиданно набежал холод, пробравший ее, одетую легко и по-летнему, до самых костей.

— Погоди, — сказал ей Егор, стаскивая с себя пиджак — он тоже сегодня был нарядный и красивый, но почему-то Ника изо всех сил старалась этого не замечать. — Вот. Давай, оденься. Не спорь, пожалуйста, я же вижу, ты замерзла.

Ника вдела руки в еще теплые рукава — торопливо, дрожа от холода и даже стуча зубами. Егор запахнул на ней пиджак, и неожиданно оказалось, что он стоит совсем рядом, а его лицо, серьезное, решительное и сосредоточенное — так близко, и он затаил дыхание и просто смотрит ей в глаза, потому что не может найти слов.

А потом его теплые, подрагивающие от волнения губы коснулись ее губ, и Ника умерла... возродилась и снова умерла: от этого робкого и нежного поцелуя, от надежды, ставшей явью, — и от осознания того, что любит его.

Всегда любила. С самого первого дня, когда увидела, но еще не знала. С той минуты, как он отдал ей поднятую с пола ручку. С минуты, как услышала его голос... и любит так, что сильнее не может быть.

Егор еле слышно вздохнул, отрываясь от ее губ, и на мгновение замер, будто набираясь решимости для отступления, но Ника перехватила его руки, все еще сжимающие ворот пиджака, своими и не позволила, хоть и не смогла посмотреть в его лицо.

— Ты любишь меня? — Ника и сама не верила, что спросила это, но она должна была знать.

— Люблю, — прошептал Егор, и она поймала эти слова сердцем и вздернула голову, чтобы увидеть ненаглядные глаза, которые так по-взрослому и серьезно сейчас на нее смотрели.

— Я тоже тебя люблю. — Голос изменил, и дальше и Нике пришлось шептать. — Я тебя люблю, Егор, я...

Егор снова поцеловал ее, и она не закончила.

Лаврик, конечно, все понял, и когда на следующий вечер они снова встретились вчетвером, захохотал и завопил:

— Ну наконец-то, дорогой мой Никанор Палыч! Дорогой мой Егор Иваныч, ну наконец-то!

Он был так рад, словно они, по меньшей мере, поженились, и Майя даже немного обиделась тому, что все разговоры в тот день были посвящены не ей.

Мама, когда Егор впервые за все это время пришел к ним в гости в субботу, конечно же, все поняла тоже, но постаралась их не смущать и деликатно закрыла двери кухни, где они пили чай, чтобы не подслушивать разговоры. Но они говорили мало. Им достаточно было просто быть рядом.

— Наши надумали организовать поход с ночевкой на озеро на следующей неделе, — сказал Егор, накручивая на палец прядь Никиных волос. Ее голова лежала у него на груди, его сердце спокойно и ровно билось у ее уха. И Нике самой было так спокойно и хорошо. — Идут парами. Мы пойдем?

Ника подняла голову и поглядела в его лицо, нежно и легко провела пальцем по темным бровям, задела кончик носа, обрисовала улыбающиеся ей губы.

— Пойдем.

— И даже не боишься? Будем ночевать в одной палатке. — Он пристально поглядел на нее, и улыбка стала шире, когда Ника покраснела и ничего не сказала в ответ. — Эх, Ника, Ника, трусливый ты мой заяц.

Она спрятала лицо у него на груди, чтобы скрыть смущение.

— С тобой не боюсь. Пойду.

У Олежки оказалась острая гнойная ангина. Нас положили в больницу, в детское, переполненное по весне отделение, и к концу дня голова у меня от криков, плача и топота ног просто звенела. Мой общительный сын сразу же обзавелся друзьями из соседних палат, и, когда ему полегчало, они стали наведываться к нему, усаживались рядком на кровати и смотрели, как он играет на моем телефоне в игру.

— Мам, а можно мы пряник сейчас попробуем, а не после обеда? — умильно заглядывая мне в глаза, спрашивал сын. Тульский, любимый Олежкин пряник, мама занесла мне утром, по пути на работу. — Мы только по кусочку. И я с друзьями поделюсь, жадничать не буду.

— Аппетит перебьете, как я потом вашим мамам объяснять буду? — спрашивала я «друзей», и они грустно опускали глаза и вздыхали, поглядывая на пряник и понимая, что я права. — Ладно. Разрешаю, но только вы должны дать мне честное слово, что и в обед хорошо покушаете. Вас тоже, Олег Лаврович, это касается.

— Обещаем, тетя Ника, — нестройно гудел счастливыми голосами детский хор, и я торжественно резала пахнущий медом пряник и раздавала ребятишкам, а после выстраивала их в очередь у раковины, чтобы помыть липкие руки.

Я надеялась, что нас выпишут до Олежкиного дня рождения. Лаврик запланировал приезд, распинал своих партнеров и деловые встречи из вечно забитого расписания, и я не думала, что ему удастся все это так запросто переиграть. А отмечать без папы свой день Олежка не привык.

Мы все пока не привыкли.

Я волновалась зря: сын у меня был товарищ крепкий. Он уверенно шел на поправку, безропотно принимал таблетки и полоскал горло, ложился спать по легкому движению моей брови и вообще вел себя на редкость примерно... если не считать безумия, которое периодически охватывало его, как охватывает всех без исключения избалованных родительской любовью детей.

— Ну вы как там? — каждый день спрашивал Лаврик. — Как там настроение у вас?

