Предатель. Тебе будет больно

Жанна

— Не могу больше ждать, давай скорее… вот здесь, — слышу горячий, срывающийся шепот моего мужа.

Шуршание ткани. Приглушенное дыхание. И ее смех. Хрипловатый, самодовольный.

Мир сужается до этого звука. Сердце грохочет в груди, будто пытается пробиться сквозь ребра. 

Рывком, без предупреждения, я распахиваю дверь кабинки.

Смотрю на белоснежные кружевные чулки, безупречно ровные ноги, на струящееся по фигуре шелковое платье соперницы.

В лицо ей смотреть мне не надо. Кто она, я знаю и так.

Муж поворачивается. Недовольно кривится, как всегда, когда я делаю что-то невпопад.

— Я тебя предупреждал,  — цедит он, торопливо застегивая брюки. — Сделай пластику, или в браке нас будет трое.

Лина, моя лучшая подруга, не спеша поправляет платье, криво улыбается и слегка наклоняет голову.

— К желаниям мужа надо прислушиваться, дорогая, иначе сама видишь.

В ушах — звон. Руки дрожат. В горле ком, от которого больно дышать.

Комната качается. Я хватаюсь за косяк — то ли чтобы не упасть, то ли чтобы не вцепиться в лицо подлой твари. И не знаю, что больнее — предательство мужа или обман лучшей подруги.

— Сколько вы уже?.. — слова прилипают к горлу, будто комки пепла.

— Давно, — ухмыляется она. 

Пожимает плечами. Легко, как будто речь идет о чем-то невинном.

— Ты сама во всем виновата, — говорит она с едкой усмешкой. — Разве сложно было подтяжку сделать?

Что?

Еще неделю назад она убеждала меня, что пластика — это костыль для неуверенных в себе. А я и так хороша.

Теперь понятно, чего она добивалась. А Дима того гляди и рад, что я оказалась несговорчивой. 

Теперь у него есть оправдание своей похоти.

Виски сжимает. Во рту разливается горечь.

Муж делает шаг ко мне. Смотрит уверенно, чуть свысока. 

Словно ничего не произошло. Как будто мы поссорились из-за ерунды.

Раскрывает руки, будто собирается поймать меня в объятия.

Я отшатываюсь. 

— Не трогай меня, — говорю почти беззвучно. По сведенным к переносице бровям вижу, что он меня услышал.

Разворачиваюсь и, не чувствуя пола под ногами, выбегаю в коридор. 

Каблуки глухо стучат по мраморному полу. В панорамном окне город вспыхивает желтыми и белыми огнями. А в ресторане обычный вечер: звон посуды, смех, болтовня. У нас с Димой годовщина — двадцать лет со дня свадьбы.

Возвращаться к гостям я не собираюсь. Единственное, чего я хочу, — быть подальше от этого ресторана, от Лины, от мужа.

Я не жду лифт, ведь в нем есть зеркало — сейчас мне будет слишком больно увидеть свое отражение.

Бегу по лестнице. На третьем пролете меня выворачивает. Сжимаюсь в комок у стены, цепляюсь за перила.

В груди — осколки. И каждый царапает изнутри. Сжимаю волю в кулак и спешу прочь из здания. 

На улице ветер бьет по щекам, и я, наконец, не слышу прилипчивого запаха ее духов.

Свежий воздух должен прояснить мысли, но вместо этого на меня нападает веселье. 

Надо же, до какой степени я была слепа! 

Лина постоянно бывала у нас дома. Приходила то посидеть и посплетничать за кофе, то чтобы взять у меня одежду, в которой будет записывать очередной ролик для соцсетей.

Я поражалась той энергии, с которой Лина погружалась в свое дело, и думала, что она верит в то, чему учит других. Впрочем, она учила женщин правильным вещам: быть уверенной в себе, повышать свой авторитет и делать только то, что самой хочется.

«Ты не представляешь, как трудно быть популярной гуру, — вещала она мне однажды. — Надо все время быть в потоке, не терять мотивацию. И выглядеть я должна с иголочки. Нельзя, чтобы я была одета в одно и то же две записи подряд, люди такое не любят».

«Как ты справляешься?» — не удержалась я тогда от вопроса.

«Раньше брала одежду в магазинах по договоренности, а теперь мне так понравился твой стиль, что я решила налететь на твой гардероб. Если ты не против».

Перед глазами возникает картинка: Лина примеряет мое любимое бежевое платье из тонкого льна. Пока она кружится по комнате, густые рыжие волосы закрывают ей обзор и она налетает на вернувшегося с работы Диму.

Столкновение… Тихий вскрик Лины и спокойное, словно ничего не случилось, лицо Димы.

Чтобы удержаться на ногах, муж касается ее талии. Прижимает к себе. Они оба смеются. Беззаботно. С огоньком.

Я тоже смеюсь. 

Они уже тогда обманывали меня? Или именно в тот миг между ними проскочила искра?

И вообще, что в наших встречах было случайностью, а что злым умыслом Лины?

Ведь мои наряды… Они обычные. 

Теперь я не верю, что мои тряпки были нужны подруге для съемок. Скорее всего, надевая их, Лина приучала Диму к мысли, что она такая же, как я. 

Соблазняла его.

Мысль озаряет голову. И я не могу сдержать надрывный и нездоровый смех.

Женщина с коляской шарахается от меня в сторону.

Замедляет шаг и пропускает вперед пенсионерка.

Может, я и правда схожу с ума?

Добегаю до машины, ныряю внутрь. Ноздри опять царапает терпкий запах духов Лины. Он  повсюду. Как яд.

Позавчера я подбрасывала ее в торговый центр... Открываю окно, подставляю лицо свежему ветру. 

Когда я почти успокаиваюсь, в телефоне звякает уведомление. 

«Поговорим?» — читаю одно-единственное слово от Димы.

Не отвечаю. 

Хочу швырнуть телефон в урну, потому что плевать. Плевать на фотографии, на переписки, на «память». Все это — ложь.  

Но в телефоне чат с Анюткой, старшей дочерью, милые переписки с моей маленькой Соней и обмен стикерами и смешными картинками с мамой.

Скрепя сердце выключаю телефон и засовываю его в карман.

Завожу машину. 

Руки опять трясутся. Руль кажется не своим. Но надо ехать.

За Соней, пока мы в ресторане, приглядывает моя мама. Она настояла, чтобы остаться с внучкой, у которой немного поднялась температура. 

Машина трогается с места. Двор уплывает назад. Улицы мелькают, как в тумане. Вижу, но не осознаю. Слышу, но не понимаю.  

Смотрю на дорогу, а перед глазами стоит один и тот же кадр: ее ноги, его руки, их переплетенные тела в тесной кабинке мужского туалета.

Слезы текут сами собой. Смахиваю их тыльной стороной ладони.

Небо озаряет молния, дождь бьет по лобовому стеклу. Я жмурюсь. В глазах двоится от слез. 

Кошусь на себя в зеркало. В нем незнакомая женщина: размазанная тушь, перекошенное лицо. Я ли это?  

Останавливаюсь на обочине. Выключаю двигатель и просто сижу. 

Потом открываю дверь, выхожу и, не разбирая дороги, иду под теплым летним дождем.

Дима

Смотрю ей вслед. Тонкая талия, прямые плечи, шаг уверенный, будто не от мужа развернулась, а от наемного водителя.

Уходит? Ну и скатертью дорога.

Жанна всегда умела устраивать театральные сцены. Даже сейчас — будто занавес опускается под звуки финального аккорда. Только аплодировать некому.

Она думает, я сломлен? Как бы не так.

Пусть воображает, будто выбила у меня почву из-под ног. 

Так и быть, пусть уходит, глотая слезы гордости. Тем более что идти ей некуда, и она все равно вернется в мой дом. 

А я? Я не из тех, кто остается с пустыми руками.

Сейчас мне нужна только Лина.

Смелая. Свежая. Жадная до жизни. Такая, какой была Жанна — когда-то.

А с женой разберусь потом. 

Объясню, что сорок — это не просто возраст, а рубеж, после которого кожа теряет упругость, а в уголках глаз поселяются первые настоящие морщины. Фигура становится тяжелее, а в глазах появляется усталость.

Что она больше не та девчонка, ради которой когда-то я был готов на безумства.  

Пальцы сами тянутся к телефону, экран загорается в полумраке. Открываю мессенджер. Отправляю лаконичный вопрос.

Две синие галки. Прочитала.

Жду секунду, десять.

В ответ тишина.  

Губы Лины вдруг касаются моей шеи — влажные, обжигающие.  

— Ты заставил меня томиться, — шепчет она.  

