Принц на белом коне

Ничто так не развивает ум, как путешествие.

Эмиль Золя

Я бежала так быстро, как только хватало сил, но блеющие голоса приближались. Такая удобная мягкая тропинка вдоль речки оказалась протоптана копытами вовсе не коз, а козлоногих, и сейчас они загоняли меня, как дичь.

Не торопясь, понимая, что не убегу и можно продлить удовольствие. Серьга Адамса, болтавшаяся в левом ухе, переводила даже примитивные языки, поэтому блеяние и хрюканье имели смысл. Впрочем, прав был Адамс, при создании девайса с горечью заметивший, что понимание между народами мира не добавит. В данном случае понимание добавляло прыти, но козлоногие не отставали, блея:

— Чужа-а-ачка! Не-е-ежный жиро-о-ок! Земля-я-я пре-е-е-едков!

***

Новую Аттику открыли в две тысячи сто девяносто пятом году. Если в самой Аттике сатиры, кентавры, сирены и прочая нечисть обитали только в мифах, то здесь человечество встретилось ними вживую. Ксенобиологи и этнографы, понятное дело, возмущались, что ксеносов крайне некорректно воспринимать мифическими существами. Но людям до того мало было дела, и свежеоткрытая планета стала Новой Аттикой, а инопланетяне получили названия из греческой мифологии. По крайней мере те, что соответствовали, и было таких достаточно.

С точки зрения историков, первобытно-общинный строй на планете сменялся ранним феодализмом со всеми своими прелестями, и Земле, самой не так давно достигшей единения и хоть какой-то социальности, не терпелось нести свет социализма всем, кто не успевал убежать.

Во всяком случае, некоторые государства сочли вполне годными для контакта и начали оный контакт развивать. В горах, где никто не жил из разумных, был создан научный центр, а потом и курорт на побережье, полностью отрезанном горами от мира — прозрачное море сказочной красоты, вечное лето и увлекательные экскурсии в мир непуганых мифических существ.

Не то чтобы я мечтала сюда слетать, но экскурсии на Новую Аттику были популярны, а мне на тот момент было всё равно. Глупейшая, в сущности, история: муж поставил меня в известность, что устал и выгорел, и поэтому ему очень нужно съездить на курорт. Одному: у нас не хватит средств на двоих, это во-первых, а во-вторых, я не люблю путешествовать. Да и с работы меня отпускают неохотно — незаменимый сотрудник, работать некому. Всё было правдой. Относительной, как относительна любая правда. Я к тридцати двум годам выслужилась в управляющего станцией по производству биомассы (в основном улиток). Быстро, обычно на таких должностях в сети сидели люди посолиднее, лет пятидесяти-пятидесяти пяти. Я, с одной стороны, немножко гордилась, а с другой стороны, понимала, что дело не в моей исключительности. Просто так обстоятельства сложились. Настоящие учёные, увлечённые изысканиями, административной работы сторонились, как чёрт ладана; женщины вроде меня, не имеющие научных интересов (а были и такие), имели зато детей и от работы хотели только зарплату, карьеры чурались. Меня наука не очень интересовала, несмотря на профильное образование, а детей не получалось. Решив по результатам совместной работы, что я вменяема и мешать не буду, те и другие стакнулись и выпихнули меня на должность. Я бодро поволокла административку: отчёты, совещания, ответственность и прочее. С точки зрения вышестоящего начальства, успешно, поэтому вскоре коллеги огорчённо провожали меня на другое место работы, где требовалось наладить процессы. Всё получилось, и меня кинули открывать новую станцию.

Так оно и пошло. Мной начали затыкать дыры, в которых всё по каким-то причинам было плохо, и требовалось решить проблемы и навести порядок. Муж восторгался этим, как мне казалось, чрезмерно, называл в шутку «человеком, который решает проблемы» — апеллируя к известному старому фильму про мафию. Я ж понимала, что, скорее, достаточно глупа для такой нервной и местами расстрельной должности. И сил много, и нет других интересов. Потому что если бы эта должность была нужна умному человеку повзрослее, он бы её занял. Но умные повзрослее предпочитали места потише. Я моталась по стране, выходные брала редко, и в свободный день предпочитала поспать. Вообще, спать стало моим хобби. Платили не то чтобы много, но я не очень понимаю ценность денег. Нет прямой корреляции с работой. Да и занимался деньгами муж. В смысле, забирал зарплату на семейные нужды, и я ничего против не имела — нести ответственность ещё и за семейный бюджет желания большого не было. Кроме того, муж нещадно пресекал мечтательные разговоры о покупках ненужностей вроде гоночного флайера для меня. Потому что у нас есть флайер, а второй, да ещё гоночный — постыдное излишество. Ещё хотелось шубу из генномодифицированного меха. В моде был шёлковый наурус с Сурьи, и биостанции выращивали всё: курточки, шубы, одеяла… мне хотелось. Но было дорого, и муж на такую глупость копить отказался. Я сочла это разумным и продолжила ездить на муниципальном либо рабочем транспорте и ходить в полимерной куртейке.