— Все тип-топ, — отвечала я, и Олежка, опознав по этому тип-топ , что я говорю с его отцом, бросал все и бежал к телефону, чтобы поговорить об играх и новых друзьях.

Когда Олежка спал, я бродила по отделению, как неприкаянная. Я боялась выходить за его пределы, чтобы не дай бог, не наткнуться на Егора или его маму, при мысли о которой меня бросало в дрожь, и одновременно то и дело ловила себя на мысли о том, что очень хочу его увидеть.

Почему он здесь? Неужели он бросил учебу, неужели отказался от своей мечты?

Мне сложно было в это поверить, хотя... Я ведь тоже совсем не там, где мечтала быть.

Мы с Лавриком окончательно перебрались в Оренбург где-то через год после свадьбы — умер его биологический отец, и в двадцать лет мой муж вдруг стал владельцем квартиры и пакета акций сети аптек, о которой доселе вообще не имел понятия. Сразу объявившиеся добрые друзья-партнеры отца тогда долго окучивали его, уговаривая продать то, с чем он все равно не знает, что делать , но Лаврик, как обычно, сдвинул темные брови и гордо решительно всем отказал — и теперь, спустя четыре года упорного труда, десяток заключенных выгодных контрактов и два выигранных крупных тендера... он знал .

Я же после первого семестра в политехническом взяла академический отпуск и посвятила себя семье. Да, я сказала себе и своему мужу, что обязательно продолжу учебу на следующий год... Но с рождением ребенка моя жизнь изменилась так круто, что о планах пришлось забыть.

Все изменилось.

Только в прошлом году, когда Олежка уже стал совсем самостоятельным и времени у меня стало побольше, я решилась и подала документы на заочное отделение педфака в родной политех. Неожиданно — потому что это предполагало работу в коллективе. Ожидаемо — потому что оказалось, что я очень хорошо управляюсь с детьми, даже если их очень много и все они шумят.

В нашем детском саду в начале лета должна была появиться вакансия воспитателя. Я наивно понадеялась было, что смогу устроиться туда и не трогать без особой надобности деньги, которые Лаврик будет переводить нам по соглашению об алиментах — но, узнав размер заработной платы, поняла, что это нереально.

А ведь мне нужно будет еще и самой оплачивать свое обучение.

Быть независимой и взрослой мне тоже еще предстояло учиться.

...Я увидела Егора спустя неделю после того, как нас выписали из больницы и отпустили домой. До дня рождения моего сына оставался всего день, и я носилась по магазинам, набирая продукты, чтобы приготовить ужин в честь приезда Лаврика, и — заодно, понимая, что я самая ужасная мать на свете — впопыхах выбирая подарок.

Остановилась на ракете с космонавтами, луноходом и космическим модулем. Если мой сын мыслит примерно так, как я подозреваю, то в следующий полет он отправит все свои игрушки, включая Супермена... то есть, простите, Алого Короля.

Нагруженная пакетами, от веса которых уже через две минуты стали ужасно болеть руки, я вышла из нашего местного «Детского мира», и голова у меня закружилась, когда я увидела у лестницы Егора, беседующего с какой-то молодой женщиной и ребенком. Женщина была маленькая и хрупкая, а девочка, ровесница моего Олежки или чуть помладше — золотоволосая, как ангелочек, и в момент, когда женщина положила руку Егору на предплечье, реальность ударила меня под дых и едва не сбила с ног.

Это его жена и дочь. Он приехал сюда с семьей, ну конечно, конечно же, он должен был обзавестись семьей, ведь прошло уже пять лет, и неужели...

— Ника. — Спокойный голос застал меня врасплох на последней ступеньке лестницы, куда я почти сползла. — Смотри, у твоего пакета ручка отрывается. Давай помогу.

Егор сделал шаг, еще шаг — и вот уже мне стало некуда смотреть и нечем дышать, когда весь мир вдруг оказался заключен в пространстве между нами.

— П-привет, — прошептала я так тихо, что еле услышала сама.

— Привет. — И он забрал из моих обессилевших рук пакеты запросто, словно так и было надо.

Женщина глядела на нас с легкой улыбкой на лице, ее — его? — дочь от любопытства засунула палец в рот, и я вдруг как со стороны услышала свой голос:

— Привет, милая. Как тебя зовут?

— Катя, — сказала девочка бойко. — А тебя?

— Катюша, — тут же всплеснула руками женщина. — Это взрослая тетя, ее нужно называть на «вы»!

Она виновато улыбнулась нам, когда девочка, вместо того, чтобы исправиться, просто уткнулась лицом в юбку матери и обхватила ее ногу обеими руками. Я оглянулась на Егора: он поставил пакеты у багажника стоящей у обочины серебристой машины и смотрел на них — и тоже чуть заметно улыбался; пусть не мне, но от его улыбки у меня, как обычно, захолонуло сердце.

— Извините. — Я повернулась к женщине, когда она заговорила, прежде чем наши с Егором взгляды встретились. — Катя у меня никак не решит, смелая она или трусишка.

— Я не трусишка, — заявила девочка, но от материнской юбки не отлипла.

— Я тоже была в детстве трусливым зайцем, — на мгновение я окаменела от этих слов, но они уже сорвались с языка, и девочка хихикнула, снова смелея от моего признания, и с любопытством на меня воззрилась. — Меня зовут тетя Ника.

— Вот и познакомились, — улыбнулась женщина снова, протягивая мне руку, которую я пожала. — А я — Кира... Ну что, Катя, говорим тете Нике и дяде Егору до свидания и бежим за куклой?