Ее голос обволакивает, как медленная музыка в пустом кафе. От нее пахнет дорогим парфюмом, мятной жвачкой и… опасностью.

Я оборачиваюсь, и сердце спотыкается.

Она стоит передо мной, закусив губу, в полупрозрачном платье, которое струится по телу, как жидкий шелк. 

Касаюсь ткани — она скользит под пальцами, холодная и скользкая, как змеиная кожа.  

— Я знала, что тебе понравится, — мурлычет она, как кошка. 

И я вижу, что Лина готова вцепиться когтями в добычу.

Хмыкаю, делая вид, что держу ситуацию под контролем. Но внутри — пламя. Дикий, неудержимый огонь, и каждый ее жест — как плеск бензина.

— Я хорошая девочка? — Лина наклоняется ближе, пальцы скользят к пуговицам моей рубашки.

Криво ухмыляюсь, будто могу контролировать ситуацию. Но отступать уже поздно. Внутри меня пылает пожар, и она только подбрасывает в него дрова.

Вместо ответа сминаю ее губы в поцелуе. Она податлива, как воск, но в каждом движении — вызов. Мы падаем в кабинку, и на этот раз я запираю дверь на крючок.  

Теперь мы одни.

Мир сузился до ее дыхания и моей жажды.

Лина играет в хищницу, но настоящий хищник здесь я.  

Прижимаю ее к стене. Она выгибается навстречу. Ее движения отточены, будто она репетировала этот момент в своих самых жарких фантазиях.  

Или просто слишком хорошо знает мужчин.  

— Лина… — выдыхаю, будто должен ей что-то сказать.

— Тсс… — Ее палец замирает на моих губах. — Ты сам привел меня сюда.

Ее колдовские зеленые глаза подчиняют себе, в них тонет здравый смысл.

— Ты хотел, чтобы все закончилось именно так.

Мои пальцы скользят под шелк, находят горячую, дрожащую кожу. Она вздыхает. Ее губы приоткрыты, глаза затуманены.

— Выключи, — вдруг говорит она, кивая на телефон.  

— Что?

— Не хочу делить тебя ни с кем. Сейчас ты только мой.

И прежде, чем я успеваю ответить, она снова целует. Жадно, настойчиво.

Мир сгорает дотла.

И я позволяю ему гореть.

Через пятнадцать минут мы отстраняемся друг от друга. Я с усталостью, а Лина с явным торжеством. Оно сквозит в ее взгляде, виднеется в горделиво выпрямленной спине, с которой она покидает место нашего уединения. 

Голова гудит. Виски пульсируют — будто там поселился рой разъяренных ос. 

С губ еще никуда не делся ее вкус — сладковатый, с нотками дорогой помады. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, вспоминая, как дрожала ее кожа от моих прикосновений.  

Только отпустил — и уже хочу ее снова.

Вдохнуть ее запах, услышать этот смешок — низкий, чуть хрипловатый, когда она знает, что добилась своего.

Но сначала надо разобраться, как жена нашла нас.

Мозги проясняются, и я начинаю анализировать.

Мы были в мужском туалете. Об этом не знал никто. Гости нас не видели — они все только и делали, что пили и ели на халяву, празднуя нашу с Жанной годовщину.

Все, кроме меня.

И Лины.

Меня бросает в озноб. 

Лина… Только она могла привести Жанну сюда. 

Думаю о ней, ее рыжих волосах, чувственных губах…

Лина слишком много себе позволяет. Играет слишком уверенно, как будто все сойдет ей с рук.

Это уже не просто страсть.

Это ловушка.

Но черт возьми, я все равно хочу в нее попасть.

И пока я этого хочу, готов простить многое.

Дима

Краем глаза отмечаю, что Лина вернулась в зал к гостям. 

Ну а что, за банкет я заплатил, можно гулять хоть до утра. Ну и муж ее там один — вдруг заскучает и заподозрит неладное. 

Сам оставаться не хочу. После разминки с Линой меня тянет спать. И еще настроение портит предстоящий разговор с женой.

Прощаюсь с гостями и неспешно иду на стоянку.

Мышцы приятно ноют и меня клонит в сон. А на душе неспокойно. 

На автомате отмечаю, как Лина садится на пассажирское сиденье светлого внедорожника. Отстраненно, словно провела скучный вечер среди одногруппников, улыбается мужу. 

Надо же, а я думал, она останется до утра. Или это муж решил, что пора уезжать? 

Смотрю на сосредоточенного и чуть мрачного мужчину. Лина как-то говорила, что у него обычная профессия. Инженерная. 

Ему, наверное, завтра с утра на работу. Не могу сдержать злорадства. 

При этом, как бы я ни старался делать вид, что мне все равно, в груди неприятно зудит.

Это что? Ревность? 

Что за глупость. Не хватало ревновать любовницу к ее мужу. 

Но, вопреки здравому смыслу, не свожу взгляда с их машины, пока она не трогается с места.

Потом спешу к своему джипу и только у пустого парковочного места соображаю, что мы ведь с Жанной приехали вместе. И теперь она уехала одна на нашей общей машине. 

Эгоистка, даже не подумала, как я буду добираться домой. 

Ревность заглушается недовольством. 

Разговор с Жанной будет непростым, но откладывать его дальше невозможно.

Она сильно изменилась.

Еще полгода назад она смотрела на меня с восхищением — будто я был не просто мужем. А опорой и ориентиром.

Теперь в ее взгляде холод. Тонкий лед и колючее недоверие.

Она спорит со мной. 

Перебивает. 

Смотрит не снизу вверх, а прямо. Слишком прямо. 

Будто мы уже не «мы», а два чужих человека, втянутых в затяжную борьбу на выносливость.

Жена ли она мне сейчас? Или уже соперница? Конкурент в переговорах? 

Все сломалось внезапно.

А ведь я не просил невозможного.

Всего лишь аккуратно — мягко, как мог, — предложил заняться собой.

Подтянуть грудь. Убрать мешки под глазами. Освежить лицо. 

Вложиться в себя, как это делает Лина — ее подруга и почти ровесница. 

Разве это преступление — хотеть видеть рядом с собой красивую женщину?

Но Жанна не просто не приняла мою просьбу — она вспылила. И целую неделю ходила мимо, зажатая как пружина, с лицом, на котором не осталось ни капли тепла.

А я что, не имею права сказать ей правду? 

Ей скоро сорок. Она увядает, и мне становится неловко появляться с ней в обществе. 

На корпоративах, днях рождения, в ресторанах — повсюду сияют молодые, ухоженные, уверенные в себе женщины, будто только что сошедшие с обложки глянца.

А рядом со мной женщина, в глазах которой поселилась хроническая усталость. И она даже не пытается ее прикрыть.

Партнеры, коллеги и знакомые — они оценивают не только меня. Они смотрят на нее и делают выводы обо мне.

А ведь Жанна красотка и могла бы сиять, как Лина. Когда-то были они наравне, а теперь словно из разных миров.

У Лины смелый макияж, вызывающие платья, высоченные каблуки и уверенность в каждом движении.

Она полна жизни, желания и внутреннего огня. 

Потому что Лина делегирует все, что мешает ей заниматься собой. Дети, готовка, быт — все на других. Себя она бережет как высшую ценность. 

А Жанна? Варит супы, проверяет домашку у Анюты, ездит с ней по соревнованиям. С утра до ночи крутится в этой рутине и сгорает в быту, сама того не замечая.

Такси приходит быстро. У них все работает как положено — в отличие от нашей жизни.

Водитель молчит, и мне это только на руку. Двадцать минут дороги проходят в полной тишине.

Когда подъезжаем, я не спешу выходить. Просто сижу. Смотрю на дом. Как на крепость, в которую еще предстоит прорваться.

Наконец, поднимаюсь. Стою на пороге. Повторяю фразы, отрепетированные заранее, — четкие и логичные.

Но дверь открывается раньше, чем я успеваю нажать звонок.

— Один пришел? А Жанна где? — Анна Петровна поднимает на меня свои усталые выцветшие глаза. Я смотрю в них, и мурашки бегут по коже. 

Будто вижу Жанну лет через двадцать. Та же обреченность. Та же серость.

— Мы решили вернуться по отдельности, — бросаю, избегая взгляда. Но от Анны Петровны не скрыться.

— Опять поссорились? — ее голос звучит с укоризной.

И взгляд с прищуром. Как у следователя на допросе.

— Небольшое недопонимание, — отмахиваюсь и ухожу на кухню. — Разберемся.

Рассказывать ей нет смысла. 

Эта старая карга всегда на стороне своей дочери. 