Собственно, это я всё к чему: с курорта муж благополучно вернулся, посвежевшим и отдохнувшим. Я порадовалась, на том и всё. Но спустя несколько месяцев, так получилось, случайно открыла запароленный файл с голографиями отпускными. Без большого интереса полистала: море, пальмы, закаты… я их и раньше видела. А потом начались не виденные фотки, где муж в обнимку с дамой. И я, в общем, поняла, что ездил он туда не один. Стало понятно, что анекдотичные случаи, вроде вытаявшего имени «Оленька» на лобовом стекле флайера, написанного чьим-то пальцем («А, это я жену друга подвозил, она пошутила»), задержки на работе и тому подобное — это всё кусочки одного пазла. Я не замечала; просто близорука в некоторых отношениях. Да и что там, человек, он ведь не вещь, если ему хочется чего-то — как я могу осуждать… Но был нюанс: мне-то неоднократно говорилось, что муж человек порядочный, и все его друзья порядочные, и все их жёны порядочные. И того же ждут от меня. Это норма. И я, стало быть, с этой нормой жила и её соблюдала, а муж нет.

Я задумалась. И ничего не придумала, но тоскливо было. Брак — это ведь труд, столько сил вложено, и что ж, всё так и разрушить? Двенадцать лет потрачено. Не мудрее ли смолчать? И я не знаю, как это получилось, вроде всё нормально было: как всегда, вечером, когда муж пришёл, подала ужин, с утра честь по чести пришла на работу — и перед совещанием упала рядом с кофеваркой. На глазах у главы «Биотехпроммассы», его заместителя и собравшихся кофейку с утра попить бухгалтеров. Очнулась от похлопываний по щекам и обрызгивания водой. Пока лежала, собираясь с мыслями, заполошно прибежавший фельдшер сунул под нос ватку с нашатырём. Я опрометчиво вдохнула и заколдобилась, поэтому дальнейшее воспринимала заторможенно.

Поводив по телу медсканером, фельдшер заявил, что температуры нет, внутренние органы и мозг в порядке (ну да, вот и медкомиссия последняя, месяца три назад, то же выявила), а случившееся, судя по всему, последствия стресса или переутомления. Меня спросили насчёт стресса, я вяло отовралась, что нормально всё. Более ни о чём не спрашивали. Под обвиняющие причитания замглавы Марины Викторовны: «Вот, Сергей Захарович, не давали девочке отпуска десять лет, это она от переутомления!» — мне тут же был выписан отпуск на сорок три дня, а бухгалтерии велели рассчитать все неотгулянные отпускные и перевести на мой счёт не позже, чем через час. Мне же вызвали служебный транспорт и велели отвезти, куда скажу: хоть домой, хоть на дачу, если есть у меня, хоть в аэропорт. Лучше последнее. И чтобы я отдохнула как следует и возвращалась не выглядящей, как смерть, а бодрой, живой и весёлой. Потому что шефу трупы на работе не нужны. Это я очень понимала — случалось такое в моей практике, и обременить коллег своим трупом ну никак не хотелось. Но и в отпуск (море, пальмы, муж с любовницей — ассоциации не нравились) тоже не хотелось. Да и что мне делать в том отпуске? Однако пока пыталась сформулировать, меня уже паковали во флайер. Сергея Захаровича боялись — и было за что, кстати.

Водитель обеспокоенно взглянул:

— Куда едем, Анна Петровна, домой, или, может, к врачу лучше? — мы знакомы были, не в первый раз вёз.

Нерешительно замерла. Не больно хотелось домой. Пока мялась, пикнул голокомп в наручном браслете. Потягивая время, извинилась и глянула: похоже, сильно я впечатлила начальство и бухгалтерию, потому что часа не прошло, а отпускные начислили, ещё и со всякими надбавками, судя по сумме. Да и десять лет — не так мало. У меня на счету одномоментно никогда столько не было. Наверное, на самую дорогую шубу хватило бы.

И тут как чёрт за язык дёрнул. Попросила отвезти в космопорт.

И чем ближе мы были к космопорту (и дальше от работы и от дома), тем легче и веселее становилось.

Из флайера я выпорхнула, чувствуя себя никакой не Анной Петровной, а вполне себе Анечкой. Голова становилась всё пустее и пустее. Я легко зашла в бюро космического туризма, выслушала профессионально-томный рассказ о прекрасном море Новой Аттики (туда, само собой, путёвка горела, и её продать нужно было, понимаю). Мне было всё равно, я согласилась.

Четыре часа до отлёта провела с толком, прошвырнувшись по магазинам и укупив положенный туристке багаж. Первым делом взяла гравичемодан на верёвочке, и всё складывала туда: роскошный чёрно-зелёный купальник (сто лет не покупала, не нужно было!), босоножки на шпильке и босоножки шлёпанцы; платье из белого льна (загар, буде случится, по набережной вечером выгуливать!), воздушное аметистовое из шёлка (на концерт схожу!); джинсы и кроссовки (экскурсии, по горам, небось, прыгать придётся, комары, опять же!), кучу кофточек (эти почему-то были то с плечами голыми, то с дырой на спине — но я всё брала, что на меня глядело!). Вакханалия продолжилась в магазине нижнего белья, где я зачем-то, кроме практичного хлопкового, накупила и ажурного никчемушного — но ткань так ласкала руки, а мне хотелось радоваться.