— Куклу одобряю. Но никакого шоколада, — сказал Егор твердо и серьезно, и Кира и ее — все-таки не его! — дочь синхронно кивнули и пообещали, что совершенно точно обойдутся без него.

— Я скушала шоколадку и мне было плохо, — сообщила мне девочка, уже совершенно осмелев. — Пятнышки были и тут, и тут, и тут, а еще меня вырвало, и мама перепугалась и вызвала дядю Егора, и он сказал, что мне нельзя, но я ела совсем немножечко, и...

Кира со смехом повела ее прочь.

— Как твой сын? — Егор развернулся к багажнику, и я подошла ближе и встала рядом с ним, чувствуя себя воздушным шариком на тонкой веревочке, конец которой крепко сжимала его рука. — Мне сказали, вас выписали.

— Выписали.

— Лаврик уже приехал?

Откуда он знает?

— Нет. Должен через пару часов. Какие-то дела.

— Хорошо. — Егор чуть подвинул меня в сторону, чтобы открыть пассажирскую дверь, и я только сейчас отчетливо поняла, что мне придется сесть спереди и провести эти десять минут пути до моего дома рядом с ним.

— Егор...

Он как будто вздрогнул, услышав свое имя. Выпрямился, обернулся ко мне, отступая, давая мне пространство для глубокого вдоха и одновременно лишая последних сил.

— Я не... — Еще вдох, чтобы собраться с мыслями. — Спасибо, но я...

— Не бойся, Ника, — сказал он, не отрывая пристального взгляда от моего лица. — Все в прошлом.

И у меня не хватило мужества признаться себе, что именно этого я и боюсь.

Мы отъехали от магазина и покатили вниз по улице, и я прищурилась, когда солнечные зайчики от лежащих на панели очков ударили мне в глаза — веселые, яркие, беззаботные, как само детство. В машине пахло каким-то древесным парфюмом — чужой, незнакомый мне запах мужчины, сидящего рядом со мной, напоминание о том, что все уже не так, как раньше, и мы оба уже другие.

— Я давно не вижу у вашего двора машины, — сказал Егор так, словно мы просто продолжали начатый разговор.

— Да, — сказала я, тоже будто его продолжая. — Мы продали. Папа так и не смог научить маму, зачем она нам?

— А ты?

— А я боюсь, — призналась я честно, и мне показалось, что уголок его губ приподнялся в намеке на улыбку. — Я пробовала, Лаврик давал мне порулить, но... Мне все время кажется, что нажму не туда, собью кого-нибудь... — Я передернула плечами. — Нет уж. Некоторые люди просто для этого не созданы.

— Тебе нужно просто привыкнуть, — сказал Егор легко, и я поняла, что улыбка мне не почудилась: я услышала в его голосе крошечное ее эхо. — Это не труднее, чем управляться с десятком детей. Честное слово.

Нет, откуда он знает? Неужели Лаврик?.. Нет, он бы не стал говорить с ним за моей спиной. Ведь не стал бы?

— Почему ты здесь? — спросила я, пока мысли крутились в моей голове. – Ты ведь не бросил университет, правда?

— Правда. — Егор помолчал. — Скоро год, как я работаю здесь фельдшером после колледжа, Ника. Я не стал поступать в университет.

— Но ты же так хотел!

Ты же бредил карьерой врача, ты же изучил все учебники для первого курса вуза, и неужели Ульяна Алексеевна вот так позволила своему сыну отказаться от того, о чем он мечтал всю жизнь?

— Ты же помнишь, что это было за время, Ника, — сказал Егор все так же спокойно, словно ему было совсем все равно. — Девяносто восьмой год, кризис, отцу зарплату не платили полгода, маме тоже задерживали... Пришлось выбрать что-то более... практичное.

Девяносто восьмой год, кризис... Нет, я не помнила этого времени. Я не помнила реальности до момента, как родился мой сын, до момента, как я взяла его на руки и посмотрела в сморщенное красное личико с крепко зажмуренными глазами и темными щеточками бровей и не поняла, что он, мой ребенок, на самом деле уже существует.

А значит, все-таки еще существую и сама я.

— Он помогает вам? — спросил Егор спустя короткое время.

— Лаврик?

Он чуть заметно кивнул, глядя на дорогу.

— Да. Олежка ни в чем не нуждается. — При мысли о Лаврике и об оживлении, которое он привезет с собой, улыбка растянула мои губы. — Наверняка привезет кучу подарков, потребует, чтобы я собрала на праздник всех окрестных детей... Он прекрасный отец, лучший в мире.

— Но, так понимаю, не муж.

Все тот же спокойный голос, все то же выражение лица: непроницаемо-задумчивое, как будто Егор не произнес сейчас слов, которые перечеркнули сказанное им же ранее «все в прошлом, Ника» — и только пальцы на руле побелели, словно в них больше не поступает кровь.

— Мы развелись не потому, что Лаврик — плохой муж, — еле выдавила я.

— Наверняка не поэтому, — сказал он.

— Я не хочу об этом говорить, — начала я умоляюще, но Егор перебил, все крепче сжимая руль и произнося каждое слово все четче, так, словно они давались ему с все большим трудом:

— Ведь я же помню все, что ты мне говорила. Ведь я же помню каждое твое слово, помню каждый твой поцелуй, и, Ника, черт возьми ... все эти пять проклятых лет я задаю себе один единственный вопрос: когда? Когда ты поняла, что любишь его, а не меня?