Для нее Жанна — золото, а я, видимо, должен быть благодарен за шанс жить с ней. 

Теща недоверчиво качает головой и исчезает в глубине дома, а я остаюсь один. 

С раздражением и нетерпением. С желанием поскорее расставить все по местам.

Жду. Вечер переходит в ночь, на улице гаснут фонари. Начинает моросить. 

За окном слышится легкий шелест дождя, потом хлопок дверцы машины.

Я подбираюсь. Челюсти сжимаются. Взгляд обостряется, как у охотника.

Проходит целая минута, прежде чем дверь открывается. 

Как будто Жанна забыла, где замок и как повернуть ручку.

Мокрая. Растрепанная. Спутанные волосы прилипли к щекам. Платье, еще недавно праздничное, облепило тело, подчеркивая изгибы, которые она все чаще старается спрятать под мешковатой одеждой.

Косметика растеклась, взгляд потух, губы сжались в тонкую линию.

Она стоит на пороге — как проигравшая в битве, которую никто не заметил. 

В этот самый момент я понимаю: вот он, мой шанс. Все идеально совпало. 

Я у себя дома. В своей крепости. Она — с улицы, промокшая, разбитая и беззащитная.

Теперь вся власть в моих руках. 

Я заставлю ее вспомнить, кто в этом доме хозяин.

Жанна

Я вхожу в дом и мгновенно ежусь — не столько от холода, сколько от напряжения, подступающего к горлу.

Дима сидит в кресле в гостиной, как будто ничего не случилось. Руки расслабленно свисают с подлокотников, сам вальяжно откинулся на спинку.

Я переступаю порог, он поднимает на меня взгляд. 

На лице застывшая маска недовольства. 

Так он выглядит на совещаниях, когда срывает злость на подчиненных. А теперь все его внимание направлено на меня.

Он готов к бою.

Но и я тоже.

Я пришла сюда не умолять.

— Если ты думаешь, что я стану просить прощения, — сходу начинает он, как и привык, нападением, — то ты ошибаешься.

Хоть я и была готова к такому повороту — уж своего мужа за двадцать лет замужества я изучила слишком хорошо, — все равно его слова режут по живому.

Он небрежно закидывает ногу на ногу, будто перед ним не обманутая жена, а подчиненный. И, постукивая пальцами по подлокотнику, распаляется все сильнее. 

— И оправдываться я не собираюсь, — отбивая ритм популярной песни, сообщает он. — Даже не надейся.

Я молчу. Я не могу позволить себе слабость. Если сломаюсь — он победит.

— Если тебе не понравилось то, что ты увидела, — криво ухмыляется он, — это твоя проблема.

Хотела бы я сказать, что не верю своим ушам, но в этом весь Дима.

С моей лучшей подругой переспал он, а проблема эта моя. Его совесть не мучает. Хотя откуда у него совесть… 

— Можешь с психологом своим поговорить, — пристально смотрит он на меня и ехидно ухмыляется. — А лучше сходи к тренеру по самооценке.

Психолог… Тренер по самооценке.

Эта фраза звучит как плевок.

Дима знает мои больные места и бьет в них с хладнокровием снайпера.

— Ну ты и мерзавец, — цежу я сквозь зубы.

И чувствую, что дрожу. Но не от холода. От обиды, от унижения и от ощущения, что земля уходит из-под ног.

— Лина — отличный специалист, я постоянно смотрю ее видео. И, знаешь, хоть я мужчина, она мотивирует меня на свершения.

Он откидывается назад и потягивается, как будто обсуждает погоду.

— Понимаю, к ней ты не пойдешь… Выбери другого похожего. Но Лина… Она бесподобна. Она помогла мне принять твои заскоки и акцентуации. 

Лина…

Меня снова будто ударили в живот. Воздух выбило из груди.

Лина была моей подругой. Мы делились самым сокровенным. Я рыдала у нее на плече, когда не знала, как дальше жить.

А она… в это самое время… Она строила планы, как соблазнить моего мужа. Советовала ему с высоты своего авторитета, как быть со мной.

— Лина была моей подругой, — выдыхаю, почти неслышно. — Как ты мог?

Дима даже не вздрагивает.

— Дорогая, это мое дело и мое право любить ту женщину, которую хочу, — голос его становится ленивым и тягучим. — Лучше скажи, как ты узнала, где нас искать?

Говорит так, будто речь о каком-то нелепом недоразумении, а не о предательстве, которое вывернуло мою душу наизнанку, как старую одежду.

Господи.

Он правда сейчас это сказал?

Не «прости», не «я запутался», не «я идиот».

Ему просто любопытно, как я узнала.

Как будто я нашла его носки не на том месте.

Окна открыты, но в комнате становится душно. Не вдохнуть. И ком в горле поднимается выше.

Еще немного, и моя выдержка растворится в воздухе.

— Ты хоть понимаешь, что я чувствовала, когда вошла туда? — голос мой дрожит, а в глазах плывет. — Я… я не могла дышать. 

Он отводит глаза — первый и единственный раз. В этом молчании прячется его слабость. Но длится она недолго. Уже через секунду он снова скрещивает руки на груди, словно решает, какую оценку мне поставить.

— Не драматизируй. Все вышло само собой. И вообще, ты сама виновата. Все время занята — бытом, дочерью, работой…

Ну конечно… Само собой. Случайно.

Случайно обнял ее, случайно снял с нее платье. Случайно предал меня.

— И пластика, — он щурится и прожигает взглядом мою фигуру и лицо. — Я давно сказал тебе сделать ее. 

— Ты изменил мне с моей лучшей подругой, а теперь хочешь, чтобы я спокойно это приняла?! 

— Да, молча и с достоинством. Как и полагается поступать моей жене.

Я стискиваю ремешки сумки так сильно, что пальцы немеют, кожа под ними белеет. 

Сердце гремит в груди.

Поворачиваюсь и молча иду к спальне. Мне больше нечего здесь делать. 

— Куда ты?! — спохватывается он.

Я не оборачиваюсь.

— Тебя это больше не касается. Я подаю на развод.

Лина

Муж хмуро крутит руль, а я смотрю в зеркало и подмигиваю своему отражению. 

В целом я довольна, что отправила Жанне сообщение, когда мы с Димой пошли уединяться. Получилось весьма недурно, хотя я рассчитывала на другой результат.

Жаль, что не вышло скандала. Жанна повела себя как вялая амеба и нарушила мои планы.

Впрочем, и почему я вообще решила, что она проявит характер?

Когда мы с Димой только закрутили нашу маленькую сладкую интрижку, меня пару раз грызанула совесть. Так, слегка, как надоедливая мошка. Жужжит, мешает, но достаточно щелчка, чтобы от ее избавиться.  

Но потом оказалось, что подруга — доверчивая лохушка, и совесть моя совсем затихла. Такую глупо не обмануть.

Жанна мне верила. Рассказывала о своих тревогах, о ссорах с Димой. О его придирках и требованиях. И о том, как не хочет прогибаться под него.

Ну не дура ли? 

Мы с ней встречались днем и, пока пили кофе, я аккуратно выводила разговор на Диму. Подталкивала и разгоняла ее недовольство мужем. 

Забавно было ей манипулировать. Иногда даже слишком легко.

А потом, сочувственно кивая, смотреть ей в глаза и вспоминать о том, как его руки крепко держали меня за талию. Как горячо и жадно он меня целовал.

Жить одновременно две жизни оказалось волнительно и красиво. 

Днем — чуткая подруга, всегда готовая подставить плечо, а вечером — любовница, рассыпающаяся в стонах от слов, которых Жанна не слышала уже много лет.

Конечно, от меня Жануля такого не ждала.

А зря.

Мне всегда нравилось наблюдать, как рушатся иллюзии. Особенно чужие.

В конце концов, это не я выбрала миссию быть доброй и честной женой. 

Я выбрала быть настоящей. А настоящая женщина знает, чего она хочет.

И если подруге не удалось удержать мужа — кто же в этом виноват, кроме нее самой?

Наверное, мы бы с Димой и дальше встречались тайком. Каждый из нас получал бы, что хотел. 

Но две вещи заставили меня свернуть с колеи: самонадеянность Жанны и мой муж.

Все время Жанна была так уверена, что Дима ей верен, что я не удержалась и почти с внутренним ликованием написала то дурацкое сообщение.

Мне захотелось шоу.

А еще захотелось, чтобы наша с Димой любовь стала чем-то большим, чем просто интрижка.

Чтобы о нас узнали все знакомые и друзья. 

Чтобы Жанна — бедная, растрепанная, с выпученными глазами — закатила скандал. На людях. С криками и рыданиями, с нелепыми обвинениями.