Еле всё в чемодан влезло.

В туалете переоделась в джинсы с кроссовками. Деловой костюм и туфли, постояв и подумав, кинула в утилизатор.

Оставшийся час провела в кафе на балкончике, попивая латте и с отстранённым весельем отпускника глядя на кипение и беготню в зале космопорта. Уже после объявления рейса вспомнила, что никому ничего не сказала. Отписалась родителям, в позитивном ключе: вот-де, премию дали и путёвка подвернулась, буду через месяц, всё хорошо у меня. Сфотографировалась, улыбаясь, на фоне зала, и отправила. Мужу кинула собщение, что устала, выгорела, уезжаю на месяц на курорт — и тут же отключила комп, как по правилам перевозок и полагалось.

***

Летящая в никуда, никому ничего не должная — ощущения были почти оргиастическими. Освобождение, катарсис… Из зеркала в туалете космического чартера на меня глянула другая женщина. Это почти испугало, но ненадолго. Море было по колено, и на Новой Аттике я вела в высшей степени развратный образ жизни: спала, пока не высплюсь, проводила время на пляже, ходила по ресторанам. Никакой производительной деятельности. В салоне красоты каждый день просила мастера сделать укладку, ни в чём не ограничивая фантазию, и шла на концерт. Шелковистые локоны вместо привычного узла и шёлк платья скользили по телу, вызывая мысли о непристойном.

С удивлением выяснила, что нравлюсь противоположному полу. До того как-то не думала об этом и по сторонам не смотрела, порядочность же. Солнце, море, безделье пробудили тело. Я бы, может, и завела роман с каким скучающим курортником, но… но. Выяснила также, что мужчины-то мне и не нравятся. Сало в глазах, глупые, натужно весёлые заигрывания. И я видела, с какой лёгкостью, получив отказ, они переключались на других. В молодости всего этого не замечала, а сейчас как глаза открылись. Да и замужество — стоило ли сжигать мосты? Если все одинаковы, то старый известный муж лучше нового не пойми кого. И то правда, что всё большую прелесть обретала мысль развестись, завести кота и жить одной, но родители бы расстроились. А уж как бы знакомые удивились, считавшие наш брак эталонным… на них-то было плевать, а вот родителей жалко. Они вместе всю жизнь прожили, и я думала, что со мной будет так же.

Потенциальные любовники вызывали только презрение и тягостные мысли, без них лучше было.

Когда я наконец навалялась на пляже и собралась посетить ознакомительную экскурсию, выяснилось, что из-за каких-то проблем (в турцентре выразились невнятно, а расспрашивать я не стала) массовые экскурсии с экскурсоводами не летают.

Настроившись на прогулку, разворачиваться не хотелось. Помявшись, догадалась:

— А в частном порядке?

Спортивный отвязный вьюнош, алчно взглядывавший на доску для сёрфинга (я знала, скоро должна была прийти волна), весело сообщил:

— Делов-то! Берёте флайер туристический да летите. Только имейте в виду: на карте выделены зоны, так садиться можно только в зелёной. В жёлтой нежелательно. В красной крайне нежелательно. Если что, все инструкции в голокомпе на флайере. Покатаетесь, посмотрите, — и, спохватившись: — Бумаги не забудьте подписать, что полетели под свою ответственность. Да вы не переживайте, в зелёных зонах тишь и благодать. И красиво очень, в Аттике весна.

***

Я приземлилась в жёлтой зоне, чуть не дотянув до зелёной: сил никаких не было, хотелось в кустики. Сходила, потом заметила совсем рядом дерево, увешанное красивыми плодами. Подошла, закинула голову — красные блестящие шары выглядели тяжёлыми и спелыми, и очень напоминали гранаты. Мне захотелось, и в поисках подходящей палочки я зашла в лес поглубже.

Выскочивший чуть ли не из-под ног сатир (заметила, что маленький, меньше меня на голову, с острыми серыми ушами и короткими, почти зачаточными рожками — и с совершенно свиным рылом!) заблеял так истошно, что я на рефлексах пустилась наутёк, а уж потом подумала, стоило ли это делать. По крикам вокруг поняла, что стоило, и наддала. Плохо, что они гнали меня в сторону от флайера, и надо было постараться сделать круг и попасть к нему. Но пока не получалось. В целом было крайне неприятное ощущение, что поймать могут, но растягивают удовольствие от охоты.

