Причина его одержимости

– Ты еще здесь? – басит начальник, врываясь в мой кабинет. В ответ я иронично приподнимаю брови:

– Не пойму, что тебя удивляет?

Действительно. Как будто я в первый раз задерживаюсь. Работы в нашем фонде всегда хватает, а спешить мне совершенно некуда. Да и не к кому. Это здесь ни для кого не секрет.

Михал Семеныч хмурится. И так, из-под насупленных бровей, обводит взглядом мой заваленный папками стол:

– Ты реально еще не в курсе, да, Воржева?

Висну, судорожно прикидывая в уме, что же такое важное могло пройти мимо меня. Новых законов, способных в очередной раз поставить работу фонда с ног на голову, сегодня точно не принимали, подопечных у нас не прибавилось, а от тех, что есть – я не жду подвоха. Девочки сейчас все как на подбор – решительные, умненькие, отчаянные. Замотивированные на борьбу. Впрочем, может, я поспешила с выводами? В нашем деле чего только не бывает. На всякий случай торопливо уточняю:

– Не в курсе чего?

– Муж твой разбился.

Это вполне в стиле шефа – выдавать новости вот так, без каких-либо экивоков. Деликатность – это вообще не про Кинчева. Подозреваю, он просто не видит смысла тратить свое драгоценное время на то, чтобы приукрасить действительность или хоть как-то подготовить к ней собеседника. Чуть было не брякаю «Какой еще муж?», да так и замираю с нелепо открытым ртом.

– Воржев?

– А ты что, еще за кого-то успела сходить замуж? – ехидничает Михал Семеныч. – Насмерть.

– Насмерть… – повторяю тупо, то ли ни на секунду ему не веря, то ли смакуя, как шикарно это звучит. – Ты уверен?

– Новостями о его безвременной кончине пестрит вся лента. На Димитровской под КамАЗ с водилой влетел. Прикинь? Мгновенная смерть. Без вариантов.

Прикрываю глаза, пряча вспыхнувшие эмоции. Хотя опять же – ни для кого не секрет, что я испытываю к бывшему мужу. Что вообще можно испытывать к человеку, который лишил тебя возможности видеться с дочкой? Кроме ненависти. Что еще, мать его, можно испытывать?

– О господи, Ариша! – вскакиваю из-за стола. Сгребаю в сумку ключи от машины и почти полностью севший телефон.

– Эй-эй! Не так резво. Ты куда намылилась? Ну-ка сядь.

– Какой сядь, Михал Семеныч?! Я должна быть с дочерью! Ты хоть представляешь, в каком она сейчас шоке?

– А кто тебя к ней подпустит, м-м-м?

– А кто мне помешает?! – мысли бегут впереди паровоза. Я столько лет боролась за мою девочку и проиграла, а теперь… Теперь ведь можно все отыграть назад! Подать иск в суд о восстановлении в родительских правах и забрать Аришу к себе. После шести лет ада просто забрать дочь домой. Перед глазами, как в калейдоскопе, мелькают картинки нашего воссоединения с Аришей. Голова кружится все сильнее. Пол покачивается под ногами, как палуба корабля, в ушах – будто волны плещут, а ноги стремительно слабеют. Очень вовремя Кинчев подхватывает меня под белы рученьки и укладывает на втиснутый между стеллажом и окном диванчик.

– Твою ж мать, Воржева! Что ж ты такая слабонервная-то? – доносится как сквозь вату.

Хочется возмутиться. Это я слабонервная? Да будь так, я бы сгнила в канаве, когда Воржев выставил меня из своего дома. А я не только выжила, но даже осмелилась сопротивляться тому, что Виктор с нами творил. Жаль только, что все впустую. Ресурса для борьбы с ним у меня не было. На его же стороне оказалось все – деньги, связи и, как он думал, правда. На моей – ничего ровным счетом. Даже охочая до сенсаций пресса проигнорировала случившееся. Подумаешь, очередная охотница за состоятельным мужиком, у которой отобрали отпрыска, когда надоела. И не такое видели. Я не была первой и, к сожалению, не стала последней.

Кинчев возвращает меня в реальность двумя хлесткими пощёчинами.

– Очнулась?

– Да. Спасибо. Не стоило меня лупить.

– А что стоило? Терпеливо ждать, когда барыня изволит очнуться? Лежи!

Но какой там? Спускаю ноги с диванчика, принимая вертикальное положение. Сил по-прежнему нет, но меня подталкивает вперёд жажда действия. Пусть я пока слабо представляю, что мне следует предпринять, сидеть сложа руки абсолютно невыносимо.

– Аня, сейчас нельзя действовать наобум. Нужно понять, какой линии поведения нам придерживаться. Ты же знаешь, в суде второго шанса не будет, – увещевает меня Кинчев. И в чем-то он, конечно, прав. Отодвинув подальше эмоции, я киваю. Достаю из сумочки телефон. Мы всегда за него хватаемся, стоит только чему-то случиться. Не удивлюсь, если у хомо сапиенс появился новый условный рефлекс. Вот бы еще понять, к кому мне обратиться. С кем сейчас Ариша? С няней? Так у той четкие рекомендации – ни при каких обстоятельствах не подпускать меня к ребенку. Точно такие же указания получили директор школы и руководство всех посещаемых Аришей секций. Сунусь к ней – наверняка вызовут полицию. А это может сыграть против меня в суде.

– Ну, вот что ты делаешь, Анька?

– Соображаю, кому позвонить.

– И что? Сообразила?

– Нет. Я поеду к резиденции Виктора и буду умолять охранников позволить мне увидеться с дочерью. Если Воржев действительно мертв, то уволить их за самоуправство будет некому. Попытаюсь надавить на жалость.

– Почему же некому? А как же Воржев младший? Как думаешь, сколько времени ему понадобится, чтобы подгрести под себя отцовское дело?

О своем когда-то пасынке я стараюсь не думать в принципе. Потому что именно из-за него Виктор со мной развелся. Глупый мальчишка решил, что в меня влюблен, и будто с цепи сорвался. Первое время, жалея его, я пыталась закрывать глаза на происходящее, но в какой-то момент отбиваться от внимания Кирилла в одиночку стало невозможно, и мне пришлось обо всем рассказать мужу. Дурочка. Я надеялась, что Виктор встанет на мою сторону, но в итоге именно меня назначили крайней. И в каких только не обвинили грехах! Первое время даже казалось, что это шутка. Не мог же Виктор в самом деле поверить в то, что я позарилась на его шестнадцатилетнего сына? Да, может, я уделяла Кириллу слишком много внимания, но это ведь неспроста. Мне было банально жаль ребенка, который так рано потерял мать и едва не погиб сам. Жалко особенно потому, что он рос очень странным, нелюдимым, в чем-то даже аутичным мальчиком. Виктор не любил это обсуждать, но кое-как мне удалось выяснить, что таким Кирилл был не всегда. Произошедшие с ним изменения стали результатом черепно-мозговой травмы, полученной в той аварии, которая унесла жизнь его матери. Что-то повредилось в его мозгу, когда эта беда случилась, но точный диагноз врачи так и не смогли поставить.

– Вряд ли Кирилл станет возражать. Зачем ему взваливать на себя заботы о сестре?

– Ань, привет! Ты еще в себя не пришла, что ли?

Недоуменно кошусь на Кинчева.

– В каком смысле?

– Ариша – такая же наследница миллиардов Воржева, как и Кирилл. Ты все еще думаешь, что он не станет претендовать на опекунство над твоей дочерью?

Зародившаяся было надежда тает, как снег на апрельском солнце.

– Кто всерьез станет рассматривать его кандидатуру? Он же ребенок!

– Ему уже двадцать два. Я навел справки, пока сюда ехал. У этого Кира собственный довольно успешный бизнес, дом, в котором они, кстати, живут вместе с сестрой, и многомилионный доход. Лучше скажи, кто ему откажет? – мрачно замечает Михал Семеныч.

Меня наполняет страх. Этого чувства так много, что ему становится тесно в груди, и оно начинает просачиваться наружу, собираясь на спине холодным потом. Кинчев, как всегда, беспощаден. Мне бы уже привыкнуть к нему такому, но я ловлю себя на мысли, что в этот раз предпочла бы, чтобы он меня пощадил.

– Иногда кажется, что самым правильным в моей ситуации было бы выкрасть дочь и затеряться.

Ну, а что? Мы – правозащитная организация. Боремся против домашнего насилия. В том числе эта деятельность предусматривает и такие варианты, да. Я могу спрятать человека так, что его никто не найдет. Спрятать от семьи, в которой царят чересчур кондовые традиции. Или от мужа-абьюзера. Но ведь не от системы!