А Дима смотрел бы на ее выходку почти с брезгливостью. И может, каплей жалости.

И подал бы на развод.

А я? Я бы скромно вздохнула.

И позволила бы ему — так уж и быть — уговорить меня развестись с мужем.

А сделать это я давно уже готова.

Хотя Саша, мой муж, — он ведь хороший.

Отвожу взгляд от зеркала. Смотрю, как ловко ведет он машину, как смотрит по сторонам. Его мускулистые руки, твердость в голосе и обалденный мужской запах десять лет назад распаляли меня не на шутку. 

Только оказалось, что это была демо-версия. 

Когда мы поженились, выяснилось, что Саша хочет лишь одного — детей и домашний уют. И что он ни разу не брутальный альфа-самец.

С тихим семьянином мне быстро стало скучно.

Муж подруливает к дому. Я выхожу и жду, когда он загонит машину в гараж, и мы идем домой.

Все тело приятно ноет. Я словно еще чувствую на своей коже запах Димы, он кружит голову, заставляет пол покачиваться под ногами.

— Ты какая-то возбужденная, — внимательно смотрит на меня Саша. —  С тобой все хорошо?

«Ты даже не представляешь, насколько со мной все хорошо», — смеюсь про себя. 

Еще один наивный, под стать Жанне. 

— Устала и выпила слишком много кофе, — дергаю я плечом и надеюсь, что мой голос прозвучал буднично.

Смотрю на мужа. Оцениваю.

Внешне он вполне неплох. Высокий, спортивный, прическа не как у лузера. Глаза серые, глубокие, кажется, что в них можно утонуть. Черты лица как с обложки. 

Даже на фото в паспорте он красавчик.

И характер у него хороший.

Вернее, удобный.

Он все время хочет, чтобы мне было комфортно. 

Подстраивается, угадывает, заглядывает в рот. 

Дарит подарочки, организует спонтанные поездки. 

С детьми сидит, если надо. И не бухтит. Не разбрасывает носки.  

Золотой, да?

Вот только он меня не заводит. От взгляда на него внизу живота не теплеет, не закручивается ком желания.

Возбуждаюсь я от тех, кто берет. И не спрашивает, нравится ли мне это. Кто приказывает, кто может обидеть и не извиниться.

Мужик должен быть острым, как нож, а не напоминать плед из сетевого массмаркета.

Прохожу мимо мужа и думаю, как быстро он узнает о моей измене. И как мне реагировать. 

Заставить его просить прощения за скуку в нашем браке или просто уйти?

Появление Жанны в мужском туалете должно было стать кульминацией. Скандал, слезы, пощечины, яркая драма. 

Но она словно воды в рот набрала. Скорчила гримасу, покачнулась на каблуках, промямлила что-то невнятное и скрылась в коридоре.

Разве так реагируют на измену и предательство?

А Дима…

Дима только усмехнулся, будто увидел бродячую собаку на пороге ресторана. И больше ничего не сказал.

Мы, конечно, все доделали. Я не привыкла уходить, не забрав свое.

И даже повторили, почти со злостью.

— Сильно устала? — спрашивает Саша мягко.

И от одного только тембра его голоса у меня внутри все сжимается. Как от скрипа пенопласта по стеклу.

— Давай я сделаю тебе массаж.

Он садится на пол перед диваном и мнет мои стопы, будто может намассировать себе уважение.

А мне просто тошно от его услужливости.

Ничего не подозревая, муж разминает мне ногу, а я представляю, как Дима зажимал меня в кабинке. Вспоминаю его руки — горячие, сильные, требовательные.

А этот… уткнулся в мои пальчики с таким усердием, как если бы пытался разгладить свою жизнь.

Я смотрю на него сверху вниз. Он улыбается. У него добрые глаза. 

Такие добрые, что хочется выцарапать.

И чем больше муж старается, тем отчетливей понимаю: я застряла в этих отношениях, в этой скучной квартире. 

Усмехаюсь. 

Жанна говорила, что у меня уютное жилье, понимающий муж и отличные дети.

Пусть так. 

Только мне нужно не это. 

Мне нужен Дима и никто другой.

Дима… он не ждет отмашки, что ему делать. Он знает, чего хочет, и берет это не спрашивая.

Смотрю на сумерки за окном и ежусь.

Кто знает, чем закончится этот день. Может, дурочка Жанна простит его и они заживут как прежде.

От такой перспективы сердце захлебывается кровью. Во рту становится сухо.

— Ах, — вскрикиваю от неожиданно пробравшей боли.

— Прости, Лина, — бормочет муж.

Смотрю на него с презрением и обещаю себе, что если потребуется, то я заставлю Диму вернуться ко мне. 

Потому что мы с ним очень похожи: оба жесткие, требовательные и знаем, чего хотим от жизни.

Жанна

— Дочка, ты уверена в своем решении? — мама внимательно смотрит мне в глаза. 

В ее взгляде — тревога, неуверенность и, как всегда, немая просьба: «Не скрывай ничего от меня».

— Уверена, — отвечаю твердо, сжимая зубы.

А внутри… внутри хочется свернуться калачиком рядом с ней. Как в детстве, положить голову на колени и расплакаться навзрыд, как тогда, когда разбила коленку и мир казался несправедливым, но не безнадежным — потому что мама рядом. 

Тогда я верила, что она может все — залечить, развеять беду одним прикосновением.

Но теперь… я знаю, как дорого ей стоит каждое мое несчастье. 

И знаю, что не имею права нагружать ее тем, что она не сможет изменить. 

То, что я увидела в том проклятом туалете… об этом никто не должен знать. Это только моя беда. 

— Соня уснула, — мама кивает в сторону детской кроватки. — Сегодня она весь вечер капризничала, и щечки у нее все еще очень румяные. Как бы всерьез не заболела.

Я подхожу к кроватке и наклоняюсь.

Соня спит, свернувшись клубочком. Ее лицо раскраснелось, ресницы дрожат, лобик чуть влажный.

Маленькая моя… Боже, какая же ты у меня хрупкая и беззащитная. 

Я провожу рукой по ее волосам, осторожно. Дыхание сбивается. Все внутри ноет — от нежности, от страха, от злости на себя и на Диму.

Глаза наполняются слезами.

Но я держусь, не плачу.

Мама наблюдает за мной молча. Я чувствую на себе ее участливый взгляд. 

— Может, завтра вызвать врача? — предлагает она.

— Посмотрим утром, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. 

Отхожу от детской кроватки, рассеянно смотрю по сторонам. Останавливаю взгляд на кровати. Хорошо, что я настояла поставить ее здесь. 

В спальню к Диме на эту ночь я не вернусь. Переночую в детской.

— Мам… можно мы с Соней и Анюткой переедем к тебе?

— Конечно, переезжайте, — кивает она. —  Оставайтесь, на сколько потребуется.

В ее голосе — нежность и боль. Та самая, глубокая, невыговариваемая, которую только матери чувствуют, когда происходит что-то неладное.

Я укрываю Соню теплым пледом, целую в горячий лобик. А потом иду в ванную, которая расположена в глубине дома. 

Прикрываю за собой дверь, опускаюсь на пол, прижимаюсь спиной к холодной плитке.

И позволяю себе три минуты слабости. 

Накопившиеся слезы беззвучно, без истерики льются из глаз.

Просто слезы — тяжелые, соленые, полные обиды.

А потом я поднимаюсь, ополаскиваю лицо и смотрю в зеркало.

Глаза опухшие, губы дрожат. Но во взгляде сталь.

Я справлюсь.

Потому что выбора нет.

После небольшой «медитации» выхожу из ванной и прямо на моем пути возникает он. 

Дима. 

Мой все еще законный  муж. 

Выглядит он тоже неважно: лицо припухшее, глаза налиты кровью и злобой. 

Он встает прямо у дверного проема и блокирует путь в детскую.

Губы его подергиваются, то ли от раздражения, то ли от страха потерять контроль. 

Впрочем, его личный фетиш — все контролировать — уже потерпел крушение. 

— Уйти, значит, решила? — голос хриплый и глухой. Я физически, кожей чувствую, как в нем уже  тикает бомба.

Я молчу. 

Просто стою и смотрю ему в глаза. 

Руки дрожат, но прячу их за спину. Он этого не увидит. Я не дам ему эту власть — наслаждаться моей слабостью.

— Думаешь, справишься без меня? — прищуривает он глаза и приближается ко мне. 

От него пахнет потом и перегаром. А еще пахнет поражением, в котором он обвинит только меня.

Но я все равно молчу.

Он зло усмехается. 