Голоса вдруг стихли, и это было подозрительно. Остановилась, как вкопанная, и прислушалась, стараясь унять шум крови в ушах. В лесу справа хрустнула ветка. Живя в относительно безопасном мире, тем не менее, я прекрасно помнила школьное детство — если гадкие одноклассники переставали загонять напрямую, значит, обходили более коротким путём, двигались наперерез. Вперёд по тропинке бежать вряд ли стоило. Огляделась — за ручьём, сквозь жёлтые свечки цветущих ирисов и редкий ивняк, проглядывало что-то большое. Скала, или, может быть, дом.

Тихо, стараясь не плеснуть, зашла в реку, оказавшуюся, несмотря на жаркий день, холодной и глубокой. Пока бежала — взмокла и мечтала попить, но вода показалась неприветлива, как и весь этот мир. Чёрная, закручивающаяся на поверхности в водовороты и ощутимо сносящая по течению. Ближе к берегу свело ногу, но терпимо, доплыть смогла. Мысль спрятаться в реке, в густых зарослях ирисов, тут же исчезла, после заплыва зуб на зуб не попадал. С той стороны скалу было видно, а здесь ивняк (или что это было, длиннолистное и с пухом на ветках) всё заслонял. Но двигаться было надо, и, припадая на одну ногу, заковыляла наугад, в примерном направлении.

Пока бежала, ничего не чувствовала, а сейчас, ковыляя, поняла, что бок болит, одну ногу сводит, вторую где-то зашибла. Кусты оказались не такими редкими, какими с того берега виделись, ветви хлестали по глазам, клейкий пух с них лез в глаза и облеплял мокрую одежду.

Из кустов вывалилась неожиданно. Протёрла залепленные пухом глаза и увидела большую, одиноко стоящую в цветущем поле скалу (всё-таки не дом!) почти рядом с собой. И, поодаль — козлоногого. Который тут же заподскакивал и торжествующе заблеял, и ему со всех сторон отозвались такие же голоса.

Про несчастные случаи с туристами, нарвавшимися на сатиров, я читала в инструкциях мельком, и выражения там были самые обтекаемые, но даже из них я поняла, что ничего хорошего мне не светит.

До флайера я бы точно добежать не смогла, и до сих пор я от него только удалялась, а скала была рядом. Можно было попытаться засесть повыше и откидаться камнями. И я побежала.

Они почти настигли меня у подножия, но потом почему-то приотстали, и я смогла, забежав повыше, засесть на выступе, защищённом высоким естественным парапетом, найти удобный камень и даже приметить кучу перспективных камушков поблизости, а козлы, то есть сатиры, всё медлили.

Мокрая и хромающая, сжимающая рукой с обломанными при подъёме на скалу ногтями грязный камень, я была готова бороться, но ничего хорошего ни о путешествиях, ни о своих уме и сообразительности не думала.

если бы была ты

чуточку умней

отличать могла бы

принцев от коней

© сияющий

Они всё медлили. Когда чуть прошла дрожь в ногах от беготни, торопясь и доламывая ногти, перетаскала кучку камней поближе. Засела, приготовившись — ничего. Причём даже выглядывать не нужно было: хрюкотание, хоть и неразборчиво, доносилось. Они как будто друг с другом ругались.

Вспомнив приключенческие голофильмы, в которых герои ну очень удачно убегали от агрессивных инопланетян в священные места, бывшие для преследователей табу, огляделась: никаких храмов не увидела, скала и скала. Может, если повыше забраться… но сейчас было, конечно, не до того. Самое время подать сигнал бедствия. Взглянула на голокомп наручный и с ужасом поняла, что он треснул. Экран был тёмным, и паническое перетряхивание ничего не дало. Только несколько капель грязной воды из корпуса вытекло. Что ж, оно, конечно, вещь ударопрочная и водонепроницаемая, но, видно, не всё сразу. Укатали сивку крутые горки. А сейчас и меня укатают, потому что без помощи, без воды (до страданий по еде, полагаю, дойти не успеет), на солнце без укрытия — долго ли я здесь протяну? Но ведь искать-то полетят? Спустя какое время? И я остро пожалела о своём легкомыслии. Надо было инструкцию не наискось читать. Потерпеть до зелёной зоны. Не заходить глубоко в лес. И вообще в отеле сидеть, как умные люди делают. А если так уж хотелось с жизнью расстаться (не отрицаю, я подумывала), то можно было способ полегче поискать. Похмыкала — возможно, именно некая суицидальность заставила действовать спонтанно и удивительно глупо, а я эти неосознанные мотивы сразу не поймала.

Умная мысля приходит опосля, и дельности в ней ровно никакой. Всё-таки я, несмотря на случившийся приступ глупости, работала кризисным управляющим и по работе чего только не организовывала. Поэтому, оценив обстановку, сделала, что могла: перетаскала поближе ещё три кучи камней. Думала, не подняться ли к вершине, но не смогла — чем выше, тем неприступнее была скала.

Присела, отдыхая и печально думая, как легко человека угробить. Такого, как я, по крайней мере. Побегала, поплавала в одежде, камни потаскала — и от человека полчеловека осталось. Трясёт, причём дрожь от холода и мокрой одежды одна. На неё наслаивается другая, помельче — от перегретости на солнце. И третья, от усталости.