– Тебе напомнить, какой срок дают за похищение? – бурчит Кинчев.

Нет. Не надо. По второму образованию, полученному уже после развода, я – юрист. И нормы закона знаю неплохо.

– А если я пообещаю Киру, что Ариша откажется от наследства?

– Анька, ты у меня спрашиваешь, я не пойму? Где на мне «Ванга» написано?

– Считаешь, будет лучше поговорить с Кириллом?

Кинчев стучит толстыми, как сосиски, пальцами по столу. Жует губу, задумчиво хмурит брови, выражая тем самым высшую степень обеспокоенности.

– Этот пацан – неизвестная переменная. Неплохо бы прояснить его намерения, прежде чем что-то думать на будущее. Только ты, Ань, не забывай, что мальчик у нас особенный. А то я тебя знаю! Обдумай все хорошенько, засунь обиду подальше. Мало ли, чего там у пацана в голове.

Я часто-часто киваю. Какая уж тут обида? Я Кириллу все на свете готова простить, только бы он не стал вмешиваться. Опять хватаюсь за сумочку.

– Поеду к дому. Может, удастся его выцепить.

– Будь помягче! – напутствует меня шеф. Отрывисто киваю и выскакиваю за дверь. Бегом спускаюсь по лестнице, ныряю в раскаленный салон машины. Запускаю двигатель, включаю кондиционер и невольно ловлю шальной взгляд в зеркале заднего вида. Выгляжу я не очень. Вот что бывает, когда пашешь без выходных, дерьмово питаешься и не имеешь лишних средств на салонные процедуры. Нет, я все еще красива – генетику никуда не денешь, но Ане Воржевой образца шестилетней давности я, конечно, проигрываю с оглушительным треском. Ну, и к лучшему.

Включаю радио. Кинчев не соврал. В новостях только и разговоров, что о трагической гибели моего бывшего мужа.

«У Виктора Воржева осталось двое детей – двадцатидвухлетний сын Кирилл от первого брака и семилетняя Арина от второго. Последние годы девочка проживала с отцом»…

А почему? Не хотите ли уточнить?! С психу вырубаю звук и в бессилии сжимаю на руле пальцы. Шесть лет прошло, а я по этой дороге знаю каждый кустик, каждый поворот. Удивительно, казалось бы, я еду туда, где остался мой воздух, но какого-то черта с каждым оставленным позади километром мне все тяжелее дышится. Пульс частит и гулко отдает в уши. Я трясу головой, чтобы ничего не отвлекало меня от дороги и прокручиваемых в голове раз за разом сценариев. Их много. Очень жаль, что я не могу предугадать, по какому из них все пойдет. С другой стороны, еще каких-то пару часов назад у меня не было шанса выторговать для себя и Ариши хоть что-то, а теперь он появился. Это вдохновляет и придает сил.

На подъезде к загородной резиденции Воржевых – не протолкнуться из-за слетевшихся, как стервятники, журналистов. Поправляю солнцезащитные очки, закрывающие добрую половину лица. Иду к домику охраны.

– Вам что, неясно сказано? Никаких комментариев!

– Я – Анна Воржева. Мама Ариши. Пропустите.

– Нет распоряжения.

– Свяжитесь с босом. То есть с Кириллом. Он же теперь ваш босс? Скажите, что я приехала с ним поговорить!

– Нет распоряжения беспокоить, – заладил мужик.

– Вы что, не в себе? Там, – тычу на ворота, – семилетняя девочка, папа которой погиб! Вы понимаете, что она нуждается в поддержке, или для вас это слишком сложные мыслительные конструкции? Немедленно звоните Кириллу, или я… – в отчаянии оглядываюсь на журналистов, – устрою такое шоу для прессы, какого вы еще не видели.

– Юр, давай позвоним Петровичу, спросим, как быть, – вклинивается в наш диалог напарник того, с кем я говорила. Петрович – бессменный начальник СБ Воржева. И мозгов у него явно побольше, чем у этих дебилов.

– Вот именно. Позвоните! – я всего лишь в бессилии сжимаю пальцы, но начинает казаться, будто это простое движение натягивает разом все нервы. Не особенно религиозная, я молюсь, чтобы мой визит сюда был не напрасным. Конечно, у меня есть и запасной план. Например, я могу вновь пройти через все положенные официальные процедуры, для того чтобы увидеть дочь, но на это уйдет куча времени, тогда как я нужна Арише прямо сейчас. Ведь нужна же?

Разговор с боссом затягивается. Я все больше нервничаю, меряя шагами пятачок перед домиком охраны. Вся в себе, я даже поначалу не обращаю внимания на притормозившую рядом машину. И тут меня окликают в приоткрывшуюся дверь:

– Аня? Мне сказали, ты хотела со мной поговорить?

Я медленно оборачиваюсь и впиваюсь взглядом в сидящую на заднем сиденье шикарного Майбаха фигуру. Картинка в моей голове никак не хочет складываться. Это не может быть Кир! В памяти он остался тощим сутулящимся подростком с колючим взглядом. Сейчас же передо мной – красивый, отлично собой владеющий мужчина. Не в силах поверить тому, что вижу, молчу как последняя дура. Поторапливая меня, Кир бесстрастно косится на часы. Ну же, Аня!

– Да. Хотела, – наконец, выдавливаю из себя.

– Тогда поторопись. У меня сложно со временем.

Он предлагает сесть в машину, едущую в дом, где сейчас находится моя дочь?! Вот так запросто? В этом точно есть какой-то подвох. Или нет? Обещаю себе разобраться по ходу и усаживаюсь рядом с Киром.

В машине гораздо прохладнее, чем на улице – включен климат-контроль. Хочется думать, именно от этого, а не по какой-то другой причине я, разморенная жарой, ежусь. Скрещиваю на груди руки, прохожусь ладонями по предплечьям, параллельно с тем судорожно вспоминая заготовленные слова, но на ум, как назло, ничего не приходит. Непонятно, какого черта меня так сильно сбивает с толку происходящее. Может, потому что Кир действительно до того изменился, что его теперь не узнать. Кажется, он даже пахнет иначе. Парфюм мальчишки такой же навязчивый, как и его внимание. Отвернувшись к окну, я чувствую на себе его прямой немигающий взгляд, от которого в затылке будто щекочет. С каждой секундой мне все сложней игнорировать циркулирующую в салоне авто дерзкую энергию молодости.

– Прими мои соболезнования.

– Еще скажи, что тебе жаль.

Резко оборачиваюсь и будто с разбега падаю в синь его глаз. Выходит, кое в чем Кир остался верен себе – он такой же адски прямолинейный, как и в нашу первую встречу. А я надеялась, что с возрастом это пройдет. Даже интересно, как ему с этим живется.

– Моя жалость не распространяется на твоего отца.

– Тогда кого ты жалеешь? Неужели меня?

От ворот до дома ехать всего ничего. Машина плавно останавливается. Сейчас, когда Кирилл превратился из подростка в мужчину, я совершенно не понимаю, как выстраивать наше общение дальше. Прежний формат здесь явно не прокатит, а новый я пока не подобрала.

– Не жалею. Сочувствую. Это разное.

– Я в порядке. Спасибо, Аня.

Удивительно, как в зависимости от обращенного к тебе взгляда меняется восприятие слов. В глазах Кира нет ни благодарности, ни теплоты. Его психолог утверждал, что у мальчика практически полностью отсутствует эмпатия и необходимость в привязанностях. Его «спасибо» ничего не значит. Он просто говорит то, что предписывают в данном случае социальные нормы, посредством которых эмоциональные инвалиды вроде Кирилла взаимодействуют с этим миром, вынужденно мимикрируя под нормальных.

Господи, как сложно-то!

– Это тебе спасибо за то, что позволил увидеться с Аришей.

– Она расстроена. Ей нужна мать. Тебе не за что меня благодарить. Пойдем.

Кир наклоняется через меня и открывает дверь, как будто я сама не смогла бы. Растерянно ступаю одной ногой на тротуарную плитку. Кир придерживает меня за предплечье.

– Только ничего ей не обещай касательно будущего.

– Почему? – напрягаюсь в момент.

– Потому что сперва нам нужно поговорить.

– О чем? Виктор мертв. Я хочу… – осекаюсь, услышав за спиной плаксивое:

– Кирилл!

Пулей вылетаю из машины навстречу Ари, но Кир умудряется меня опередить.

– Привет, мелкая, – подхватывает мою дочь на руки. – Как ты? Я приехал сразу, как только смог. Реветь будешь? Ну, ладно. Реви, если хочется.