— А если я вышвырну тебя на улицу без гроша в кармане, с одним чемоданом? Хочешь проверить, каково это — оказаться без мужчины? Без защиты?

Он ждет, что я испугаюсь и отступлю. Как это было раньше. 

Но сегодняшний вечер убил меня прежнюю. Потом, гуляя под дождем наедине со своими мыслями, я, как феникс, возродилась из пепла. И больше не намерена терпеть ложь и предательство.

— Тогда тебе придется объяснять полиции, почему твоя жена с пятилетним ребенком оказалась посреди ночи на улице, — говорю тихо, чтобы не услышала мама. 

Мой голос звучит так уверенно и четко, что я не узнаю сама себя.

Он моргает. Не ожидал. Он всегда считал, что я хрупкая и нерешительная.

— А если я подам жалобу в опеку? — выплевывает он угрозу. — Думаешь, тебе отдадут ребенка? Ты же нищая!

— А ты — мерзавец и лжец, — парирую все так же тихо. — Тебе бы подумать, как удержаться на плаву, а не как потопить меня.

Он раскатисто хохочет. 

Пока я морщусь от удушающих винных паров, муж резко разворачивается и уходит вглубь дома. Слышно, как с грохотом хлопает дверца шкафа, как падает на пол что-то стеклянное. 

Плевать. Это больше не мой дом.

Под грохот падающей на пол мебели, я стою в коридоре. Меня трясет одновременно от страха и от неведомого чувства свободы. 

Утром мы уйдем в новую жизнь, свободную от лжи и предательства. 

А пока Соня спит в детской, мама тихо всхлипывая, перебирает ее вещи и складывает в чемодан.

Лина

Утро наступает внезапно.

Кажется, что только сомкнула веки и погрузилась в сон, как резкий солнечный свет вырывает меня обратно в реальность.

Я морщусь, отворачиваюсь, натягиваю одеяло до подбородка, но понимаю, что уснуть больше не получится.

Голова раскалывается, в висках гудит.

Первая мысль — про Диму. Вдруг он мне написал?

Резко подхватываюсь и тянусь к телефону. Экран оживает.

Пусто.

Ни строчки. 

Ни «как ты».

Ни «давай встретимся».

Ни намека, что он вообще помнит о моем существовании. 

Ледяная и равнодушная тишина.

Зато фанатки не дремлют. Ленты в соцсетях пестрят сообщениями, сердечками и восторженными комментариями. 

Кто-то плачет под моим вчерашним видео, которое я записывала до выхода в ресторан. Кто-то благодарит за спасенный брак. Кто-то умоляет о совете. 

Для них я икона, маяк и путеводная звезда.

А я лежу в помятом постельном белье с ощущением, что меня вывернули наизнанку. Что-то внутри скребется и просит совсем немного — сообщения от Димы. 

Но сегодня меня любят только фанатки.

Ничего. Сейчас соберусь, запишу новый ролик, верну себе кураж. Тогда все встанет на свои места. И Дима напишет как миленький.

Выбираюсь из постели. Подхожу к зеркалу. Замираю. Незнакомка с тенями под глазами и всклокоченными волосами смотрит на меня с тоской. 

Но это не я. Не та Лина, которую все любят. 

Злюсь и мотаю головой, беру расческу. Несколько взмахов, и хаос на голове превращается в волнистые пряди, которые спадают с плеч. 

Теперь макияж.

Кисточка с тушью дрожит в руке, но я провожу ей по ресницам. Немного румян оживляют щеки. Опять смотрю на отражение и удовлетворенно киваю: теперь я похожа на человека.

Конечно, это грим, но без него мне нельзя. 

Лина не плачет. Лина не бывает усталой. 

Лина ведет за собой.

Возвращаюсь в постель. Накидываю на плечи плед. Белый, пушистый, он освежает кадр. И свет из окна идет такой мягкий, как будто сама Вселенная на моей стороне.

Беру телефон, включаю фронтальную камеру. И в тот миг, когда экран вспыхивает, мое лицо преображается.

Вот она, Лина. Безупречная. Уверенная. Красивая. 

Твердым и в то же время проникновенным голосом я обращаюсь к своей аудитории.

— Ты устала чувствовать, что жизнь проходит мимо? Что мужчина твоей мечты смотрит сквозь тебя? Что зеркало стало врагом, а весы — палачом?

Делаю многозначительную паузу.

— Поверь, ты не одна. Я рядом. И я научу тебя любить себя.

В этот момент на экране телефона мелькает всплывающее уведомление. Сердце вздрагивает, и я запинаюсь.

Дима?

Нет. Новая подписчица.

Я моргаю, быстро смахиваю разочарование.

Запись продолжается.

— Ты, как и я когда-то, устала быть «хорошей девочкой»? Приходи на мой тренинг. Я научу тебя никому ничего не доказывать. Без стеснения и тревоги ты будешь поступать только так, как ты хочешь.

Замолкаю. Тянусь к телефону и останавливаю запись. Камера гаснет.

Ну вот и все. Готово.

Я замираю, прислушиваясь к себе.

Внутри звенящая пустота.

Но зато ролик получился хороший. Сильный и уверенный.

И вдруг я понимаю, что, пока я показываю другим женщинам, как научиться жить без мужчин, сама жду его одного.

Того, кто после всего случившегося не считает нужным написать пару слов.

И это… больно.

Так, это никуда не годится.

Надо записать еще одно видео. Оно поднимет мне настроение. 

Я снова включаю запись. И опять вижу другую Лину. Боевую, решительную, уверенную в себе.  

— …а теперь давай честно. Ты боишься, что, если ты не будешь удобной, никто тебя не полюбит? 

Пристально смотрю в камеру. Гипнотизирую ее. У зрителей этот прием должен создать ощущение, что я смотрю прямо им в душу.

— А если я тебе скажу, что любят не за удобство? Любят за харизму, за наглость, за уверенность в себе?

Внезапно хлопает дверь, и я вздрагиваю. Мышцы напрягаются, сердце подскакивает к горлу. И я спешу закончить речь.

— Ты — главный человек в своей жизни. И я научу тебя жить так, чтобы мужчины бегали за тобой, а не наоборот.

— Лина, мы уходим, — в мою запись резко врывается голос мужа. Как всегда, ровный и с тем  отголоском заботы, который оставляет во мне досаду.

На долю я секунды замираю, потом улыбаюсь в камеру, будто идет все по плану.

— Пока, мама! — на пороге появляется Даша. 

Щеки румяные, маленький розовый рюкзачок сдвинут на одно плечо, волосы в беспорядке — как обычно, когда торопится. 

Она машет рукой с той щенячьей детской радостью, от которой у меня сводит скулы. Жду не дождусь, когда она подрастет и в ней проступит подростковая отстраненность.

Выдавливаю улыбку. Понимаю, что она получается натянутой и деревянной.

— Пока, зайка, — слышу холодность с своем голосе.

Даша этого не замечает, она мчится ко мне в кадр. Обхватывает ручонками за шею и, размазывая макияж, целует в щеку. Потом разворачивается и спешит к выходу. 

Опять хлопает дверь, я вздрагиваю, телефон выскальзывает из рук и мягко шлепается в подушки. 

Экран гаснет. Запись прервана.

В ярости я шиплю ругательства.

Такая хорошая была запись… почти без фальши. 

И все коту под хвост. 

Я откидываюсь на спинку кровати, позволяю себе упасть. Плед сползает, плечи зябнут, но мне все равно. Сил больше нет. Ни улыбаться. Ни вдохновлять. Ни делать вид, что я сияющая и несокрушимая.

И все — из-за него.

Из-за Димы.

Раньше он был первым, кто присылал мне сердечко под постом. Не успею выложить — и сразу от него комментарий: «Ты — огонь».

Или: «Моя королева».

Или: «Откуда ты взялась на этой планете?»

А в сообщениях в личке — вожделение. Он жаждал меня. Смотрел каждый ролик. Не мог дождаться встречи. Писал, как скучает. Как считает часы. Как я его вдохновляю.

Сегодня он молчит, а я сижу, как дура, с румянами на щеках, будто пришла на свидание. И записываю ролики, которых жаждут тысячи женщин. А сама жду его.  

Раньше мне казалось, что это он влюблен в мое сияние. Что он гордится мной. Что я для него — солнце.

Теперь я начинаю бояться, что он просто грелся в моей  славе. И если я перестану сиять, то он сразу уйдет. 

Смешно, правда?

Лина, коуч по любви к себе, сидит на кровати и страдает оттого, что не получила смайл и сообщение от мужчины.

От того самого, кто клялся, что не отпустит.