Хорошо бы сейчас в санчасть и в постель, да… или хотя бы раздеться, а голову как раз от солнца мокрой одеждой прикрыть. Но снимать с себя что-то, когда внизу блеют козлоногие — нет! Даже в тень отойти не могла, смотрела, боясь, что они всё-таки решатся и побегут наверх.

И поэтому увидела, как один из бегающих подкинут был чем-то. Его как воздух ударил. Взвизгнул коротко, совершенно по-поросячьи, мешком упал и более не двигался. И ударил его не воздух. В спине торчала стрела.

Боже, как они заорали, как забегали! Некоторые сталкивались — выглядело бы комично, кабы не то обстоятельство, что раз в секунду, наверное, один из них подпрыгивал и падал. Иногда неживым, а иногда корчась, недостреленный. У козлоногих луков не было, только дубинки, и невидимый лучник, наверное, половину их расстрелял прежде, чем они разбежались и скрылись в кустах.

Это было кстати. У меня появился отличный шанс. Свезло сказочно. Само собой, усугублять уже сделанные глупости новыми я не собиралась. Знакомиться с невольными спасителями не стоило, и оставалось надеяться, что козлоногов они поубивали по личным мотивам, а что они кого-то наверх загнали, стрелки не догадаются. Надо было спрятаться, пересидеть, пока лучник или лучники уйдут, и постараться добежать до флайера.

Забралась (наконец-то!) в тень и притихла, стараясь не шевелиться. Того, что происходило внизу, не видела. Только высокое небо, да шорох ветра в скалах, да верещание каких-то птичек, чёрными стрелами носящихся в синеве небесной. Красиво всё-таки. Жаль, что мне так икнулась красота этого места, и что мирный шорох ветра и крики птиц мешаются с визгом раненых сатиров. Но визжали они недолго: крики один за другим обрывались, и я поняла, что это значит. Их кто-то добивал.

Веры в господа во мне нет, но в тот момент закрыла глаза и помолилась Юрию, Первому и Лучшему, чтобы защитил во тьме и мраке космоса от адских его порождений.

И обречённо услышала, как по камням стучат копыта. Что-то поднималось наверх, ко мне. Метнулась к парапету, схватила камень и замерла. До последнего надеялась, что не заметят. Но нет, копыта стучали всё ближе.

— Эй, кто там? Не надо бояться, я разогнал свинорылых. Отзовись, тебе нужна помощь?

Это точно был местный. Смысл сказанного понятен, но, если отрешиться от транслируемого в мозг телепатически перевода, речь его звучала певуче, красиво — и чуждо. Что ж, кидать камнями, наверное, нет резона. У него лук. И помочь, как говорит, хочет.

Осторожно высунувшись из-за кучи камней, облегчённо вздохнула: человек. Он был совсем рядом, заглядывал через парапет. Видно его было по грудь, лошадка скрывалась за скалой, но переступание копыт я слышала, да не мог он быть такого роста. И да, это точно был не землянин. Они не бывают такими смазливыми. Невозможно, неприлично. Я такого ни в одном фильме не видела. Сияющие сине-зелёные глаза, чернющие ресницы на гладком, почти фарфоровом на вид лице — и волосы, белые, как лён. Он казался юным, располагал к себе.

— Свинорылы действительно пытались загнать человека, — красавец презрительно дёрнул губой, вздохнул каким-то своим мыслям. И обратился ко мне: — Ты из тех, что пришли со звёзд?

Выдохнула от облегчения: он знает. Может, даже из сотрудничающих с землянами аттов. Егерь какой-нибудь, объезжал угодья, и вот… свезло.

— Да, мне бы связаться с туристическим центром, у меня голо сломался, — и показала, потрясла запястьем.

По тому, как он недоуменно нахмурился, поняла, что у него-то серьги Адамса нет. Стало быть, и не егерь это, и меня он понимать не будет. Имеющуюся серьгу туда-сюда передавать не получится, девайс требует настройки специальной, у врача, на конкретного носителя. То есть я атта понимать буду, он меня нет. Что ж, лучше, чем ничего. Может, он меня до флайера проводит. Надо было представиться, навести какой-никакой контакт, и я полностью вылезла из укрытия:

— Анна, — и по груди себя постучала.

Атт двинулся, выезжая из-за парапета наверх, на площадку.

Я, кажется, закричала, потому что он снова непонимающе нахмурился и посмотрел внимательно. А я, приземлившись, наверное, не слишком мягко на пятую точку, но боли не чувствуя, старалась сдержаться, зажимая рот ладонью — потому что не было никакой лошади. Передо мной стоял белый кентавр.

— Шийян Эурон ту Альорра, — он кивнул с лёгкой усмешкой, и я, сквозь шок и ужас, почувствовала себя невоспитанной деревенщиной, встретившей князя.

***

Пришлось изображать пантомиму, умоляюще взглядывая, прижимая руки к груди и тут же указывая в сторону, где флайер оставила. И пробежки совершать, оглядываясь, понял ли. Надо сказать, что он понял сразу, чему я очень порадовалась.