— Выпусти меня.

Я едва шептала; он тут же остановился, и я вылетела из машины, с трудом удерживая рвущиеся наружу рыдания.

Я наплевала на пакеты и рванула к своему дому, взбежала по крыльцу и бросилась в ванную, крикнув сыну, что маме попала в глаз соринка, чтобы он не испугался. Я умывалась водой снова и снова, пока не услышала Олежкин голос у двери, и когда выскочила, чтобы защитить моего сына от своего прошлого, хоть оно и не могло причинить ему вреда, то увидела у крыльца пакеты, аккуратно поставленные один к другому.

— Приходил твой друг Егор Иванович, — сообщил Олежка. — Ой, мама, а что это за красивая коробка в пакете? Это мне?

***

Они лежали в палатке вдвоем. Была ночь, и в тишине было слышно только их дыхание и биение сердец. Одна рука Егора обнимала Нику, пальцы второй шагали туда-сюда по не прикрытому рукавом футболки предплечью, и эта простая близость и простое прикосновение доводили ее до безумия, от которого в голове все мутилось.

— Не боишься, трусливый заяц? — прошептал он, лаская теплым дыханием ее ухо, и она погладила его лицо в темноте, задрожав, когда Егор повернулся, чтобы коснуться ее ладони губами, и сказала, что нет. — Совсем-совсем? Вот прямо совсем?

— С тобой нет, — сказала она.

Его рука соскользнула с ее плеча к груди, и их дыхание в ушах друг друга вдруг стало горячим и громким, как бой барабанов.

— Я тебя люблю, — шептал он, осыпая поцелуями ее лицо, а Ника сжимала пальцами его мягкие волосы и повторяла эти слова вслед за ним. — Смешная, рыжик мой, не могу я без тебя, Ника, совсем не могу...

Они остановились задолго до края — и он, и она решили уже давно, что первый раз у них будет после выпускного, но то, что произошло между ними в той палатке, а, точнее, то, чего не произошло, сделало их еще ближе. Вернувшись из похода, они почти не расставались и все больше времени проводили вдвоем.

— Я не хочу, чтобы ты думала, что я из тех парней, которые ухаживают за девушкой только из-за «этого», — сказал Егор как-то уже весной, когда Ника прибежала к нему, чтобы обрадовать известием о том, что ее платье для выпускного, зеленое с золотым, длинное, красивое, уже готово. — Нам ведь некуда торопиться, правда, Рыжик? Мы ведь никуда друг от друга не денемся.

Он ошибался.

Ближе к лету тяжело заболела бабушка Егора, и родители, собравшись, решили, что вся семья должна съездить к ней. Остаться было невозможно — бабушка могла умереть, так и не повидав внука, и семейство Ковальчуков ранним июньским утром село в поезд до Ростова, а оттуда в Одессу.

Ника думала, что не сможет разжать рук и отпустить Егора, а так и будет стоять, обнимая его и прижимаясь щекой к его груди, пока его губы касаются ее лба, и Ульяне Алексеевне пришлось кашлянуть, чтобы напомнить, что уже пора идти.

— Я уже скучаю, — сказала Ника тихо, глядя ему в глаза.

Егор сжал ее плечи и с видимым усилием отпустил.

— И я.

Она и Лаврик остались на платформе. Егор взошел на подножку, но не пошел к купе, а так и остался стоять, глядя на вытирающую слезы Нику, пока поезд не двинулся по рельсам прочь.

Это был последний раз, когда они касались друг друга.

Олежка влепился в Лаврика с диким воплем, обхватил его за ноги и запрыгал, заскакал, неудержимо повторяя: «Папка, папка, приехал папка!», пока это не превратилось почти в песенку из двух таких важных для моего ребенка слов.

Сам же Лаврик отставил в сторону пакеты и бухнулся на колени прямо возле порога, раскрыв объятья, и Олежка крепко обхватил его за шею и уткнулся в воротник его темно-серого пальто, что-то бормоча.

— Привет, сын! — Широкая, полная неподдельного счастья улыбка, и мое сердце екнуло. — Как ты тут? Подрос на бабулиных пирожках, подрос!

— Бабулины пирожки — самые лучшие, — сказала моя мама, появляясь из кухни с мокрым полотенцем в руках. Их отношения с Лавриком были очень сложной смесью уважения, единения, вызванного общей любовью к Олежке, и тщательно скрываемого друг от друга непонимания. Я даже не пыталась распутать этот клубок. Да и кто бы смог? — Как доехал, хорошо? Небось грязно на дороге?

— Ага, — подтвердил Лаврик, целуя Олежку в щеку и гладя его по таким же темным, как и у него самого волосам. — У нас тоже третий день дождь идет, я еле со двора выехал. Ну что, сын, поможешь мне все разгрузить?

— А подарок там? — тут же уточнил Олежка, отстраняясь.

— Нет, — сказал Лаврик, — подарок не там. У тебя день рождения завтра, вот завтра и увидишь.

— А одним глазочком?

— Зачем одним сегодня, если можно будет двумя уже завтра? — резонно заметил Лаврик, потрепал Олежку по макушке и поднялся, расстегивая пуговицы пальто.

Я подошла, чтобы взять его одежду и повесить на вешалку, пока он разувался, и Олежка тут же вклинился между нами:

— Мам, а ты папу не поцелуешь?

— Конечно, поцелую, — сказала я и, дождавшись, пока Лаврик снимет обувь, обняла его и коснулась губами гладковыбритых щек. За спиной легко стукнула дверь: мама тактично скрылась в кухне, оставляя нас втроем. — Я же тоже рада его видеть.