Я наклоняюсь, поднимаю телефон. На экране — мое лицо, застывшее на последнем кадре видео. Улыбка светлая, глаза добрые.

Фанатки думают, что это искренне, но я-то знаю, что это фальшь.

Впрочем, главное, что мне верят. И я сделаю так, чтобы Дима мне тоже поверил.

Жанна

Утро не спрашивает, готова ли я вступить в новый день. Оно просто прорывается сквозь шторы, прожигает кожу солнечными лучами и заставляет открыть глаза.

Если ночью, в густом спасительном полумраке, решение развестись казалось правильным и сильным шагом, то теперь оно висит надо мной как дамоклов меч.

Справлюсь ли я?

Без поддержки, без иллюзий, без «мы».

Только я и мои девочки.

А Анютка?

Как она отреагирует?

Четырнадцать — возраст на грани. Ее мир легко разрушить и оставить травмы, которые она будет помнить годами.

Она не Соня, которую можно отвлечь, усыпить нежностью, игрушками и объятиями на ночь.

Анюте важна уверенность в завтрашнем дне. Важет дом, в котором есть своя комната, зеркало в полный рост и полка с кубками. Дом, из которого удобно ездить на танцы. 

Я вспоминаю о том,  как много и с каким упорством она тренируется. Не пропускает ни одного занятия, ни одного выезда на соревнования. При этом успевает учиться в гимназии и в музыкальной школе.  

И вот теперь я — ее мать, та, что должна быть опорой, защитой, твердой скалой, — сама рушу ее мир. Тот мир, в котором она чувствовала себя особенной. Где были музыка, аплодисменты и высшие баллы от жюри. 

Но я не могу продолжать жить по-прежнему, делая вид, что все в порядке. Это будет предательство самой себя.

Встаю, иду в ванную. Ополаскиваю лицо водой и пытаюсь не думать, что больнее: предать себя или разрушить мечты Анюты.

Но танцы стоят как крыло самолета. Репетиции, костюмы, поездки, конкурсы — это целая маленькая вселенная, которая держится только на одном человеке. На Диме.

И я знаю, каким будет его ответ, если я скажу: «Помоги, пожалуйста, еще один год…».

Он выдохнет раздраженно, чуть закатит глаза и ядовито прошипит:

— Ты хотела свободы? Вот и живи теперь в своей свободе. А Аня, если так хочет танцевать, пусть идет работать. В четырнадцать уже можно.

И не даст и копейки. Дима не из тех, кто помогает, когда теряет власть.

Когда все рухнет, какими глазами посмотрит на меня Анюта?

С разочарованием?

С презрением?

Сердце болезненно сжимается, и я обхватываю себя руками, будто пытаюсь собрать себя обратно по кусочкам.

Из зеркала на меня смотрит усталая и разбитая женщина со спутанными светлыми волосами и мешками под глазами.

Хорошо, что Анютка сейчас не дома. Она в Воронеже. Там большой концерт, соревнования, целая программа.

С ней поехали бабушка и дедушка, родители Димы. Они всегда были рядом, поддерживали, гордились ею.

И сейчас я особенно благодарна им за то, что они рядом рядом с ней и Анютка не видит всего, что происходит здесь.

Не слышит, как трещит по швам наш дом.

Их я тоже не хочу ранить.

С первого дня нашего знакомства свекры любили меня по-настоящему, как дочь. 

Тамара Павловна и Виктор Сергеевич стали мне вторыми родителями. А я заменила им дочь, о которой они всю жизнь мечтали.

Их любовь согревала меня все двадцать лет нашей жизни. Они любят меня не за заслуги, не за роль матери их внучки, а просто так. По-человечески.

Чувствую себя так, будто это не Дима, а я предаю этих добрых и милых стариков. 

Развод — слово, которое они даже не произносили вслух. Разрыв семьи, которую они оберегали, как могли.

Я вижу, как они старались: поддерживали Диму, помогали с Анюткой и Соней, старались склеить все, что уже начало трещать.

А теперь выглядит так, как будто вся их доброта и забота не сработали.

Как будто я предала их доверие.

И от этого больно вдвойне.

Звякает уведомление мессенджера. Резкий звук ударяет по ушам. 

Я вздрагиваю — как от внезапного окрика. Сердце пропускает удар.

Трясущимися пальцами разблокирую экран, открываю чат с дочкой.

Загрузка. Кружится иконка. Пальцы дрожат, будто от холода, но это не холод — это страх, что Дима уже все рассказал ей. 

Страх перед тем, как она отреагирует. 

Но дочка присылает только стикер «Доброе утро» и запись вчерашнего выступления.

Жму на загрузку, и вот на экране она. Моя Анюта.

Вся в движении, в музыке, в полете.

Легкая, невесомая, сильная.

Танцует, как будто вся боль мира проходит сквозь нее и преображается в грацию.

Смотрю, и слезы подступают к глазам.

Как я могу разрушить этот мир?..

Но еще страшнее — оставить все как есть.

Я нажимаю «повтор» — и снова смотрю, как дочка сияет на сцене.

А внутри себя — шепчу извинения, которых она пока не слышит.

Но однажды, когда она вырастет, она поймет. 

И, надеюсь, простит.

Выключаю телефон, встаю с постели и тихо, на носочках, иду кроватке Сони. 

Касаюсь лба дочки. Он уже не такой горячий, как вчера. Влажный, но не обжигающий. Значит, с врачом можно повременить. 

Смотрю на нее — она свернулась калачиком, поджав ладони под щеку. В этом ее беспомощном, детском сне есть что-то такое, что щемит сердце. 

Как же сказать ей, что теперь мы больше не будем жить вместе с папой? 

Что наш дом — больше не дом?

В горле встает ком, но я его сглатываю. Плакать буду потом, а сейчас пришла пора действовать.

Прохожу на кухню. Мама уже проснулась. Как потерянная, смотрит в окно, будто ждет чуда. Рядом с ней пустая чашка. Услышав мои шаги, поворачивает голову и кивает:

— Собираемся?

— Да.

Слово короткое, но внутри — как будто разбилась целая вселенная.

Мы идем в спальню. Мама берет чемодан, я начинаю вытаскивать из шкафа одежду. 

Каждая вещь — как фрагмент прошлой жизни. Вот этот свитер Дима подарил мне на наш первый Новый год. Вот это желтое платье, в котором я ходила на родительское собрание в садик. А в этом платье я собиралась через месяц ехать с Димой на море.

Руки дрожат, но я продолжаю перебирать вещи.

Мама подает мне рубашку, взгляды наши встречаются. В ее глазах — тревога и едва заметное неодобрение.

Быстро отвожу глаза. Иначе расплачусь  А плакать мне нельзя.

— Ты уверена? — спрашивает она. — Может, не надо рубить сгоряча? Поговори с ним.

Я качаю головой.

— Поздно говорить. Вчера мне Дима все сказал.

Мама сжимает губы. Не спорит. И слава Богу.

Собираем чемоданы дальше. На полу — разбросанные детские игрушки. Книжки с загнутыми уголками. Кукла с оторванной ножкой. 

Из спальни доносится тихий вскрик. Соня.

Я бегу к ней, забыв про все на свете. Обнимаю. Дочка смотрит на меня сонными глазами и шепчет:

— Мам, а папа уже ушел? Он обещал мне рассказать сказку про котика Степу.

Я замираю.

Что ответить? Как объяснить?

— Папа очень занят, — шепчу. — Сказку про котика Степу расскажу тебе я. Обещаю.

Дочка сонно улыбается и опять засыпает.

Дима

Всю ночь я проспал как убитый.  

Так спит либо невиновный, либо тот, кто уже давно перестал вздрагивать от собственных мыслей. Тело — тяжелое, расслабленное, будто после драки. Голова — пустая, выжженная, как после бурной ночи в кабаке.

Но едва рассвет начал ползти по подоконнику, в доме уже зашаркали шаги.  

Теща.  

Ее тяжелая поступь — как скребущий по стеклу гвоздь. 

Я лежу с закрытыми глазами и четко слышу каждое движение: вот она вползает на кухню, вот хрюкает кофеваркой, вот задевает дверцей шкаф — специально громче, чтобы я проснулся. Потом скрип мусорного ведра — противный, как ее голос.  

Я встаю. Спускаюсь.  

Мы сталкиваемся взглядами.  

Она смотрит на меня так, будто я не человек, а что-то, что она только что соскребла с подошвы.  

— Доброе утро, — цедит сквозь зубы, будто слова — это осколки, которые режут ей рот изнутри.  

Я, конечно, улыбаюсь. Вежливо. На всякий случай. Но внутри все клокочет.