— У тебя там летучая повозка? Хорошо, но свайгелин, тебе бы не бегать сейчас, а обсушиться, купание в Стиксе до добра не доводит. Ты же через него переплывала?

Термин «свайгелин» серьга перепереть на язык родных осин не смогла, ладно, но Стикс? Это наши так назвали, наверное (вот понимаю, чёрный и ледяной), а серьга просто поменяла кентаврианский топоним на наш, автоматом? Но нет, дальнейшая речь кентавра опровергала мои измышления:

— Река мёртвых, в ней лучше не купаться, можно встретить смерть.

Хм, это он имеет в виду поверье, что в некоторых реках Древней Греции текла струйка из Стикса, и, если кто в неё попадал, то умирал вскоре? Но вряд ли уж настолько мы совпадаем… и верно, кентавр имел в виду совершенно иное, поверья были ни при чём:

— Холодная очень, и под воду затягивает. Но и здесь, — кентавр неодобрительно обвёл взглядом камни, — нам тоже лучше не задерживаться. Великий Змей может вернуться. И тебе повезло, что его не было в логове, когда ты сюда пришла.

Дурацких вопросов задавать я не стала, резво направившись вниз. Тем более, это Шийян Эурон может говорить, а я тут как собачка: умная, всё понимает, а сказать не может. И встретить Великого Змея не хотелось, каким бы он ни был. Понятно, чего козлоногие опасались.

Мы спустились, и кентавр деловито повернул налево. На жалостное лепетание и указывание на кусты, из которых я пришла, буркнул:

— Там мост. Не очень далеко. Даже если идти так, как ходишь ты.

Ага. Ну конечно. У меня-то всего две ноги, на всех четырёх я бы тоже бодрее скакала. А красивые ножки, беленькие, с чёрными копытцами. Только левое заднее белое. Забавно. Чудесное, конечно, существо. Сказочное.

Кентавр, меж тем, втолковывал:

— Лучше будет остановиться вон в той роще. Там родник есть, разведём костёр, обсушишься, поедим. Это разумнее. Заодно я стрелы от крови отчищу.

Скользнув взглядом, увидела, что, кроме пары перекинутых через спину кентавра мешков, сбоку ещё и пучок стрел присобачен. Это он, наверное, из козлов навытаскивал, а грязными обратно в колчан не запихаешь. В смысле оружия упакован Шийян хоть куда: лук, колчан, мощное короткое копье — всё за плечами; ножи в наручах, на поясе, в ножнах под мышками… непростой тут мир. Могла бы догадаться раньше и в жёлтой зоне не садиться. Но блин, вот почему у флайеров этих защиты от дурака нет? Если в красной зоне автопилот сесть не разрешал, то в жёлтой — гуляй не хочу! Гуляю вот. Хватит. Разумнее свалить отсюда, чем быстрей, тем лучше. Посмотрела умоляюще и рукой махнула в сторону флайера.

Кентавр опустил глаза, окаменел лицом. Видно было, что недоволен. Думал. Наконец, что-то решил для себя, встряхнулся и сообщил:

— Хорошо. Если будет на то воля богов, ты улетишь сейчас на своей повозке.

Я счастливо закивала — какое у нас славное взаимопонимание наладилось! Кентавр такого счастья почему-то не демонстрировал. Ну конечно. Он, может, шёл по своим делам… а тут туристка приблудившася, и надо время тратить, таскаться за ней.

Хуже всего было, что я смутно помнила направление. Не до запоминания было, от козлов убегала. А рощицы и цветущие поля между ними были, как выяснилось, поразительно одинаковые. Ориентироваться можно было только по реке, которую мы как раз переходили по горбатому, довольно-таки основательному деревянному мосту. На самой высокой части я остановилась, соображая, что, возможно, если найти место, где я переплывала, то и обратную дорогу к флайеру как-нибудь найду. Повернулась к кентавру, но он, с почему-то просветлевшим лицом, указывал рукой:

— Смотри, свайгелин: видишь столб дыма вон там? Это твоя повозка горит, — и, с парадоксальной безмятежностью: — Свинорылы мстительные недалёкие твари. До тебя не добрались, побежали и повозку твою разрушили. Как насчёт шашлычков?

Я, кажется, рычала и плакала, и бежала спорой рысью напрямик. Не хотелось верить, но что могло гореть так жирно и чернó? Была ещё надежда, что не сильно повреждён комп, и удастся связаться и вызвать помощь. Кентавр рысил рядом, я бы сказала, сочувственно.

Флайер и правда дымил, вонял гарью и весь был во вмятинах и трещинах — похоже, по нему вдоволь потюкали дубинками. Дверной замок на отпечаток пальца не отозвался, заклинило его, и, после небольшой пантомимы с моей стороны, кентавр, понятливо кивнув, копьём разбил лобовую панель.

Как ни странно, комп ещё фурычил, и связаться с турцентром удалось.