— Пап, ты приехал навсегда?

Столько надежды было в этом голосе, что сердце у меня снова сжалось. Лаврик наклонился и поднял Олежку так, чтобы он оказался между нами, и тот довольно обхватил одной рукой за шею меня, а другой — своего отца, и заулыбался такой похожей на отцовскую улыбкой.

— Нет, сын, я приехал не навсегда, — сказал Лаврик очень мягко, но улыбка все равно сползла с Олежкиного лица. — Но я заберу тебя к себе и бабушке Зазе на целый месяц, чтобы ты побыл с ней и со мной. Хочешь?

— На целый месяц? — удивился наш сын.

— Да.

— И маму тоже? — переводя взгляд на меня.

— Нет, сынок, я не поеду, — сказала я, подавляя вздох. — Мы же с папой теперь живем отдельно, разве ты уже забыл?

Олежка нахмурил темные брови и прижался головой сначала ко мне, потом — к отцу.

— Не забыл. Просто не хочу.

Мы с Лавриком только посмотрели друг на друга и отвели глаза.

Шутками и прибаутками мы-таки отвлекли внимание Олежки на предпраздничные хлопоты. Лаврик привез кучу украшений, и остаток дня мы наряжали комнату: повесили большой плакат с надписью «С днем рождения», прикрепили воздушные шарики и красивые ленты, по-праздничному расставили игрушки. Торт мама еще загодя заказала своим девочкам из пекарни, где работала, и это чудо кондитерского мастерства, с кремом и мармеладным декором, впечатлило даже меня.

Мы провели день рождения Олежки в тесном семейном кругу: папа, мама, их сын, его бабушка. Олежка дурачился и ходил на голове, смеша нас всех, а получив подарки, сразу же потащил Лаврика собирать космопорт и готовить космическую экспедицию с супергероями. Сам Лаврик подарил нашему сыну велосипед, и Олежка торжественно прокатился на нем по дому. Но места у нас было мало. Лаврик — тоже торжественно — пообещал взять велосипед с собой в квартиру бабушки Зазы. Там было намного просторнее. В итоге космическая экспедиция продлилась до самого вечера, пока Олежка совсем не уморился и не уснул рядом с игрушками, впрочем, крепко вцепившись в руку отца.

— Я заберу его до двадцать девятого числа, — сказал Лаврик, прикрывая дверь спальни и следуя за мной в зал, где я постелила ему постель. — Мама в отпуске, она будет рада с ним побыть. Скучает по нему.

Двадцать девятое. Целый месяц. Сердце мое заныло.

— Так надолго...

— Ник, не начинай. Все же решили. Месяц у тебя, месяц у меня, — нахмурился Лаврик тут же, ставя на зарядку свой телефон, и я вздохнула и сказала, что ничего не начинаю, а просто так привыкла к нашему мальчику, что мне будет совсем не по себе одной.

Телефон у Лаврика был, конечно, модный, с цветным дисплеем и гораздо интереснее моего «Сименса», экран которого светился только оранжевым светом. Олежка разрядил его в ноль, пока играл днем, и я даже поругала его за то, что папе теперь не смогут дозвониться с работы. Но Лаврику, казалось, было все равно. Он за весь вечер ни разу не заикнулся о делах, говорил только о том, что касалось нас троих, вспоминал, как приехал ко мне в роддом, когда Олежка родился, и всякие важные только для родителей вещи.

Да, он, в отличие от меня, помнил мою беременность. Я была словно в прострации те месяцы, ходила по квартире, переживала, изводила себя, а Лаврик… Лаврик словно ждал этого ребенка за нас двоих. Он прикладывал ухо к моему животу, начинал улыбаться, когда Олежка толкался, тащил меня в детскую, чтобы показать, какую красивую мебель купил и какой там сделали ремонт.

Когда я показала Лаврику Олежку через окно роддома второй областной больницы, где рожала, он сначала принялся отплясывать на разрисованном сердечками и именами асфальте джигу, а потом заулыбался и стал вытирать мокрые глаза.

Я тоже плакала. Прижимая к себе свое спящее дитя, слушая ровное сопение, чувствуя носом и сердцем родной запах моего собственного новорожденного малыша, я понимала, что что бы ни стояло за его появлением на свет, это того стоило.

Каждой минутки. Каждой бессонной ночи.

Мы были без ума от ребенка: я стала настоящей чокнутой мамашей, не готовой отпустить от себя свое чадо ни на мгновение, но и сам Лаврик был таким же, и страшно скучал по Олежке, и, возвращаясь из офиса, первым делом бежал к нему в комнату.

Я только могла представить, как скучает он сейчас.

— То еще ощущение, уж поверь, — признался Лаврик невесело в ответ на мои слова. Помялся. — С мамой у тебя все хорошо? Она как будто похудела чуть-чуть. Не заболела?

Я покачала головой.

— Она после смерти папы почти не ела две недели, все лежала. Да и потом почти с постели не вставала... лежала бы и дальше, если бы не Олежка. Он ее немножко растормошил. Сейчас она даже чуть поправилась. Приходится вместе с ним пирожки есть, оладьи. Первым делом с утра спрашивает, есть ли оладушки. А маме только в радость. С ним она прямо оживает…

Лаврик все смотрел на меня, пока я говорила, и я замолчала, понимая, что что-то не так. Он чуть подвинулся ко мне, не спуская с меня взгляда, тяжело вздохнул, будто решаясь, но зная, что все равно придется сказать.