Она играет в святошу, но на деле — старая карга, которая разбаловала свою доченьку. 

Жанна могла хоть на голове стоять — мама все равно хлопала бы в ладоши. 

А теперь — результат налицо. Жанна возомнила себя не меньше чем принцессой.

Не понравилось ей, видите ли, то, что я сказал вчера. Жаль, ведь это была чистая правда.

А Лина?

Кто она, черт возьми, такая, чтобы лезть в мою жизнь, как будто у нее есть на это малейшее право?

Хищная, самодовольная, она всегда входила в комнату так, будто это сцена и каждый обязан развернуться к ней лицом. 

Улыбка у нее чуть перекошенная, слишком белые зубы. 

Она из тех, кто не просит, а требует. Если не отдают, то отбирает. 

А теперь еще и за моей спиной пишет Жанне. Жанне! Моей жене.

Кто ее просил?

Кто тянул ее за ухоженные коготки лезть в мою семейную жизнь?

Какую цель она преследует? 

Хочет героически спасти меня, как спасают котенка с дерева? Или ей надоело быть просто «другой женщиной» и она решила выйти из тени? 

Под свет софитов. Под фанфары и лайки.

Наверное, она уже сочинила слезливый пост о том, как непросто любить того, кто несвободен. Как долго она терпела. Как верила. Как боролась за счастье вопреки всему. И как в итоге помогла нам. 

Да, нам с Жанной, видите ли.

Эта змея умеет выставлять яд как благодеяние.

А может, все проще.

Может, она и правда думает, что я — приз. Что я, только вытерев ноги о брак, брошу новый поводок ей под ноги — мол, держи, командуй, я весь «твой».

Лживая вертихвостка.

Я для нее не человек. Я — кейс, история успеха.

«Смотрите, девочки, он ушел от жены, потому что я визуализировала. Я так захотела — и получила».

Тренерша по исполнению желаний, чтоб ее... Лже-гуру, торгующая сладкой ложью и фотошопными цитатами.

Но я больше не позволю никому решать за меня. 

Ни Лине, ни Жанне, ни любой другой пигалице на каблуках.

Пусть Лина подавится своими желаниями.

А Жанна…

Если уж она такая правильная, пусть на своей шкуре испытает, каково это — потерять голову.

Для этого мне надо лишь правильно нажать на нужные кнопки. И она соскользнет с мнимого пьедестала.

Я знаю, как это провернуть, и займусь этим сегодня же, после завтрака.

Пусть она хоть раз окажется на моем месте — в растерянности, в сомнениях, с пожирающим изнутри желанием.

От этой мысли во мне просыпается азарт.

Словно внутри включили свет.

Настроение стремительно идет вверх. Губы сами растягиваются в хищной ухмылке.

В голове уже крутится и обретает очертания коварный план. 

Скоро Жанна узнает, что значит быть на краю.

Открываю холодильник.

Пусто. Ну конечно. Тут все теперь по-другому: никто не думает, что я хочу на завтрак. Теперь я тут как будто бы никто. 

Ничего, недолго осталось жене ломать эту комедию!

Отрезаю кусок ветчины, кидаю его на хлеб. Включаю кофемашину, и по кухне плывет терпкий запах.

Конечно, если бы не Лина, все было бы иначе. 

Я бы просто поговорил с Жанной — по-взрослому, без истерик. И все бы встало на свои места. 

И мне не пришлось бы делать то, что я задумал.

Впрочем, у нее есть время передумать и не пороть горячку. 

Оставляю посуду на столе и, стараясь не прислушиваться к шуму наверху, спешу в офис.

Лина

Каждые пять минут проверяю телефон, но экран его пуст. 

Ни уведомлений, ни банального смайлика. 

Как будто это не Дима вчера дышал мне в шею и шептал, как он скучал. Как будто это не я выгибалась в его руках, забыв о всяком самоуважении.

«Ну и ладно!» — рычу про себя в сердцах.  

Нет так нет.

Я не из тех, кто плачет в подушку. 

Отбрасываю белый пушистый плед. Медленно встаю, как актриса после затянувшейся репетиции.

У зеркала поправляю волосы, отвешиваю себе лукавую полуулыбку. Ну все, спектакль продолжается. Я веселая, задорная, вся из себя понимающая и блистательная.

Включаю камеру.

Первые секунды в голове пустота. 

Потом вспоминаю: я же гуру. 

Для них, бедных и заблудших, я — путеводная звезда к своим желаниям. 

Я голос их внутренней ведьмы, шепчущий: «Ты достойна большего».

— Девочки, — начинаю медовым, но твердым голосом. — Сегодня я расскажу вам, почему не стоит ждать, когда мужчина вам напишет. 

Небрежным жестом поправляю прядь упавшую на лоб.

— Помните, вы — центр Вселенной. Так пусть Вселенная вращается вокруг вас, а не наоборот.

Замолкаю. Камера ловит мой прищур и легкую усмешку. 

Все под контролем. 

— Если мужчина хочет — он найдет способ написать вам. А если нет… ну, значит, вы освободили место для чего-то большего. Или для кого-то другого. 

Мысли возвращаются к Диме. Я не собираюсь забывать о нем. А то, что я говорю, — это сладкая чушь, которую я лью в уши моих доверчивых фанаток.

— Как только вы забудете того, кому вы неинтересны, у вас появится уйма времени. Вы перестанете думать почему он молчит. Исчезнут все эти «а вдруг он занят» или «может, не увидел». Да все он увидел. И все понял. Просто вы для него не приоритет.

Делаю паузу. После тишины следующая реплика прозвучит, как откровение.

— Вы заслуживаете того, чтобы находиться на первом месте, а не быть запасным планом.

Смотрю на свое отражение в экране.

Ах ты, хитрюга!

Говоришь с экрана то, во что не веришь сама. Учишь не ждать, а сама чуть ли не бьешь телефон о стену из-за того, что Дима оставил без ответа предыдущий ролик.

Смахиваю с лица капельку пота и продолжаю вещать.

— Сегодня я хочу, чтобы каждая из вас сделала маленький шаг к себе. Попробуйте просто не проверять телефон каждые пять минут. Или купить себе цветы. Не потому что кто-то не подарил. А потому что вам захотелось. 

Замолкаю. Пусть в тишине моя мысль лучше уляжется в их головах.

Честно говоря, я сама себе противна в этот момент. Потому что знаю: стоит выключить запись — и я снова уткнусь в экран.

Вдруг Дима все-таки написал.

Или просто поставил смайлик.

Выдыхаю, в последний раз смотрю на свое лицо и нажимаю «опубликовать».

И иду снимать следующий ролик. 

Пожалуй, даже хорошо, что Дима игнорирует меня. Так я сделаю запас видео на неделю, а то и две.

В следующей сцене я на кухне. Варю кофе.

Нарочито громко звякаю ложкой о чашку и стучу по полу каблуками. Чтобы было видно, что у меня бурлит жизнь. 

Чтобы Дима поверил, что мне без него хорошо и есть чем заняться.

И я продолжаю заливаться соловьем. 

Определенно, я в ударе. И сама от себя в восторге.

Ах, как вкусно я вру.

Продолжаю вещать. Потому что публика жаждет сказки, даже если сказка — лоскутное покрывало из моих собственных иллюзий.

А я… я получаю от этого дикое удовольствие. Почти такое же, как от поцелуев Димы на ключице. А может, и больше. 

Завершаю видео, делаю вдох.

Публикую.

Наливаю себе еще одну чашку горячего кофе.

Тишина в доме уютная и ленивая. Я закрываю глаза и медленно смакую горький напиток.

Но этот хрупкий мир рушится в одночасье.

Входная дверь распахивается с резким щелчком.

Я вздрагиваю. Чашка дрожит в руках.

Благодушие исчезает мгновенно, как будто его сдуло сквозняком.

— Забыл рабочие документы, — оправдывается муж, заглядывая на кухню. — Но сегодня в офис я уже не вернусь.

— Угу, — фыркаю я в чашку и искоса смотрю на него. 

— Ты на этой неделе не занята? — Он по-своему понимает мой взгляд.

— Саш… Мне надо готовиться к семинару.

Муж подходит ко мне. Выглядит он растерянным плюшевым мишкой. Меня начинает мутить от его добродушия.

— У Даши в пятницу будет утренник, посвященный маме. Дети разучивают песенку и танец. Воспитательница просит, чтобы ты пришла. 

Только этого мне не хватало!

Я медленно ставлю чашку на стол, слышу, как фарфор звенит по стеклу. Но этот звук и близко не отражает мою досаду от свалившейся обязанности.