Как зачарованная, кошусь на то, как Кир укачивает в руках Аришу. Кир… Укачивает мою дочь. Меня же та как будто даже не замечает. И это больно. Мучительно. Невыносимо. Нет, конечно, я понимала, что встреч раз в неделю совершенно недостаточно для того, чтобы сохранить нашу близость, но я старалась. Я делала для этого все. Однако теперь, видно, стоит признать – ни черта у меня не вышло. Если уж Кирилл Арише роднее матери, холодный, безэмоциональный Кирилл... Я провалила миссию.

Сжимаю пальцы на ручках висящей на плече сумочки, не в силах отвести жадных глаз от этой парочки.

– Что теперь будет? Я так боюсь, так боюсь… – ревет Ариша.

– Все будет хорошо, мелочь. Я же рядом. Ирина Викторовна наябедничала, что ты с утра ничего не ела.

– Я не хочу.

– Голодовка, значит?

– Нет, просто не хочется.

– А я жутко проголодался. И мама с работы. Может, все-таки присоединишься к нам за столом?

Ариша выныривает из своей нычки на плече брата.

– Привет, – машу рукой я.

– Сегодня разве понедельник?

Я зажмуриваюсь, пряча слезы. А чтобы в голос не завыть, как хочется, прикусываю губу. Подумаешь. Ничего не случилось. Ари просто привыкла к тому, что мы встречаемся по понедельникам, и, уж конечно, она не хотела меня обидеть этим замечанием. Никто не виноват, что ее простодушные слова так по мне лупят. И в том, что я опять и опять разлетаюсь на части.

Губы дрожат:

– На понедельниках настаивал твой отец. Сейчас, – глотаю готовое сорваться «когда его не стало», – мы можем видеться чаще, – уверенно заканчиваю я. Кирилл в ответ на мои слова сощуривается. И хоть его взгляд все так же безэмоционален, я словно вживую слышу: «ну, я же тебя просил – ничего ей не обещай касательно будущего!».

Знаешь что? Иди на хрен, мальчик. Это моя дочь!

Достаю из сумочки бумажные салфетки, вынимаю одну и, подойдя к ним поближе, принимаюсь стирать Аришины слезы. К счастью, та безропотно принимает мою заботу. Я почти заканчиваю, когда слышу над головой странное жужжание.

– Блядь! Дроны. Быстро в дом.

Ничего еще толком не понимая, бегу вслед за Воржевым младшим.

– Ты сказал нехорошее слово.

– Мне можно. Я взрослый и разозлился. А вот тебе его повторять точно не стоит. – Войдя в дом, Кир опускает Аришу на пол и проказливо дергает за косичку.

– Я и не повторяю, – задирает нос та. – А почему ты разозлился?

– Потому что некоторые нехорошие люди в поисках очередной сенсации забывают, что наша частная жизнь защищена законом.

Что из этой тирады может понять семилетний ребенок – не знаю. Я в свои семь так точно ничего бы не поняла. Но у моей дочери ответ брата, как это ни странно, вопросов не вызывает. Она очень умненькая и догадливая.

– Это журналисты, да?

– Угу. Несколько дней нам придется нелегко, а потом и от нас отстанут. Потерпишь?

Ариша часто-часто кивает, после чего с жаром обнимает Кирилла за пояс – выше просто не достает. Чувствую себя так, будто была с Виктором в той машине. Прислоняюсь к стене. Обхватываю предплечья чуть выше. Скрещенные на груди руки – как пластырь для израненной души. Даже странно, что меня именно сейчас так сильно накрывает. Раньше ведь, без особой надежды что-то исправить, как-то держалась, а тут, когда появился шанс – сдалась.

– Хочешь выпить? – вдруг предлагает Кир.

– Очень, – хмыкаю. – Но я за рулем.

– Ты можешь остаться здесь.

Ариша поднимает головку и мечется взглядом от Кирилла ко мне, от меня – к Кириллу, внимательно вслушиваясь в наш с ним диалог. За это мне Киру глаза хочется выцарапать, ей богу! Ведь согласиться я не могу – уж лучше сразу удавиться, чем провести здесь ночь. Но если откажусь, Ариша подумает, что я опять ее по доброй воле бросаю.

– Мы это чуть позже обсудим, – цежу сквозь зубы.

– Что ж. Тогда я попрошу накрыть на стол.

– А пока хочешь, я покажу тебе свою комнату? – неуверенно предлагает Ари.

– Конечно, – часто-часто киваю я и перевожу взгляд на Кира: – Мы поднимемся.

Я не спрашиваю. Я ставлю Кира в известность. Это моя дочь. И я буду с ней, я буду бороться, что бы ты по этому поводу не думал.

Ариша берет меня за руку. Меня так колбасит, что приходится контролировать силу, с которой я в ответ сжимаю ее маленькую ладошку. Стараюсь прикрутить одержимость, с которой я наблюдаю за каждым жестом моей маленькой девочки, каждым ее порывистым движением, и не плакать от размазывающих эмоций – щемящей нежности и запредельной тоски по упущенному.

– Это моя любимая мягкая игрушка. Тут я делаю уроки. А это мой старый плед. Папа несколько раз хотел его выкинуть. Хорошо, не успел.

Ариша простодушна, как могут быть простодушны лишь дети. Она совершенно не отдает отчета тому, как ее слова могут прозвучать для посторонних. Это я понимаю, что она не смерти отца радуется, а лишь тому, что ее любимая вещь не пострадала, но кто-то другой мог бы интерпретировать ее слова по-своему.

– Этот плед вязала я, когда была тобою беременна.

– Правда? Очень красиво. А вот я не умею вязать.

Чуть подсохшие глаза Ариши вновь затапливает влага. Она грустит по Виктору, хотя ее, как любого ребенка, довольно просто отвлечь.

– Я тебя научу, если хочешь.

Ариша кивает и даже выдавливает из себя слабую улыбку, но это и отдаленно не та радость, которую она демонстрировала Киру еще каких-то двадцать минут назад. Я стараюсь себя убедить, что в этом нет ничего такого. Ариша скоро снова ко мне привыкнет, и мы еще обязательно все наверстаем. Вот только легче мне почему-то не становится. За ужином я едва могу скрыть собственную подавленность. Что-то я совсем некстати расклеилась. Кинчев бы меня такой не узнал. Стены, что ли, эти на меня так подействовали?

Немного посидев за столом, Ариша убегает смотреть мультики. Мне становится еще более некомфортно. Если она своим щебетом еще как-то разбавляла тягостное молчание, то теперь нас окружает звенящая неуютная тишина.

– Почему ты так на меня смотришь?

– Ты изменился.

– Таким я тебе нравлюсь больше?

Выгнутая бровь. Бесстрастный взгляд. Господи, как же он меня бесит! Вот какого хрена?

– Ты симпатичный мальчик, Кирилл. И наверняка знаешь это.

Я смотрю прямо в его глаза. Пусть не думает, что ему удалось меня смутить. Хотя, пожалуй, эта его широкая белозубая улыбка все же достигла цели. Чертов псих!

– Да, знаю.

– Мы будем обсуждать твою внешность, или все же вернемся к более важным вопросам?

– Например?

– Я хочу восстановиться в родительских правах. И забрать Аришу к себе.

– Исключено.

Опустив руки под стол, принимаюсь с остервенением теребить край шикарной скатерти, которую, если мне не изменяет память, когда-то я и покупала.

– Почему ты думаешь, что твое мнение в этом вопросе имеет значение?

– Потому что ты, похоже, настолько увязла в жалости к себе, что совершенно забыла учесть интересы ребенка.

Это настолько наглое заявление, что у меня просто нет слов! По крайней мере, цензурных.

– Послушай, Кир. Давай не будем ходить вокруг да около. Я понимаю, чего ты боишься, и…

– Я? Боюсь? И чего же?

– Того, что я, восстановившись в родительских правах, стану совать нос куда не следует.

– Это куда же?

– Но поверь, мне ничего не нужно. Я ни на что не буду претендовать.

– Ты и не сможешь ни на что претендовать, – безжалостно и в то же время ровно замечает пасынок. – На момент смерти вы с отцом были в разводе уже шесть лет.

– Я имею в виду, что не стану претендовать на наследство Ариши! – взвиваюсь я, потому как не могу отделаться от ощущения, что этот пацан специально выводит меня на эмоции. – Мы откажемся от него, чтобы тебе не мешать, – уже спокойнее повторяю я. – Нам ничего не надо, Кирилл. Я просто хочу вернуть дочь. Вот и все.

– Боюсь, Аня, я не могу этого допустить.

– В каком смысле не можешь? Я тебя не спрашиваю! Ты вообще кто такой, чтобы я на тебя оглядывалась?!