— Ник. Пока я здесь, мы должны поговорить с Егором.

И ему пришлось схватить меня за руку, когда я издала какой-то сдавленный писк и попыталась встать. Но мое сердце при звуке имени Егора дало сбой. Наша последняя встреча, наша обернувшаяся полным провалом попытка сделать вид, что все хорошо, сорвала с меня весь тот тонюсенький панцирь, которым, как я считала, обросла моя душа, и показала мне единственную неприглядную правду: я все еще люблю его. Я все еще умираю без него, но ничего уже обратно не вернуть, а значит, мне придется и дальше жить в этой вечной агонии, зная, что Егор совсем близко, а я даже не могу коснуться его руки.

— Лаврик... — сказала я тихо, зная, что сейчас он видит все мои чувства в моих глазах. — Я не смогу с ним разговаривать. Не надо.

— Я уже позвонил ему, Ник. Мы договорились встретиться завтра вечером... мы трое: ты, я и он.

Но я уже качала головой.

— Я не пойду. Я начну плакать, я буду сидеть и...

— Ты пойдешь. Ника, ты пойдешь, и ты это знаешь, потому что тебе это нужно так же, как и мне. — Он сжал мою руку крепче, глаза его были темны и полны решимости. — Мы должны рассказать ему всю правду. Он имеет право ее знать.

Я вырвалась из этих сильных рук и встала, не позволив Лаврику продолжить, не желая даже слышать произнесенных этим резким голосом слов.

— Я никуда не пойду, — повторила, отчаянно и твердо глядя ему в глаза. — Я не хочу все снова вспоминать, я еще не забыла, так что я никуда с вами не пойду!

Трусливый заяц, зашептало мне на ухо прошлое голосом Егора, засмеялось, попыталось схватить в охапку и снова унести меня туда, где наша дружба была крепкой, взгляды — прямыми и честными, и до момента, когда мы предали нашего лучшего друга, еще оставалось много-много поцелуев и слов.

Я не позволила ему этого. Я бросилась в спальню к своему настоящему, принявшему облик моего маленького сына, и прижалась к нему в поисках защиты, укрывшись одеялом и безудержно дрожа.

Сначала Ника решила не идти на выпускной вечер, хоть и ждала его, хоть и приготовленное, заботливо выглаженное и повешенное в шкафу на плечики зеленое струящееся красивое платье ей очень нравилось и очень шло. Но что ей там было делать? Егор уезжал, Лаврик будет там со своей Майей, а других близких друзей у нее не было.

Она сказала, что не пойдет.

Не хочет.

И очень удивилась, когда Егор неожиданно стал настаивать и убеждать.

— Ника, ведь ты же так хотела пойти! — сказал он, когда они встретились за день до разлуки в парке и уселись на одну из скамеек для посетителей у закрытого киоска «Мороженое».

Парк, заросший за весну сорняками, заброшенный самим его владельцем, «новым русским» дядей Веней, уехавшим в дальние дали еще до окончания зимы, но уже обжитый молодежью, которая в два счета сделала его местом свиданий, казался городом, который вдруг покинули все его жители. Чертово колесо возвышалось громадиной прямо перед ними, и Нику завораживали и одновременно немного пугали его размеры и внушительная неподвижность, и пустота кабинок, которые больше никогда и никого не вознесут над землей.

— Я не хочу без тебя, — повторила она снова с упрямой решимостью. — Не хочу, и все.

— Не хочет она, — рассердился Егор уже почти по-настоящему. — А вот я хочу, чтобы ты пошла на выпускной. Он ведь раз в жизни бывает! Ты же и платье купила уже, ну чего ты упрямишься?

Ника снова заспорила, но в глубине души все-таки вынуждена была себе признаться: ей хочется. Хочется проститься со школой так, чтобы это прощание запомнилось надолго, хочется провести эту ночь между детством и взрослой жизнью, так, как они все должны были ее провести, хочется надеть вечернее платье и почувствовать себя красивой и самостоятельной, и впервые официально, по разрешению родителей, вернуться домой только под утро.

— Егор, вот ты правда-правда не обидишься, если я пойду без тебя?

— Где витала моя Ника, когда я объяснял ей, что хочу , чтобы она пошла? — Егор обхватил пальцами Никино лицо, пристально, внимательно вгляделся в выражение ее глаз, ласково улыбнулся тому, что там увидел. — Лаврик за тобой присмотрит. Одна ты не останешься, не бойся.

— А я не боюсь, — сказала она. Дождалась, пока он ее поцелует, повернулась и позволила Егору обнять себя со спины, ощущая себя так бесконечно тепло и надежно в его объятьях. — Представляешь: мы заканчиваем школу. Мне прямо не верится, что это — все, конец. Странно так. Никаких больше учителей и уроков, каждый сам по себе... Интересно, что с нами будет?

Нет, конечно, Ника знала, что с ними будет. Егор пойдет учиться на врача, она все-таки решила поступить в политехнический, и они оба станут студентами , а не учениками — но пока это были только слова, обозначающие что-то незнакомое, находящееся за пределами ее крошечной Вселенной, сосредоточенной в деревеньке на границе Самарской и Оренбургской областей.

Нет, она пока не могла себе представить этот большой и неизведанный мир, который их ждал.

Он был нереален для нее.