— Конечно же, — говорю я ледяным голосом. — Всем нужна мама.

Я им и мама. И волшебница, и бэкграунд для счастливого детства, и женщина, у которой нет ни головной боли, ни дедлайнов, ни амбиций.

— В десять утра надо быть в актовом зале. Только представь, придут мамы всех ее одногруппников, а наша дочь будет сидеть одна в стороне.

Понимаю, Саша хочет как лучше, но в этой его фразе я слышу только манипуляцию. Отчего злюсь еще сильнее.

Он мнется у двери, теребит ключи в руках. Глупый, трогательный жест. 

Наверное, думает, что я сейчас подойду, обниму, поцелую в щеку и скажу: «Ничего, любимый. Конечно, я все сделаю». 

Но я не подхожу. 

Я сижу и смотрю на него так, будто передо мной не человек, с которым я прожила семь лет, а прохожий, у которого я спросила дорогу, а он мне наврал с три короба. 

Хотя так оно есть. Он выдал себя за того, кем не является. Не альфа, не победитель. А тихий семьянин.

— Слушай, Лин… — снова этот мягкий, спокойный голос. Муж будто просит прощения. — Я не хочу ругаться, но одного меня Даше недостаточно.

— Понимаю, Саш. — Я поднимаюсь и кривлю рот в гримасе. 

Пусть видит, что утомил меня. 

— Просто я устаю. От работы, от твоих ожиданий.

Дергаю плечом и представляю как это выглядит со стороны. Наверняка эффектно.

Вздыхаю.

— На мне семинар, Даша, Иринка, ты… Только и слышу: «Лина, приди», «Лина, забери», «Лина, сделай». 

Вскидываю на него взгляд, и голос мой вдруг становится низким, срывается на дрожь:

— Когда ты меня последний раз спросил, чего хочу я?

И сразу думаю, что надо запомнить эту интонацию и позу, чтобы записать очередной ролик, как дрессировать мужа и детей.

Саша отворачивается. Так отвечает он всегда. Он не дерется. Не спорит. Он уходит в себя.

Чтобы я прислушалась к его словам, он должен был поступить иначе.

Стукнуть кулаком по столу и прорычать, что он требует, чтобы я сходила на этот дурацкий утренник.

Но муж, как последний трус, уходит в свою комнату.

Ухмыляясь, я беру телефон, провожу пальцем по экрану и открываю мессенджер.

Сообщение от Димы.

«Увидимся?» — выглядит коротко, почти небрежно. Но какая разница?

Читаю, и внутри вспыхивает тепло.

Словно кто-то резко распахнул окна и впустил свежий воздух.

У меня снова вырастают крылья, и я опять умею дышать.

Мне этого достаточно, чтобы почувствовать себя собой. 

Пусть на этот утренник к Даше сходит муж. Мало ли что ждут маму. Папа тоже должен заниматься ребенком. А я загляну к дочке как-нибудь в другой раз.

Жанна

Собираю самые необходимые вещи и отношу их в машину. Одеваю Соню, и мы с мамой выходим на улицу. Во дворе я оглядываюсь на дом.

Сердце предательски щемит. Здесь я провела двадцать лет своей жизни. Первые десять были  очень счастливые. Я даже подумать не могла, что мы с Димой придем к тому, к чему пришли.

Но выбора нет. Если бы Дима извинился и сказал, что его связь с Линой была ошибкой, я бы его простила.

Ради детей.

Но он, похоже, был уверен, что может безнаказанно втаптывать меня в грязь. Играть роль примерного отца и мужа, а за спиной продолжать свою сладкую и лживую любовь с Линой.

Вот это — точно без меня.

Такого унижения я не прощу.

Через час мы подъезжаем к дому, в котором я провела свое детство. В котором живут мои мама и папа. 

Серая невзрачная панелька с яркой детской площадкой во дворе.

— Люблю бывать у бабушки, — сразу узнает местность Соня. — Там остался мой медведь.

Я выдавливаю улыбку и киваю, хотя грудь словно залита свинцом.

— И твой плюшевый кролик тоже там, помнишь? — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

Мама уже выходит из машины, достает пакеты. 

Я помогаю ей и украдкой поглядываю на окна третьего этажа. Вон то — с выгоревшей занавеской в цветочек — моя детская комната. 

Смотрю, и сердце щемит. Как будто все двадцать лет моей взрослой жизни были чьим-то сном.

Соня весело вскакивает на крыльцо, резво взбегает по лестнице, ее шаги отдаются эхом в пустом подъезде.

Подбегает к двери и начинает стучать — громко, нетерпеливо, как всегда.

А меня в этот момент снова накрывает то самое чувство. Оно подкрадывается тихо и сжимает грудь изнутри.

Как будто проиграла битву.

Хотя, по правде, проиграл Дима, когда обменял нашу семью на капризную куклу.

И когда мог одним словом все исправить, но выбрал потакать своей гордыне.

Папа открывает дверь, смотрит на нас и прячет печаль за грубоватым:

— Ну, наконец-то. А то я решил, что ты передумала.

В квартире пахнет жареными пирожками и мятным чаем.

Соня бросается к старой коробке с игрушками, я ставлю сумку у дивана и устало сажусь. 

Хочется думать, что все закончилось, но на самом деле все только начинается.

Через пару часов Дима поймет, что я не шутила. Как отреагирует, я не знаю.

Может, будет беситься. Может, уедет к Лине.

А может, впервые за долгое время останется один в огромном и пустом доме.

Пусть узнает, каково это — просыпаться в одиночестве.

Пусть ощутит, что значит не услышать в соседней комнате детского смеха.

— Все будет хорошо, — мама садится рядом и касается моей ладони.

Я киваю. Не верю, но киваю.

— Анюте я еще ничего не сказала, — вздыхаю. — Не хочу испортить ей поездку.

— А вещи ее забрала?

— Основные, но многое осталось, — прикусываю губу. — Придется за ними вернуться. 

Мама вздыхает и качает головой. 

А я иду к Соне. Сажу ее себе на руки, касаюсь губами лба. Совсем не горячий. Ну и что это было? 

Последний вопрос задаю вслух.

— У детей так бывает, — сообщает мама. — У тебя в детстве температура поднималась ни с того ни с сего. А потом сама проходила.

— Но ты присмотришь за ней, пока я съезжу к юристу?

— Конечно, моя дорогая.

***

Юрист меня не обрадовал. 

Наоборот, я словно попала под безжалостный отрезвляющий душ.

— Дом? — переспросил он, не поднимая глаз от бумаг. — Оформлен на мужа до брака. Добрачное имущество. Прав на него вы не имеете.

Я сжимаю руки в кулаки под столом, ногти впиваются в ладони. Больно. То, что мне сейчас нужно.

— А машина? — голос мой чуть срывается, как у школьницы на экзамене.

— Машина оформлена на его отца. Водит он ее по доверенности.

— А брокерские счета? — бросаю в отчаянии.

— Они тоже оформлены на отца. Ваш муж, по сути, управляет активами отца. Ему ничего не принадлежит.

Сердце пропускает удар.

Что это? Ловко сплетенная паутина из хитрых формальностей? 

Или у меня под боком все это время жил человек-фикция — красивая оболочка без настоящего содержания?

Я подписываю необходимые документы, чтобы инициировать развод и раздел имущества, которого нет. Добавляю иск на взыскание алиментов и выхожу на улицу. 

В груди пульсирует глухая ярость, в голове — какофония мыслей.

«Это не ваше, и это не ваше, и это тоже не ваше», — эхом отзываются слова юриста.

А что тогда мое?

Двадцать лет брака и двое детей, которых надо поставить на ноги?

Разбитые мечты?

Воспоминания о смехе на кухне, о теплых совместных вечерах, о том, как он гладил мой живот, когда я ждала Соню? Это было тоже понарошку?

Я вспоминаю, как Дима говорил, что все делает для семьи. Копит деньги, чтобы нам было спокойно.

Для какой семьи?

Для своей — той, которую он создаст с Линой?

Или той, что носит его фамилию с рождения, не по брачному свидетельству? Впрочем, к свекрам у меня вопросов нет. Они в своем праве. Ведь все деньги по факту принадлежат им. И это они разрешают Диме и мне ими пользоваться.

Но все равно я чувствую себя глупо. Я жила в чужом доме, спала в чужой постели, каталась в чужой машине и гордилась «нашими» успехами. 

А у Димы, выходит, был план. Тонкий, продуманный. Без единого шанса на ошибку.

В груди опустошение, как после грабежа. Только никто в мой дом не вламывался — все это время я сама держала двери распахнутыми настежь.