Прекрасный день

Вспышка острой боли — и я сгибаюсь, хватаю ртом воздух, падаю, корчась и поджимая колени к груди. Перед глазами расплываются круги, постепенно зрение фокусируется на кривой надписи «Лох», белой краской выведенной на зеленом мусорном баке. Я переворачиваюсь на спину, стараюсь дышать ровнее. Синее небо прорезает белая чайка, кончики крыльев черные, словно она макнула их в нефть. Надо мною склонился Миха, из его сломанного носа мне на майку течет кровавая юшка, но в глазах — искреннее сочувствие.

— Мне так жаль, Джимми, так жаль…

Я опираюсь на протянутую руку, и Миха помогает мне подняться, отряхивает окурки, прилипшие к шортам, бормочет извинения. Я восстанавливаю дыхание, опершись руками на колени, и вижу его ботинки — толстая рифленая подошва, квадратные носы. Меня выворачивает прямо на «Лоха». Кто носит такие ботинки посреди лета? Почему бы ему не надеть сандалии или сланцы? Я не держу на Миху зла, но друзьями нам не стать никогда. Очень сложно дружить с человеком, который бьет тебя по яйцам каждый день вот уже десять лет подряд.

А все этот чертов метеорит… Он падает на Землю за пятнадцать минут до полуночи, и все человечество отбрасывает на восемь часов назад. Я слышал по радио, как какой-то ученый чувак задвигал про петлю времени, излом пространства и сдвиг четвертого измерения. Мол, больно точно метеорит падает, как раз во временную ось Земли. Для меня же ситуация такова: день начинается с того, что здоровенный лось в ботинках на рифленой подошве лягает меня по яйцам, и у меня нет никакой возможности увернуться. Следующие восемь часов я провожу в пригороде Долливина, сжимая между ног ведерко со льдом, потом ночь вспыхивает алым, щелчок, словно выключатель в сортире, и хоп — я снова корчусь от боли возле мусорного бака.

У нас с Михой сложная история взаимоотношений. Я приехал в этот городишко, чтобы подменить друга на работе. Он, как и я, фитнес-инструктор. Ну я и подменил, заодно переспал с девчонкой Михи. Обычно у меня правило не спать с клиентками, но я не планировал задерживаться здесь дольше, чем на выходные. На следующий день Миха подкараулил меня у черного входа в спортивный клуб.

После метеорита пару месяцев мы по инерции продолжали драться, но без энтузиазма. Потом просто расходились в разные стороны. Потом был период, когда мы оба осознали, что эти восемь часов — все, что у нас осталось, и мы дрались как сумасшедшие, вымещая друг на друге злобу зверей, попавших в ловушку. Я убивал его семь раз, он меня — шесть, но с учетом моих яиц, я считаю, он мне еще задолжал.

Сейчас у нас с Михой перемирие. Он привычно достал из кармана пачку тампонов, развернул, засунул по одному в каждую ноздрю. Десять лет назад, или полчаса тому, смотря как считать, Миха зашел в аптеку за тампонами для той самой девчонки, встретил там ее заклятую подругу, которая и поведала ему о нашей пятиминутной страсти в подсобке.  Выходит, что у Михиной девушки вот уже десять лет менструация. Это не пинок по яйцам, но тоже, наверное, мало приятного.

Миха выворачивает карманы и отдает мне пистолет с полной обоймой и складной нож. Миха обратился в церковь Последнего дня, она сразу за углом, оружие доброму прихожанину ни к чему, а вот мне пригодится.

— Береги себя, — говорит он мне. Ниточки от тампонов свешиваются ему до подбородка.

Я киваю, засовывая пистолет прямо в трусы. Металл приятно холодит. На мне красные спортивные трусы и облегающая желтая майка. Моя сменная одежда в клубе, но туда соваться — себе дороже. Через мгновение из качалки доносится утробный рев — началось.

— Огарок никак не уймется, — сказал Миха. А то я сам не слышу. Я достаю металлический лом, поддерживающий крышку мусорного бака, и она с оглушительным лязгом падает. Миха смотрит на меня укоризненно и подпрыгивает, подтягивается на пожарной лестнице. Я с легкой завистью смотрю, как он перелетает со стены на стену, словно человек-паук, и скрывается на крышах. Я же перехватываю лом поудобнее, в другой руке у меня нож, пистолет в трусах — на крайний случай, ну, мирные жители чудесного пригорода, выходите.

Где-то через месяц после падения метеорита, вернее, через тридцать-сорок перезагрузок, началась война. Столицы мировых держав полыхали ядерным пламенем, бомбы падали чаще, чем птичий помет. Президенты включали по телевидению прямую трансляцию и сыпали кровавыми призывами. На улицах царили банды из парней вроде Михи — с пистолетами за пазухой, на всякий случай. Через пару лет масштабные войны почти прекратились. Бандиты поделили территории и сферы влияния и немного притихли. И тогда стали появляться огарки.

Простым парням, вроде нас с Михой, было проще приспособиться к новой жизни. Какие у нас радости в жизни — вкусно пожрать, попить пивка, посмотреть киношку. Потрахаться еще, но с этим мне не повезло. Да и Михе, как я понял, его подруга с менструацией не дает, а снять кого-то еще со сломанным носом — тот еще квест.  А Миха, хоть и гопник, но не насильник. В общем, все это можно получить и сейчас, после метеорита. А вот те, у кого в жизни была цель, обломились, перегорели, стали огарками. Представьте писателя, который изо дня в день пишет книгу, и через восемь часов она исчезает. Спортсмена, всю жизнь положившего на достижение результата, который теперь никому не нужен. Ученого на пороге важного открытия, беременную женщину, которая никогда не увидит своего ребенка…

С этими мыслями я подобрался. За углом засела Брюхатая Мэнди. Ей лет сорок и она на восьмом месяце. Раздался выстрел. Мне под ноги плюхнулась мертвая чайка.

— Давай, живчик, выходи, — услышал я. — Я знаю, что ты там.

Так вот, такие люди, через лет пять после метеорита, стали превращаться в маньяков похлеще всяких уличных гопарей. Огарки. Все человеческое в них перегорело, осталась копоть несбывшихся мечтаний и черная злоба.

Я включил плеер на частоту Веселого Роджера.

— И вот мы снова с вами, друзья, — раздался в наушниках радостный голос на фоне приглушенного хихиканья. — Я — Веселый Роджер, рядом со мной мой лучший друг — суперзвезда рок-н-ролла Фрэнк Бон. На диванчике дремлет Кристи — самая добрая, красивая, безотказная и обкуренная супермодель из всех, что я знаю. А в ящике стола у меня полкило травы и грамм триста кокаина. И вот что я вам скажу — этот день прекрасен, как и все остальные.

Я ни разу не встречался с Роджером, но за эти годы он стал мне лучшим другом.

В наушники ворвался хриплый голос Фрэнка. «Прекрасный день, чтобы жить, прекрасный день, чтобы умирать», — надрывается он. Я кувырком выскочил из-за угла, спрятался за тумбой с рекламными объявлениями, грохот выстрела — и от тумбы отлетел кусок.