Меня все же взрывает! Взрывает холодный тон, которым он мог бы говорить с неразумным ребенком, но никак не со мной. Взрывает написанное на лице равнодушие. В конце концов, это Кир – причина всех моих несчастий. Хотя бы поэтому он мог, по крайней мере, соврать, что ему жаль, а не сидеть вот так – морда кирпичом.

– Во-первых, не ори. У нас ребенок в соседней комнате. Во-вторых, я тот, кто был с Аришей все эти годы. И тот, кто не позволит тебе из-за собственных обид лишить ее причитающегося по праву.

– Чего-о-о? – протягиваю, шокированная его заявлением. – Ты думаешь, я ее чего-то лишу? Я?! Родная мать?

– Ты только что отказалась от Аришиного наследства. Хорошо, что все-таки этот вопрос находится вне зоны твоей компетенции. Чем дольше на тебя смотрю, тем больше убеждаюсь, что опекун нужен не только мелкой.

Это какой-то сюр. Всего моего жизненного опыта не хватает, чтобы постичь происходящее. Он вообще о чем? Сглатываю вязкую слюну. Вновь и вновь повторяю мантру о том, что я взрослая, умная, самодостаточная женщина. Самодостаточные женщины не визжат, не бьются в истерике и не бросаются на людей.

– Никто не запретит мне обратиться в суд, – цежу я.

– Обратиться ты, конечно, можешь. Можешь потратить кучу времени, денег и сил.

Кир встает, и мне кажется, я впервые замечаю какие-то живые эмоции на его равнодушном лице. Или так просто ложатся тени от высаженной под окном рябины?

– Я хочу быть с дочерью. – Мой голос дрожит от слез, до которых меня без всякого труда доводит поганец.

– Переезжай сюда, ко мне… – давит взглядом. – И будь.

– К-кем быть?

– Моей женщиной, Аришиной матерью, хранительницей домашнего очага. Ты мне нравишься в любых своих ипостасях.

– Твоей женщиной? – шокированная, я округляю глаза.

– Ну, да. Ты же не думала, правда, что я откажусь от своих планов? – интересуется Кир на полном серьезе, сбивая с ног равнодушием взгляда.

Я смеюсь, как дурная. Касаюсь лбом края стола, чтобы как-то отдышаться, но стоит только, чуть овладев собой, поднять взгляд, как меня по новой накрывает приступом громкого хохота.

Конечно, так нельзя. И вполне вероятно, такая реакция только усугубит мое положение, но я просто не могу остановиться. Это истерика. Нервы сдают. Спросите, почему? Да потому что у меня нет никаких сомнений – Кир не шутит. Пусть мы не виделись долгие шесть лет, в свое время я успела хорошо изучить этого психа. В конце концов, именно мне пришлось взять на себя заботы о его ментальном здоровье. Это я водила Кирилла к психологам, это со мной они делились своими соображениями на его счет и подсказывали, как правильно с ним общаться. Это я ночами просиживала в интернете, в попытке отыскать информацию о том, как ему помочь. Его отцу было не до этого. Виктор так и не смог смириться, что с его сыном что-то не так, и предпочел самоустраниться от его проблем, переложив на меня все то, что по-хорошему должен был делать сам.

В столовую заглядывает экономка. Осуждение в ее глазах понятно – у людей горе, а я тут ржу. Гораздо больше меня поражает то, с какой легкостью Кир ставит ее на место. Ему хватает одного взгляда, чтобы Ольга Сергеевна ретировалась, так ни слова нам и не сказав. В исполнении двадцатидвухлетнего мальчишки такой фокус выглядит впечатляюще.

– Ты окончательно спятил, да?

– Нет. Я в норме. Могу показать справку. Через полтора часа мне нужно вернуться в город, чтобы порешать с похоронами, а потом я весь твой. Можем заехать к тебе, чтобы забрать вещи.

Офигев от его слов, я поначалу пропускаю кое-что важное. Странные интонации, которыми Кир щедро сдабривает голос, отчего тот становится как будто теплей. Видно, парень старается доказать мне, что не такой уж он и чурбан. Неужели ему так важно произвести на меня впечатление? Не верится. К тому же Кирилл не может не понимать, насколько это бесперспективно, учитывая тот факт, что я знаю его как облупленного.

– Я не стану твоей женщиной, – насмешливо качаю головой.

– Впрочем, если весь твой нынешний гардероб выглядит вот так, – словно меня не слыша, продолжает Кир и проходится брезгливым взглядом по моему наряду, – это будет напрасной тратой времени. Такая женщина, как ты, не должна ходить в дешевых тряпках.

На самом деле внешний вид – это последнее, о чем мне сейчас стоит беспокоиться, но какого-то хрена замечание мальчишки бьет по самолюбию. Я вскакиваю.

– Да пошел ты. Я не позволю себя унижать!

Как он оказывается со мной рядом? Не знаю! Просто секунда – и Кир, буквально только что сидящий за столом, уже нависает надо мной, подавляя борзой силой молодого самца.

– Придержи свои «пошел ты» для кого-то другого. Со мной ты не будешь говорить в таком тоне. Ясно?

Судорожно сглатываю, не понимая, как так вышло, что Кирилл влегкую подминает меня под себя. Он мальчишка. Глупый самодовольный мальчишка с кучей тараканов в голове. А я битая жизнью женщина. Старше его на семь лет и опытнее на целую жизнь, но когда он вот так смотрит… боже!

– Х-хорошо. Ты прав. Я не должна была так с тобой разговаривать. Отойди, пожалуйста.

– Зачем? Я теперь буду рядом всегда. Привыкай.

– Кир, ты вообще меня не слышишь, что ли? – часто моргаю.

– Нет. Похоже, это ты не слышишь меня. Аня, у тебя нет выхода. Посмотри на себя, ты хочешь вот такой жизни для своей дочери?

– Какой – такой? – цежу сквозь зубы.

– Арина привыкла к совершенно другому, – уходит от ответа Кирилл. Сложись обстоятельства чуть иначе, я бы оценила его старания. Ведь подобная деликатность – это же вообще не про Кира, ему приходится ломать себя, чтобы до меня достучаться. Впрочем, мне откровенно плевать, сколько усилий прилагает сопляк, чтобы казаться нормальным. Потому как прямо сейчас ненормально абсолютно все: сама ситуация, его предложение, наш последующий разговор!

– Ну, так обеспечь ей ту жизнь, к которой она привыкла. Без ультиматумов мне. Слабо?

– Я обеспечу, – заявляет, не дрогнув. – Но свое условие я озвучил.

– Готов принудить меня?

– Вряд ли это можно будет назвать принуждением.

Я открываю рот, чтобы возмутиться, и тут происходит нечто, полностью меня дезориентирующее. Кир проникает пальцами между моих приоткрытых губ. Один толчок, второй, третий, погружаясь с каждым разом все глубже во влажный жар. И это все – оно будто не со мной, понимаете? Бывает же так во сне, когда ты в ужасе просыпаешься и не можешь пошевелиться. Вот и сейчас я чувствую нечто подобное. Сопляк беззастенчиво трахает мой рот, а все, что я могу – просто во все глаза на него палиться.

– Анечка, гарантирую, тебе так понравится, что ты еще течной сучкой будешь скулить, выпрашивая добавки.

Моя челюсть падает ниже от такой самоуверенности. А глаза обжигает соль от того, что в его словах может иметься какой-то смысл, учитывая то, как предательски быстро намокают мои трусики. Боже мой! Какого черта?! Что себе позволяет этот сопляк? А я?! Злые мысли понемногу приводят в чувство. Я выталкиваю языком его пальцы, готовая откусить их, к чертям, если он сию секунду не прекратит, но, к счастью, ничего подобного делать мне не приходится – Кирилл послушно убирает руку, но только для того, чтобы в ту же секунду впиться в мой рот своим.

В этом поцелуе всего в избытке. Его шелкового языка, странного аромата, который мне то ли претит ужасно, то ли нравится просто донельзя, и его слюны. Потому как это реально, противоестественно влажно. Пошло. Неправильно. Это вообще за гранью!

– Прекрати! – отворачиваюсь, вжавшись ладонями в его каменно-твердую грудь. Мы оба дышим, будто хроны-астматики. Боже мой! – К-как ты смеешь? Я что – кукла?

– Ты моя женщина, Аня. Я ведь уже сказал.

– Я не твоя! – ору. – Да что же это такое?! Кир! Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Что ты требуешь?! Я твоя мачеха.

– Давным-давно нет. Знаешь, сколько я о тебе мечтал? Ты даже представить себе не можешь.