Только одно было незыблемо реально в ее будущем — Егор, ее любовь к нему и уверенность в том, что пока он рядом, все будет хорошо. И так считала не только она. Никина семья тоже была в восторге от немногословного, сдержанного сына Ульяны и Ивана Ковальчуков — гораздо больше, чем от взбалмошного Лаврика, с которым они тоже были знакомы и которого считали «несерьезным», отчасти из-за его манеры быстро говорить и громко смеяться, а отчасти из-за амбиций, которые он не стеснялся озвучивать гордо и вслух.

«Славный мальчик, — выносила вердикт мама, когда за Егором закрывалась дверь. — Вежливый, деликатный, взрослый какой-то не по годам. А как он смотрит на тебя, Никуш, у меня аж сердце перехватывает. Держись за него, надежный он, сразу видно».

И даже папа как-то выбрался из своей комнаты, чтобы пожать Егору руку и сказать, что он в их доме — желанный гость.

— Как думаешь, как это будет? — спросила Ника, все еще находясь во власти раздумий.

Егор ответил не сразу; она почувствовала, как он отстранился и, повернув голову, увидела, что он смотрит в направлении колеса.

— Не знаю… — ответил серьезно, будто на самом деле обдумав все варианты. — Но точно не так, как сейчас.

— Не так? Неужто и у нас тоже все будет не так? — поддразнила она, как делала всегда, когда он становился слишком задумчивым и «взрослым».

— А у нас тем более, — заявил Егор уверенно.

Мимо них прошествовала небольшая толпа: смеющиеся нарядные девушки в туфлях на модных платформах, с обвитыми фенечками запястьями, которые так старательно демонстрировали блузки с короткими рукавами. Ника потрогала кончиками пальцев свою фенечку — широкий браслет из бисера, охватывающий правое запястье. Замысловатый узор из оранжевых, синих и черных бисеринок она нашла в журнале мод, который выписывала мама Егора, а леску взяла из папиных запасов.

Одноклассницы выплетали на браслетах имена своих «мальчиков» и носили их так, чтобы эти имена видел каждый. Нике казалось это глупым. Разве можно забыть имя того, кого любишь? И вообще, какое кому дело до того, что ее парня зовут Егор?

— А вдруг ты найдешь себе кого-нибудь другого, посимпатичнее и похрабрее, в своем мединституте, — нерешительно озвучила она свои страхи, когда девушки прошли. — И тогда у нас все точно будет по-другому.

Егор сразу же наклонился ближе, прислонился щекой к ее виску, крепче сжал ее плечи и руки в своих руках.

— Не надо мне никого ни симпатичнее, ни храбрее, — сказал ей так же, как и обнимал: твердо и уверенно. — Ника, рыжик ты мой. Мне только тебя надо. Со всеми твоими страхами, застенчивостью, неуверенностью и... даже с этими волосами, которые постоянно лезут мне в рот.

Ника тихо засмеялась, и смех Егора вторил ее смеху.

— Никогда не думал, что смогу девчонке говорить такие слова, — признался он немного времени спустя, когда они уже нацеловались вдосталь и шли к Никиному дому. — А с тобой они так легко приходят на ум...

Он все-таки смутился, так что быстро переменил тему:

— Так ты идешь на выпускной, мы договорились, да?

— Да, — сказала она, пряча счастливую улыбку. Спохватилась. — Если хочешь, я пришлю тебе фотографию, чтобы ты посмотрел. Попрошу в салоне распечатать еще одну и отправлю.

— Да пока она дойдет до Одессы, я уже вернусь, — сказал Егор, вздыхая. — Приеду, тогда уже посмотрю. Но я тебе постараюсь позвонить на следующий день. У бабушки межгород точно подключен, она должна разрешить.

— Жалко, что по телефону нельзя фотографию переслать, — посетовала Ника.

— Жалко, — согласился Егор.

***

Он уехал, оставив в ее руках тепло своих рук, а в сердце — тоску, которая оказалась таким неприятным ощущением, что Ника снова перестала есть и начала терять килограммы. К счастью, до выпускного от отъезда Егора оставалось всего две недели. Платье лишь стало чуточку свободным. Одноклассницы Ники, которые, конечно же, все замечали, с легкой завистью в голосе начали расспрашивать ее, как она ухитрилась так быстро похудеть.

Ника от таких расспросов терялась.

Она сверкала на выпускном, и теперь уже бывшие одноклассники и даже мальчики из параллельных классов наперебой приглашали ее на танец на официальной части вечера, и лезли с просьбами «сфоткаться» в обнимку в кафе, куда класс перебрался после того, как эта часть закончилась. Родители заняли школьную столовую и тоже намеревались отрываться до утра. Не пошла только мама — не хотела оставлять папу одного. Но на официальной части она была и почему-то то и дело рвалась поправить Никину высокую прическу, которую они сооружали два битых часа при помощи кучи шпилек и невидимок, и все повторяла, что ей прямо не верится, что у нее такая красивая и взрослая дочь.

В большом зале «Ромео» — единственного в деревне кафе, где, как это водится, справлялись и выпускные, и свадьбы, и юбилеи и даже иногда собирались поминки, был выключен свет и только большой шар, висевший над потолком, разбрасывал по полу круглые цветные пятна. К трем часам ночи Ника успела выпить три бокала шампанского, натереть новыми туфлями мозоль на большом пальце, станцевать, смеясь и спотыкаясь, один медленный танец с Лавриком, который тоже сегодня был чудо как хорош, и вернулась за стол в малый зал, где разговоры уже стали совсем вялыми, чтобы немного посидеть и прийти в себя.