Давешний отвязный вьюнош был чем-то взволнован, и на мою просьбу об эвакуации странно замялся, но потом собрался и осмысленно спросил, отслеживая что-то взглядом на своём голо:

— Я правильно понял, что вы потерпели аварию в жёлтой зоне?

Может, это и лишнее было, но я довольно эмоционально вывалила всё произошедшее, и про кентавра в том числе.

На лице вьюноши отразилась вся скорбь профессионала о невыносимой тупости вверенных туристов, но вслух он только с сожалением заметил, что ситуация чрезвычайная:

— Тут какое дело, Анна Петровна… планета всё-таки новая. В этом поясе, как выяснилось, миграции козлов, то есть сатиров раз в столетие проходят, и они хуже леммингов всё на пути сносят. Они даже сюда добрались и научный центр со своими дубинками штурмуют. Шуму от них! А убивать козлов оружием массового поражения нельзя, неполитично. Отсталые народности, — вьюнош скривился, как от зубной боли. — Учёные в убежище спустились, отдыхающих эвакуируют. Нападение на одиночек за сегодня уже пятое и все доступные средства разосланы по точкам. Вам очень повезло, что товарища кентавра встретили. С ними у нас договор, народ спокойный и приличный. Если он вас один раз спас, то, по традициям их, и дальше позаботится. Отсидитесь у кентавров, а как рассосётся, мы вас вытащим.

Очень хотелось повизжать на вьюношу, запала у меня сейчас хватало, я б не хуже хвалёных гарпий греческих могла выступить, да связь тут и прервалась. Подозреваю, что не только по техническим причинам. Тот, наверное, лицо моё видел. Поставила комп на вызов — но он засипел, зашипел, и издох окончательно.

Отвалилась от приборной панели. Хотела посидеть подумать, но вонь в кабине стала невыносимой, дым ел глаза. Перспективы были безрадостные. Меня только что навялили незнакомому товарищу кентавру, с тем, чтобы он обо мне позаботился. Сама я в этих местах о себе точно не позабочусь, как только что показали товарищи козлы. Это не считая того, что где-то тут ещё Великий Змей ползает. Или летает. Подавив острое сожаление, что не сиделось мне в отеле, смущённо повернулась к кентавру. На короткое мгновение показалось, что забыла его имя, и ужаснулась этому, но тут же вспомнила: Шийян. Эурон ту Альорра. Имя-то какое красивое. Чистый князь. И теперь до этого князя надо донести мысль, что пойти мне некуда и не заберут меня.

Пантомима на эту тему заняла какое-то время. Шийян смотрел с интересом, почти зачарованно, как я указываю в сторону невидимых отсюда гор, мемекаю и трясу воображаемой дубинкой, горестно скрещиваю и заламываю руки, указываю на себя, потом на него и умоляющее лицо делаю.

— Что? Я не совсем понял, — и лицо у него было такое серьёзное, такое обеспокоенное — похоже, моим душевным здоровьем, что я отчаянно начала изображать всё заново.

На эпизоде с мемеканьем кентавр вдруг повёл себя странно: споткнулся, заприплясывал так, что комья дёрна из-под копыт полетели, и, закрыв лицо руками, завсхлипывал.

Тут уже я забеспокоилась о его душевном здоровье, тревожно поближе подошла… он смеялся.

— Я… ты очень хорошо всё изобразила. Я понял. Прости, — и снова скис.

Надо было разозлиться, но не выходило. От усталости, наверное. Сникла, подумав, что меня человеки бросили, чего же ждать от встреченного пару часов назад кентавра? Кому я, в сущности, нужна? Просто так — только родителям. Их было жалко, и ради того, чтобы не расстроить их своей смертью, стоило, наверное, поунижаться.

Что можно предложить инопланетянину? Золото, он, возможно, любит. Судя по украшениям на… э… сбруе.

То есть на руках, на шее, в волосах — ничего, и из одежды только лёгкая белая рубашка, узлом на груди завязанная и не скрывающая живот. Пресс такой я только на картинках видела. Чтобы восемь кубиков. И при этом — никакой мужланистости, агрессии телесной. Руки мускулистые, а ногти розовые, чистенькие. Красивый, как игрушка ёлочная. Ненастоящим кажется, но только на вид. Животной энергетикой от него шибает будь здоров — ну ещё бы, человекоконь!

И вот там, где человек становится конём, совершенно роскошный нагрудник. Выделанная кожа, разноцветная, с тиснением и инкрустациями камушками. Всё может быть и драгоценными. Выглядят эти красные кабошоны подозрительно дорого. И в самой середине с пояса странная, но эффектная конструкция свисает: крупные, похоже, золотые кольца, одно под другим, и кисточка шёлка малинового, здоровенная, с полторы человеческих головы размером. Наверное, когда он бежит, она может болтаться, мешая… ну да ладно, многие ради сомнительной красоты и не то делали, а тут красиво несомненно.

Возможно, от золота он не откажется.

Шийян, кстати, когда рассматривать его начала, смеяться перестал, но и ничего не говорил. Молча ждал.