Стою, хлопаю глазами, как идиотка. У меня просто нет слов. Да и что тут скажешь? Человек не знает слова «нет». Мне известно о его навязчивых состояниях. Может, зацикленность на мне – это та же компульсия? Нереальность навязчивых мыслей и действий как раз и есть первый признак невроза. Я могу костьми лечь, но он от своего не отступит. От ощущения окончательной потери контроля над собственной жизнью меня начинает трясти. Как так? Какого черта? Почему это происходит со мной?

– Зачем это все?

– Я хочу тебя себе, Аня.

Так мог бы ответить ровесник Ариши, отнимая понравившуюся машинку у друга. Это тоже его особенность – в одних случаях Кир ведет себя не по годам взросло, в других – как сущий ребенок.

– А я не хочу быть с тобой.

– А с кем хочешь? С тем толстопузым хмырем, с которым ты обедала на прошлой неделе? Серьезно?

Меня бросает в холодный пот. Он как ртуть, собирается в каплю и стекает по позвоночнику вниз. Во рту пересыхает.

– Ты что, следишь за мной?

– Что он может тебе дать, а? Того, что не смог бы я?

У меня пульсирует в висках и кружится голова. Сжав ее пальцами, начинаю оглядываться в поисках сумочки.

– Я не вижу смысла продолжать этот разговор. Дай пройти.

– Нет.

– Я хочу попрощаться с дочерью!

– Нет.

– Нет?

– Я же сказал – мы с Аришей идем в комплекте. Пока тебя не было рядом, именно я был ее семьей. Нас нельзя разлучать. Она к этому не готова.

– Ты знаешь, почему меня не было рядом! – толкаю мальчишку в грудь, - Ты, мать его, знаешь!

– Да. Пожалуй. Но ведь это ты не дала мне времени, Аня. Я бы обезопасил тебя от рисков. Но ты поспешила, и вот к чему это нас привело, – как робот повторяет Кирилл.

– Господи, о чем ты?! Тебе было шестнадцать!

– Это не имеет значения. Я знал, что делаю. И сейчас знаю. Я давно взрослый.

– Взрослый?! Господи, если кто-то раздался в плечах и обзавелся растительностью на теле, это не означает, будто он вырос, – смахиваю с глаз злые слезы, прижимаю к вискам вибрирующие на кончиках пальцы.

– Спасибо, что отметила мою форму. Пришлось здорово попотеть в спортзале, чтобы тебе понравиться.

Он сошел с ума! А теперь меня с ума сводит. Никак иначе я не могу объяснить всего того, что этот мальчишка несет.

– Мне плевать, как ты выглядишь, – на эмоциях я визжу, еще немного, и перейду на гребаный ультразвук. – Ты – чудовище в любом случае. Маленькое, зарвавшееся, не знающее отказа чудовище.

– Кир не такой! – раздается от двери тихий тоненький голосок. – Он хороший, ясно?! Я люблю его.

– Ари, детка… – в ужасе гляжу на дочь. Тянусь к ней, чтобы объяснить, что она все неправильно поняла, но ей мои утешения не нужны. Она подбегает к Кириллу, закрывая от моего гнева собой, и моя рука безвольно падает вдоль тела. Кажется, я слышу треск, с которым лопается заледеневшая внутри корка. Воздуха мучительно не хватает. Я сжимаюсь, в надежде сберечь остатки.

– Не смей его обзывать!

– Тише, Ариш, ты чего? Не надо так с мамой, ладно? Мы просто не поняли друг друга.

Какой-то кошмар. Какой-то бесконечный кошмар. С которым я не знаю как справляться.

Давая мне небольшую отсрочку, в сумочке звонит телефон. Почти уверена, что это Кинчев, но отвечать не спешу. Он потребует каких-то объяснений, а я понятия не имею, как это преподнести. Я даже, как себе объяснить предложение Кирилла, не знаю.

– Ариш, доченька, а поедем домой, а? Закажем пиццу, посмотрим что-нибудь по телеку? – мой голос звучит непривычно жалобно. Как будто я пощады прошу. У собственной дочки прощу пощады, перед которой я, как бы там ни было, виновата. Мне кажется, я не выдержу ее холодности. Она заморозит все живое, что еще остается внутри. Если хоть что-то там остается…

– Но мой дом здесь, – хмурит маленькая темные, как у отца, брови и только сильней жмется к брату. – Лучше ты оставайся у нас. Да, Кир?

Эти двое смотрят друг на друга. И я не впервой замечаю, как дети Воржева похожи. Его темные гены взяли свое в обоих случаях. Вряд ли кто-то усомнится, что перед ним брат и сестра. А лет через пять, когда Кирилл заматереет, они вполне сойдут за отца и дочь. Неужели этот придурок стремится именно к этому? Занять место Игоря?

Тяжело опускаюсь на стул.

Конечно, я понимаю, что на данный момент у Кира нет права удерживать Арину возле себя. Даже если он уже подал документы на ее опекунство. Проблема в том, что точно так же у меня нет права забрать дочь. Меня лишили этого. И вся разница между нами лишь в том, что Ариша выбирает… его. Того, кого, в отличие от меня, видела ежедневно. Того, кто по какой-то неведомой мне причине был к ней добр. Хотя совершенно не способен на это.

– Ари, малыш, мне нужно уехать. Дашь мне все-таки договорить с мамой?

– Не отпущу!

– Начинается. Я же говорил тебе, что у меня много дел, так?

– Я не хочу остаться одна!

– Ты не одна.

– Вдруг с тобой что-то тоже случится.

– Со мной ничего не случится. Обещаю. К тому же ты останешься с мамой.

На этот раз Арина проявляет недетскую чуткость. Прежде чем сказать громким шепотом: «Я не хочу», она прижимает губки к уху Кирилла. Но я все равно это слышу. И что-то ломается у меня внутри. То, на чем еще держатся осколки моей личности. Плечи обрушиваются, я вся как старуха скукоживаюсь. Ничего-ничего. Конечно, я справлюсь. Я сильная. Просто сейчас немного слишком. Все одно к одному, и вот…

– Ари, мы еще все обсудим, ладно? Я завтра приеду. И послезавтра, а сейчас мне нужно вернуться на работу. Срочные дела. – Арина нехотя кивает. – Я тебя очень люблю, малышка.

Боже, я сейчас развалюсь прямо на глазах у дочки! Только этого не хватало. Не помня себя, я отхожу к двери, выбегаю из дома и несусь прочь, совершенно забыв о караулящей возле ворот прессе. Стоит мне выйти за калитку, как на меня тут же обрушивается с десяток журналюг. Они что-то кричат, суют мне под нос телефоны с включенными диктофонами, отсекая проход к машине. Вообще мне не привыкать к работе с прессой. Публичность зачастую становится лучшей защитой для подопечных нашего фонда. Но сейчас я не могу… Не могу.

– Без комментариев! – рявкает тот самый охранник, который не хотел меня пропускать. После чего берет меня под локоть и, выставив вперед плечо, берется прокладывать путь к моему старенькому Солярису.

В штате нашего фонда, конечно, имеется и психолог. Хорошая бойкая женщина – Людмила Борисовна. Хоть ей уже хорошенько за шестьдесят, мы с ней здорово подружились. Поэтому первым делом наутро я иду к ней, на цыпочках минуя кабинет Кинчева.

– Бессонная ночь? – присвистывает Люся, окидывая меня взглядом гестаповца на допросе.

– Что, так заметно?

– Мне – да. Чай? Я тут с мелиссой заварила, тебе, судя по всему, не помешает.

– Давай, ага, – часто-часто киваю я. – От кофе уже тошнит.

– Так, может, от кофе тебе и не спится?

– Нет. Я его уже потом пила, когда, провертевшись до трех утра в тщетных попытках уснуть, плюнула на все и засела за работу, – отмахиваюсь. – Ты же слышала, что Воржев разбился? Я составляла иск о восстановлении в родительских правах. Хочу подать в суд в ближайшее время.

Люся кивает. Седая как лунь, если верить ей самой, лет с тридцати, она носит стильную короткую стрижку, массивные серебряные украшения и свободного кроя брючные костюмы. А еще она много курит. Курит столько, что свисающая с уголка ее алых губ сигарета уже воспринимается как еще один неизменный аксессуар.

– Сигаретку?

– Ну, блин, Люся! Я же бросаю!

– Иногда сам бог велел.

– Ладно. Давай.

Люся ставит передо мной чашку чая и пепельницу. Курить я начала от нервов, когда Воржев меня выставил на улицу. На некоторых этапах моей борьбы с ним количество выкуриваемых сигарет исчислялось десятками. Потом я много курила, уже проиграв. Но через пару лет саморазрушения сумела взять себя в руки и теперь могу задымить лишь иногда. Когда хорошо, но чаще, когда мне плохо.