Она еще никогда не чувствовала себя так... навеселе. Голова казалась ясной, но язык слегка заплетался, как и ноги, и собственный смех казался Нике каким-то чужим и слишком громким.

Девчонки за столом хихикали в бокалы с шампанским и пахли табаком — многие к одиннадцатому классу начали курить, хоть и отчаянно скрывались от родителей и учителей. Кое-кто уже даже целовался — к ним прибились мальчишки из параллельного класса, и с ними, как водится, было гораздо веселее, чем со своими, которых все знали, как облупленных. Никто не обращал на этих целующихся внимания. Все были уже хорошо пьяны.

Бурцев и Лапшин, два друга-лоботряса, успели притащить откуда-то коньяк и теперь наливали его в сок всем подряд, ухохатываясь над своей остроумной выдумкой и едва не падая от этого хохота лицами в девичьи декольте и салаты.

— Зиновьева! Айда с нами коньячка за здоровье! — Славка, не спрашиваясь, подал ей рюмку с коньяком, и Ника осушила ее залпом, вызвав дружные одобрительные крики, и даже не закашлялась, хотя жгло огнем.

— На брудершафт! — восхищенно заорал сзади них Бурцев, и Лапшин вдруг наклонился к ней, жарко дыша, схватил за плечи и ткнулся губами куда-то в щеку, когда Ника едва успела отвернуть от поцелуя лицо.

— Да ладно тебе, Зиновьева, мы никому не скажем! На брудершафт!

Но Ника уперлась ладонями Славке в грудь и отталкивала его изо всех сил.

— Отвали от нее!

Неизвестно откуда взявшийся Лаврик отшвырнул Лапшина от Ники, и тот сбил с ног Бурцева и упал на него сверху, снова вызвав всплеск гогота за столом.

— Да ты офонарел, Лаврушка! — моментально завелся тот, пытаясь выбраться из-под пыхтящего на нем толстого Лапшина. — Офонарел, я тебя спрашиваю, или чё?

— Пошли отсюда, — но Лаврик будто не слышал и будто был совсем трезвым, хотя произносил слова как-то слишком медленно и старательно, как будто учился говорить. — Ника. Давай, вставай.

«Как он может быть трезвым, если он качается вместе со стенами?» — подумала Ника и захихикала, выбираясь из-за стола.

— Ты только не говори Егору, — взмолилась она, когда они вышли из кафе и пошли через всю деревню к ее дому. Она очень надеялась, что от холодного воздуха хоть немножечко протрезвеет, но пока была вынуждена цепляться за Лаврика и подавлять приступы глупого смеха. — Я умру, если он узнает, что я столько выпила.

— Это ты не говори Егору, — сказал Лаврик, очень сосредоточенно переставляя ноги, которые и его тоже не совсем слушались. — Я же обещал ему, что буду присматривать за тобой, а сам с этой… Держись! — завопил он, когда Ника споткнулась снова и почти рухнула ему на руки, и вдруг захохотал, прижимая ее к себе, и она вместе с ним, сама не зная, отчего. — Нет, Никанор Палыч, мы с тобой сегодня просто отвратительно пьяны. Хорошенькое начало взрослой жизни, а?

— Да здравствует взрослая жизнь! — провозгласила Ника, воздев кверху кулак.

С неба в ответ на ее слова хлынул проливной дождь.

— Ника, бежим! — дернул ее за собой Лаврик. — Бежим!

Они добежали до летнего домика, стоящего у Лаврика во дворе, с хохотом заскочили туда, захлопнув дверь, не прекращая хохотать, стали вытирать с себя и друг с друга воду…

— Вот это был забег, — смеялся Лаврик, наблюдая за тем, как она отжимает мокрые волосы полотенцем, которое он ей дал, и одновременно включая электрокамин. — Вот это ты бегунья, Ника, ну ты даешь, я никогда не видел, чтобы девчонка так резво бегала на каблуках!

— Я настоящая мокрая курица! — возмущалась и одновременно смеялась вместе с ним Ника. — Лаврик, мы же тут замерзнем насмерть! У меня зубы стучат!

Но он уже накрывал ее плечи маминой кофтой и тащил к камину, от которого поднимался теплый воздух.

— Садись. — Ника послушно плюхнулась на диван, вытянула к камину руки. — Грейся.

— А ты? — тут же озаботилась она.

— И я. — Лаврик стащил с себя мокрую рубашку, натянул старую футболку поверх мокрого тела и, сев рядом с Никой, тоже вытянул руки к камину, как к костру. Ника доверчиво положила голову ему на плечо, и он машинально обнял ее и погладил по спине. — Сейчас немного обсохнем и я отведу тебя домой. Мамину кофту потом вернешь. В ней пойдешь.

— Лаврик, миленький, неужели мы скоро расстанемся? — сказала она, вдруг неожиданно чувствуя, что готова расплакаться от осознания того, что вот-вот потеряет своего лучшего друга, и подняла голову, чтобы поглядеть на него. — Мы ведь не потеряемся, правда? Я буду так скучать!

— Да с чего бы мы потерялись! Ведь не на другую же планету летим, найдемся! — сказал он возмущенно. — Никуда мы не денемся друг от друга, вот увидишь, Никанор Палыч, я тебе обещаю и клянусь!

Лаврик порывисто потянулся, чтобы поцеловать Нику в холодную от дождя щеку…

Ни она, ни он не поняли, как вышло, что вместо щеки под его губами оказались ее губы.