– Ну, говори уже, не томи. Как съездила? Что сказал мальчишка? Какой у него настрой?

Осторожно пригубляю свой чай, опасаясь обжечься. Убедившись, что тот достаточно остыл, делаю большой глоток и с удовольствием затягиваюсь. Мне удалось справиться со вчерашней сиюминутной слабостью. Сейчас я собрана. И готова, если потребуется, ринуться в бой.

Выпустив носом дым, рассказываю Люське о шокирующем ультиматуме сопляка. Хмыкаю, недоверчиво покачав головой. Я бы рассмеялась, но в том, что происходит, на самом деле нет ничего смешного.

– Ну-у-у, примерно этого я и ожидала, – пожимает плечами Люся, когда мой голос стихает.

– Серьезно? – выпучиваю глаза.

– Ты же сама говоришь, что стала для мальчика навязчивой идеей.

– Да, но, Боже, Люсь, шесть лет прошло. Да и вообще… Судя по тому, как фривольно Кир себя вел, в эти годы он времени зря не терял. Если ты понимаешь, о чем я.

– Все же поясни.

– Ну, он вел себя как настоящий знаток женщин. Так, знаешь, самоуверенно и нахально.

– Тебя это задело?

– Да с чего вдруг? Просто мерзко было от того, что сопляк вообще посмел озвучить подобный расклад. За кого он меня принимает?

Люся задумчиво крутит в руках видавшую виды ручку.

– Значит, либо он и мир, либо война?

– Похоже, так. По крайней мере, мне показалось, что Кирилл не отступит.

– Не хочу тебя расстраивать, но ты же понимаешь, что твои шансы выиграть в честной борьбе невелики?

– Кто сказал? – тут же ощетиниваюсь я.

– Кто-кто… Михась, конечно. Мы вчера за кружкой кофе тебе кости мыли. Ты уж прости, – усмехается Люся, ничуть не раскаявшись, и вдруг резко меняет тему: – Я потом погуглила этого твоего Кирилла. Н-у-у, он ничего так.

Вскидываю брови:

– Это ты к чему?

– А хер его знает, Анька. Может, не стоит тебе с ним закусываться? Если все, что ты мне про этого парня рассказывала, правда, он пойдет до конца, даже не сомневайся.

– Постой! – машу руками. – Ты мне предлагаешь согласиться на его условия? Стать подстилкой этого малолетки?

– Почему сразу подстилкой? Как я поняла, он тебе предлагает что-то совершенно другое.

– Ну, да. Сытую спокойную жизнь с дочерью в обмен на мое расположение. Не ожидала, Люсь, услышать от тебя такое. Ты психолог. А предложение Кирилла – чистой воды абьюз. Предлагаешь мне жить с неоперившимся тираненком?

– Ни в коем случае. Я вообще сейчас говорю с тобой как подруга, а не как специалист. И заметь, ничего не навязываю. Тут только тебе решать. Потому что ты одна знаешь свои пределы.

– Тогда на что ты намекаешь, Люся?

– Да ни на что. Наверное, просто пытаюсь подсветить ситуацию с другой стороны. Мы же как? – щурится от попавшего в глаза дыма. – Все видим через призму общественного порицания и совершенно не учитываем того факта, что каждый человек и ситуация индивидуальны.

– Пытаешься до меня донести, что спать с двадцатидвухлетним пасынком – это нормально?

– Если он тебе не неприятен, если этот союз несет для тебя выгоду, почему нет?

– Потому что он полный псих! Ты бы видела, как он смотрит. Глаза пустые. Думает лишь о себе. Я хочу, а твои желания меня не волнуют! Каким будет моя жизнь с таким мужчиной?

– Ого. Он уже мужчина? – ловит меня Люся, а я краснею, вспомнив, что почувствовала, когда его пальцы трахали мой рот.

– Людмила Борисовна! – возмущаюсь я, в ответ Люся смеется. – У меня серьезная проблема вообще-то, а ты ржешь.

– Ой, все! Что ты там спрашивала? Какой будет твоя жизнь? А черт его знает. Но ведь это нормальная история, Анют. Вступая в отношения, мы всегда рискуем. Вот ты, выходя замуж за Воржева, рожая ему дочь, могла ли предположить, чем все закончится?

– Ну, это же другое… – хмурюсь я.

– Да бред. То же самое.

– Кирилл – эмоциональный инвалид. Кроме того, он ведь на мне зациклен. Вдруг ему придет в голову посадить меня на цепь, чтобы я никуда не делась? Или еще что-то? Если честно, после вчерашнего нашего разговора я вообще ничему не удивлюсь. А если вдруг я решу уйти? Что будет, Люсь? Он убьет меня? – затушив сигарету, я вскакиваю из-за стола и начинаю мерить шагами тесный кабинет. – Это все ненормально. Уж кто-кто, а ты должна понимать.

– Нормальность – понятие относительное. Поэтому я и говорю о твоих пределах. Твоя дочь, вон, например, этого Кира обожает. И это совершенно не вяжется с образом эмоционального инвалида, который ты мне рисуешь. Дети фальшь за версту чуют. Ч-черт. Звучит так, будто я тебя и впрямь уговариваю, да? – усмехается Люся.

– Ага, – развожу руками я.

– Нет. На самом деле такой цели я перед собою не ставлю. Решай сама. Просто, понимаешь, мне тебя, Анька, по-бабьи жалко. Дерьмовое чувство, знаю, но ты же лучшие свои годы потратила на бессмысленную борьбу. И что? Опять снова-здорово? Ты еще не устала?

– Устала. Иногда проснусь, и глаза не хочется открывать. Вот, хоть на работе отвлекаюсь.

– Или только сильней загоняешься. Ты вообще когда-нибудь думала, почему из флориста переквалифицировалась в правозащитники?

– Хочется хоть кому-то помочь, раз себе не смогла, – озвучиваю наиболее очевидный вариант ответа.

– Или ты настолько привыкла к борьбе, что теперь хочешь воевать хоть с кем-то.

Я опускаю взгляд к полу. Жестоко? Наверное. Но так ли уж далеко от истины?

– Люсь…

– Знаешь, так себя ведут вернувшиеся с войны солдаты. Не находя себя в мирной жизни, они снова и снова ищут войну.

– То есть теперь разговор с подругой закончился, и на сцену все-таки вышел психолог? – грустно усмехаюсь я. – Дай еще сигарету.

– Завязывай.

– С такой жизнью завяжешь!

– А что по факту ты теряешь, Ань?

– Достоинство?

– В чьих глазах? В глазах некоего условного общества? На расстоянии все умные и благочестивые, ага. Вот только многие бы устояли, предложи им то, что мальчишка предлагает тебе?

– Он предлагает мне возмутительные вещи!

– Действительно. Трахаться с молодым, богатым, повернутым на тебе парнем… возмутительно. То ли дело – давно осточертевший муж. Как думаешь, что хуже? А более лицемерно что?

Натужно смеюсь. Потому что разговоры о сексе с Кириллом приводят к тому, что я невольно начинаю его представлять… И нет, это не Люська виновата в том, что я сомневаюсь. Я ведь и сама думала в ту сторону. Мне в самом деле нужна передышка, я чувствую, что уже многого не вывожу. Будто с каждым новым ударом моя броня становится все более хрупкой. Я много слышала о выгорании, но вчера впервые почувствовала, насколько сама к этому самому выгоранию близка. Кому станет лучше от моей принципиальности? Сколько жизненных сил она из меня вытянет? Люся задала очень важный вопрос. Что я потеряю, если соглашусь на предложение Кирилла с ним трахаться? Уважение коллег? Или достоинство, о котором я упоминала выше? А почему? Потому что прогнулась? А если в результате этого прогиба я верну дочь? Разве оно того не стоит? Тем более что и это когда-нибудь да закончится. Когда-то же я надоем сопляку! И если к тому моменту я успею восстановиться в правах и наладить контакт с Ариной, он уже не сможет нас разлучить, как бы ни старался.

Заманчиво? Блин, а то!

Ведь на другой чаше весов – война. Я же уже проходила через это и в полной мере представляю, что меня ждет. Если коротко – ничего хорошего. Насчет нашей судебной системы я не питаю никаких иллюзий. Тогда зачем я составила этот чертов иск? Уж не для того ли, чтобы доказать себе – ты хорошая, Анечка, видишь, ты сделала все, что смогла. И вот чтобы погладить себя по головке, я пожертвую месяцами разлуки с дочерью?

– Девки, вы че, совсем поохренели? Ну-ка, бычкуйте папиросы! – рявкает от двери Кинчев. – У меня спонсоры, а тут дым коромыслом.

Тушим сигареты, как две провинившиеся школьницы. Михаил Семенович еще что-то там бурчит, но я не слушаю, отвлекшись на сигнал телефона. Порядок цифр мне незнаком, но мне часто звонят с новых номеров люди, попавшие в беду. Только я никогда так не реагирую, видя перед собой неизвестный номер. А тут – сердце в пляс. И предчувствие.

Выскальзываю за дверь.

– Алло.

– Привет, Аня.

Громко сглатываю.

– Привет.

– Как ты? Пришла в себя?

Казалось, да. А теперь его слышу, и сердце опять заходится в тахикардии, трепыхаясь в грудной клетке, как пойманная в силки птица.

– Я в норме. Ты что-то хотел?

– Мы вчера не договорили.

– А мне кажется, ты сказал все, что планировал. И вот ведь как интересно получается. Ты потратил шесть лет на то, чтобы влюбить в себя мою дочь для того, чтобы потом разыграть ее привязанность как козырную карту?

– Конечно, нет, Аня. Я просто хотел, чтобы проживая с отцом, которому по большей части до нее не было дела, Арина не чувствовала себя одинокой.

Он не добавляет «как я», но я это слышу так явно, будто он все же озвучил… Еще немного, и я поверю, что Кир не такой уж чурбан, каким хочет казаться.

– И зачем тебе это понадобилось? Куда делся тот Кирилл, который говорил, что ему нет дела до других?

– Тот Кирилл на месте. Можешь не сомневаться. Но ты забыла про другие мои слова.

– Это про какие же?

– Ты для меня особенная. И твой ребенок особенный ровно потому, что это – часть тебя.

О, боги… Сжимаю переносицу, чтобы позорно не разреветься.

– Ты больной.

Я позволяю себе подобного рода заявления, потому что ужасно на него зла. А когда мы только познакомились, я была единственной, кто пытался убедить Кирилла в том, что он как раз таки нормальный. Знать о том, что мальчишка живет с мыслью о собственной второсортности, было совершенно невыносимо.

– Потому что люблю тебя?

– Это не любовь, Кир. Когда любят, так себя не ведут.

– Скажи, как надо.

– Что? – выдыхаю.

– Скажи, как тебя надо любить, и я буду.

Простодушная, никак не вяжущаяся с его нынешним образом просьба выжигает всю мою злость. Я могу противостоять ультиматумам, угрозам и шантажу, но не этим потерянным интонациям.

– Для начала тебе не мешало бы перестать меня принуждать, – сиплю я в ответ.

– Это единственное, чего я не могу сделать, Аня. Спроси меня, почему?

– Почему? – абсолютно растерзанная, касаюсь лбом стекла.

– Потому что в противном случае ты не дашь мне шанса. Струсишь.

– Хорошо… А если… Если я все же дам тебе шанс… Можешь пообещать меня отпустить, если я все же решу, что не хочу быть с тобой?

– Мне кажется, или это не телефонный разговор?

– Да. Пожалуй.

– Как насчет ужина? Обсудим детали. Я освобожусь поздно, но, похоже, я в таком режиме теперь надолго.

– Ладно. – Обреченно прикрываю глаза. – Но я ничего не обещаю. Правда.

– Заеду за тобой в девять.

– Я могу и сама приехать. Только скажи, куда.

– Я заеду. Твой адрес мне известен, – отрезает Кирилл, обрывая связь. Я недоверчиво качаю головой. Оказывается, сопляк знает, где я живу. А кроме того, ему известно мое расписание, и он в курсе моей личной жизни. И все-таки Кирилл псих! Сто процентов. Так какого же хрена, Аня?

Из зеркала на меня смотрит очень красивая молодая женщина. Многие думают, что таким легче живется, но это, конечно, неправда. Ничего хорошего в том, что на тебя все время западают, нет, я вас уверяю. Особенно когда внимание приобретает формы патологии, вот как в нашем случае с Киром. Уверена, будь я страшна, как смертный грех, вряд ли бы этот сопляк на меня позарился, как бы психологи ни пытались меня убедить в том, что он как раз таки запал на мое хорошее к нему отношение.

Да и Воржев-старший в свое время обратил внимание именно на мою внешность. А за что еще мог зацепиться взгляд мужика его уровня? Не за мой же внутренний мир, ну правда!

На самом деле у нас вообще не было шансов встретиться с таким мужчиной, как Виктор. Уж в слишком разных мирах мы жили. Помог случай. Опаздывая на премьеру в театр, Воржев вдруг вспомнил, что эффектней туда будет заявиться с цветами. Сунулся в первый попавшийся магазин. А там я за кассой. Вся такая умница да красавица. Слово за слово. Он заинтересовался. Стал ухаживать. Ну, как? Насколько это мог делать человек его занятости. А узнав о том, что я еще и невинна (в постель-то он хотел меня затащить едва ли не на первом свидании), Виктор с какого-то перепугу решил, что такую чистую славную девочку будет не грех взять в жены. Конечно, я согласилась! Конечно. Да и кто бы на моем месте отказал? Не смутила меня ни наша разница в возрасте, ни наличие у Воржева сына, которому на момент нашей свадьбы было уже тринадцать. Я искренне верила, что попала в самую настоящую сказку. Сказку, которая в реальности обернулась кошмаром.

Звонок в дверь выдергивает меня из марева потускневших воспоминаний. Бросаю последний взгляд в зеркало. Да. Я принарядилась, чтобы чувствовать себя рядом с Киром увереннее. На мне светло-бежевое платье, подчеркивающее фигуру, и босоножки на высоком каблуке. А еще я сделала макияж и завила волосы плойкой, имитируя эффект легкой небрежности.

– Привет. – Открываю дверь и утыкаюсь взглядом в букет свежайших пионовидных роз. Кое-кто, похоже, решил прибегнуть к традиционным способам обольщения. Вопрос – зачем?

– Привет. Шикарно выглядишь. Это тебе.

А меня такое зло разбирает! Силюсь поднять взгляд к лицу мальчишки, но тот останавливается на идеально повязанном узле галстука, а дальше – никак. Интересно, зачем Кирилл носит костюмы? Чтобы казаться старше и солиднее? Или потому, что их носил его отец, на чье место он с такой маниакальной настойчивостью метит?

– Спасибо. Не надо было.

– Почему?

Когда я попала в семью, голос Кира как раз начал ломаться, а когда меня выставили на улицу – процесс ломки почти полностью завершился. У Кирилла на все про все ушло чуть больше времени, чем у других ребят. Он во многом развивался не так, как его сверстники. Зато теперь… Теперь он мог дать фору каждому. Тот же голос у него стал по-мужски красивым, глубоким и цепляющим.

«Анечка, гарантирую, тебе так понравится, что ты еще течной сучкой будешь скулить, выпрашивая добавки»...

Боже! Когда он это сказал… То, как он это сказал, с какой интонацией, какими словами, еще долго будет меня преследовать. Возмутительно! Щеки вспыхивают, стоит только об этом вспомнить.

– Так обычно ухаживают за женщиной, которую хотят завоевать, – копируя его арктическое равнодушие, пожимаю плечами.

– И?

– А ты изначально решил пойти по другому сценарию.

– По какому же? – сощуривается Кир, продолжая стоять в дверях.

– Нож к глотке, и в подворотню.

– Вот как тебе это все видится?

– Это так и есть, Кирилл.

– Прямо искушаешь продемонстрировать тебе разницу.

Холод в голосе. Холод в глазах. Смотрит на меня как фанатичный коллекционер на редко выставляющуюся картину. Меня передергивает. Ловлю себя на том, что мне довольно проблематично выдерживать его немигающий взгляд. Резко отворачиваюсь, чтобы взять сумочку. Кажется, мы собирались поговорить за ужином, а не вот так. Не стоит нарушать планы. Но все же мне не терпится уточнить:

– Разницу в чем?

– Между понятиями «моя женщина» и «мой спермоприемник».

Я потрясенно ахаю. Ключи, которые достаю, чтобы закрыть дверь, выпадают из ставших вдруг такими неловкими рук.

– Ты нарочно выбираешь самые мерзкие слова из существующих? Хочешь меня шокировать?

– Я тебе принес цветы. Опошлить этот жест попыталась именно ты. Так ты их возьмешь, или мы сходу перейдем ко второму сценарию?

На языке вертится вопрос – а что второй сценарий подразумевает? Но я молчу, неуверенная, что готова услышать ответ. Дрожащими руками забираю проклятый букет. Прячу нос в нежных бутонах. Розы пахнут просто одуряюще, но это не главное. Гораздо важнее сейчас скрыть от Кирилла эмоции, написанные у меня на лице.

Отхожу, чтобы найти вазу и набрать воды. Цветы мне не дарили тысячу лет. Пусть стоят. Они же ни в чем не виноваты.

Боже, спермоприемник. Кирилл в самом деле произнес это вслух!

Вниз спускаемся в гробовом молчании. Только мои каблуки стучат по бетонным ступеням лестницы. Я живу в ипотечной однушке у черта на рогах. Меня все устраивает, я не жалуюсь, но Ари… Кирилл прав. Она ни за что не захочет сюда переехать.

И какой у меня выбор? Вот какой, а?

Останавливаемся у черного внедорожника. Недолго думая, берусь за ручку, однако Кир меня опережает. Пока он исключительно галантен, будто перед нашей встречей изучил специальную методичку о том, как вести себя на первом свидании. Даже если бы я захотела, мне бы не к чему было придраться. Может, это так сильно меня и бесит? То, что какой-то юнец ведет себя гораздо более по-мужски, чем все те мужчины, которых я до него выбирала сама? Их было немного. И дальше первого свидания дело никогда не заходило.

Пока Кирилл обходит машину, отворачиваюсь к окну. Дом внимательно и печально смотрит на меня проемами окон, словно он твердо знает то, что я сама еще отрицаю – в скором времени нам предстоит расстаться.

– Кир, а когда похороны?

– Завтра. Я не хотел затягивать.

Медленно киваю, до сих пор не очень-то веря, что Виктора действительно нет.

– Мои проклятья все-таки достигли цели.

– Сомневаюсь, – холодно усмехается Кирилл. Ух ты! Я что, это вслух сказала? Ничего себе. Пока я мечусь, Кир выруливает на дорогу. Я впервые вижу его за рулем авто. Крупные ладони, выглядывающие из-под манжеты дорогие часы. Уверенные, немного даже флегматичные движения. Он – мажор. И ничуть этого не гнушается.

– Пристегнись.

А манера общения все та же. Одни приказания. Сцепив зубы, пристегиваю ремень и вжимаюсь в кресло, готовясь к тому, что парень сейчас непременно притопит, желая продемонстрировать мне во всей красе свои навыки вождения. Но и тут я ошибаюсь. Он, напротив, ведет очень аккуратно, хоть и вполне непринужденно, так что мне даже удается немного расслабиться.

– Не веришь в карму?

– В переводе карма означает действие? Я верю в действие, Аня.

Немного не понимая, куда он клонит, морщу лоб и меняю тему на волнующую меня гораздо больше других:

– Как Арина это все переносит?

– Лучше, чем я бы мог представить. Они с отцом не были особенно близки.

Ага. Поэтому Кириллу не составило труда заполнить собой пустоту в ее детском сердечке. Чувство, что мы с дочерью всего лишь пешки в его игре – угнетает. Но это не самое страшное. Страшно то, сколько усилий Кирилл не пожалел, чтобы добиться своего. Вот он разочаруется, когда, наконец, меня получит! Я же далеко не зажигалка в постели. И уж, конечно, мне даже в голову не придет выворачиваться наизнанку, чтобы ему зашло. Губы разъезжаются в кривой, сочащейся горечью улыбке, которая не проходит мимо внимания Кирилла.

– Ань, расслабься, хорошо? Все закончилось. Обещаю, что все твои беды и тревоги в прошлом.

Хмыкаю:

– Знаешь, я ведь об этом мечтала. О том, чтобы твой отец сдох. Мне казалось, это решит все мои проблемы. Дура! Я и представить не могла, что тогда на сцену вылезешь ты и станешь выкручивать руки. Почему-то я всегда думала о тебе лучше, чем стоило.

Что-то мелькает у Кира в глазах. Какая-то новая, несвойственная ему эмоция. И так быстро исчезает, что я даже не успеваю определить, со знаком плюс ли она была, или со знаком минус.

– Тебе не понадобится много времени, чтобы убедиться в том, как ты ошибаешься, – наконец, замечает он, ловко паркуясь на стоянке у ресторана.

– Уверен? – вскидываю брови.

– Более чем.

Мы усаживаемся за самым лучшим столиком на летней веранде. Он расположен в закутке, что гарантирует нам уединение при полной посадке в зале.

– Сколько, по-твоему, тебе понадобится времени?

– Это вопрос с подвохом? Мне каре ягненка и аджапсандал. Моей женщине…

– Теплый салат с грушей и горгондзолой.

Он так и говорит – моей женщине! Ни «моей девушке», ни «моей спутнице»… Женщине! Официант, наверное, недоумевает, как такой молодой парень вляпался в женщину старше себя. Ладно, если бы он был альфонсом, а так… Да. Ничего не понятно. Почему-то становится ужасно неловко. Как будто мне есть чего стыдиться! Мне, а не этому сопляку. Красивому, да. И статному, кто ж спорит?

– И стейк из мраморной говядины.

– Я не буду стейк.

– Будешь. Ты должна хорошо питаться. От тебя прежней остались кожа да кости.

– Так какого черта ты ко мне пристал, Кирилл? Найди красотку по вкусу и оставь меня в покое.

– У меня было много женщин. Несколько сотен. Но ни одну я не хотел так, как тебя. Ты особенная, Аня. Я же говорил.

– Несколько сотен? – неосознанно повторяю я, не в силах скрыть, в какой шок меня повергли слова Кирилла.

– Что тебя удивляет?

– Да так. Не бери в голову.

– Они ничего не значили в моей жизни. Просто мне нужен был опыт, чтобы стать для тебя особенным тоже.

Я вскидываю ресницы. Он ведь на полном серьезе это все говорит, понимаете? На полном серьезе! И даже не осознает, насколько странно, дико и ненормально это все звучит для нормального как раз таки человека. И насколько сладко для потерявшей всякую уверенность в себе женщины.

Столик между нами совсем маленький. Я вижу свое отражение на дне его синих глазах, отчего кажется, будто Кир уже полностью меня поглотил. И я живу там, внутри его сумасшествия. Господи боже!

Мои пальцы нервно вздрагивают. Я понятия не имею, что на это заявление можно ответить.

– Несколько сот спермоприемников? Не много ли? – спрашиваю и хватаюсь за стакан с водой.

– Что ты. Моя сперма предназначается только для тебя. С этими, – Кир впервые при мне закуривает, – я всегда пользовался презервативами.

Что? Я медленно моргаю. Раз. Другой…

– Я не собираюсь… Ты… Что ты, мать его, имеешь в виду?

– Тебе же двадцать девять. Самое время родить, чтобы успокоиться, наверстав упущенное с Ариной.

Меня топит в вязком, как кисель, ужасе.

– И в твоих мечтах я рожаю, конечно же, от тебя?

– Конечно, – без тени юмора заявляет этот… боже, вот как его назвать, а? Я теряюсь. Особенно потому, что слова Кирилла звучат именно так, как мне, может, даже хотелось бы, чтоб они прозвучали из уст понравившегося мужчины. Очень дерзко и бескомпромиссно, как будто он не представляет для нас иного сценария, ведь ребенок – самое логичное продолжение отношений в паре. И сейчас я пребываю в легком ужасе от осознания того, что от подобного рода слов нельзя просто взять и отмахнуться.

– Ты спятил, если думаешь, что я от тебя рожу.

– Родишь. Тебе захочется ребенка.

– А тебе? – решаю зайти с другой стороны.

– Я бы предпочел, чтобы нам никто не мешал. Но ради тебя я пойду на уступки. К тому же у нас уже есть Ари.

Откашливаюсь. В горле – будто битое стекло. Ужасно… Просто ужасно. Он так и сказал – у нас!

– Кирилл, ты не понимаешь, что говоришь. Помнишь, мы собрались обсудить сроки, после которых, если я не захочу остаться, ты меня отпустишь?

– Аня, – очень мягко и осторожно, как будто это я психованная, а не он, тормозит меня Кир. – Мы не будем обсуждать сроки. Потому что я не отпущу тебя никогда. Чем быстрее ты с этим смиришься, тем быстрее станешь счастливой.

– Счастливой? – взвизгиваю я.

– Ну конечно. Я позабочусь о тебе. Ты будешь жить как у бога за пазухой. Я буду любить тебя. Буду нежить и баловать. Я дам тебе все, что захочешь, и даже больше.

– Я хочу свободу. Ты сможешь дать мне свободу?

– Свобода – иллюзия. Ешь. Завтра сложный день. – Кир тушит сигарету и касается моего подбородка пальцами: – Я пришлю за тобой машину. Много вещей не бери. Мы все-все тебе купим. Будешь сиять рядом со мной.

– Я еще ничего не решила.

– Так поспеши. Ты же не хочешь, чтобы я прибегал к крайним мерам, правда? Боюсь, тогда мне вряд ли удастся оставаться таким покладистым, как сейчас.