Не зная, правильно ли делаю, сняла золотое обручальное кольцо. Других украшений не носила, равнодушна к ним, а серьга Адамса не украшение, её, если что, в последнюю очередь отдам. Протянула кольцо кентавру, взмахнула рукой в сторону гор, показала несколько раз растопыренные пятерни. Снова показала в сторону гор, на себя, на него. Ещё раз кольцо и пятернями помахала, показывая — много, но там. За меня.

Он странно долго молчал. Было видно, что думал, и думы эти были мне непонятны, но он точно колебался. Удивительное у него было лицо: потемневшее, как от гнева, потрясённое, и сквозь эту грозу пробивалась почему-то светлая неверящая улыбка. Стало страшновато, но деваться было некуда. Кентавр, надумав себе что-то, наконец родил:

— Ты даришь мне кольцо?

Я энергично покивала. Он, похоже, тронут был — наверное, и правда любил золото, а тут экзотика. Заинтересованно подгарцевал поближе и протянул руку так, что кольцо не отдать, а только надеть можно было. И я надела на мизинец ему, думая, что забавно получилось. И неэтично, наверное. Но надо было ковать железо, пока горячо, и я снова показала на кольцо, теперь уже на его пальце, и помахала в сторону гор, и пятерни порастопыривала, показывая, что там его такими осыплют.

Кентавр восхищённо, с очень просветлевшим лицом порассматривал свою руку с кольцом (ну точно понравилось, у них, наверное, делать такие не умеют!) и мягко сказал:

— Одного достаточно. Благодарю, свайгелин. Ты не пожалеешь о своём даре.

У меня от сердца отлегло, а Шийян буднично и довольно сказал:

— Пошли отсюда, свайгелин. Здесь делать больше нечего, а место плохое. До рощи с хорошим ручьём часа два ходу. Тебе нужно постирать одежду, помыться, и Стикс для этого не подходит.

«Не нужно мне твоих шатров,

Ни скучных песен, ни пиров —

Не стану есть, не буду слушать,

Умру среди твоих садов!»

Подумала — и стала кушать.

А. С. Пушкин, Руслан и Людмила

Большим облегчением было не выбирать путь самой, а идти за кем-то, кто знает. А кентавр знал, судя по тому, как целенаправленно двинул в кусты самого неприятного вида. Продравшись сквозь липучую псевдоиву и перемесив заболоченный луг, мы вышли на дорогу, мощёную тёсаными камнями, и двигаться стало легче. Но зато адреналиновая бодрость пошла на спад. Мокрые кроссовки хлюпали, и вся я расклеивалась, потихоньку сбавляя темп.

— Ты в силах идти, свайгелин, или поднести тебя?

Затаила дыхание. С одной стороны — кто из людей на кентавре катался? Покосилась на лошадиную спину, укрытую багряной попонкой, на котомки, перекинутые через неё. Может, и правда подвезёт? Ему что два мешка, что три… Кентавр перехватил взгляд и сообщил:

— Не на спине, это оскорбление. На руках.

Хм. В былинах русских был кентавр Полкан. И якобы цыгане, видя его, впадали в ступор: сзади зашёл — ух, какой конь, надо красть; спереди забежал — человек, того гляди, сам наподдаёт. И я себя таким цыганом почувствовала. Лошадкина спина это одно, а согласиться, чтоб мужчина на руках тащил — я не чувствовала себя достаточно невинной или обессилевшей для такого. Покачала головой отрицательно и постаралась собраться.

***

Что пейзаж рядом со Стиксом был мрачноват, поняла, когда мы вышли из низины, в которой он тёк. Мир стал светлее, задышалось легче. Может, и было что-то в той воде. Кентавр подробно расспросил:

а.) правда ли я со звёзд;

б.) действительно ли мы живём на звёздах, или они отсюда кажутся маленькими, а на них всё, как здесь;

в.) сами ли мы строим воздушные повозки;

г.) могу ли такую повозку построить я.

Не особо удовлетворившись моим киванием, качанием головой и пожиманием плечами, утешил, что говорить я начну со временем, а если и не начну, так ничего страшного, главное, что понимаю, а поговорить он и за двоих может. И загарцевал: то есть скорость не увеличилась, как шёл, так и шёл, но копытцами перебирал красиво, и, я бы сказала, кокетливо. На земле у лошадок это, кажется, называлось «пиаффе» и было аллюром искусственным, требующим сложного обучения. Ещё и хвост приподнял, как арабский жеребец. Видела как-то аукцион, на котором продавались немыслимо красивые эти лошади, и смеялась тому, как знатоки и ценители глаза закатывали, пальцы в щепоть складывали и языками цокали. А сейчас и сама восхищённо скосилась. Дивная божья тварь.

Божья тварь, кажется, заметила и спустилась со звёзд, решив поговорить о себе. Стало интересно, я даже хромать забыла.

Мой новый знакомец был принцем. Ну или княжичем. Во всяком случае, батюшка его царствовал, владел реками и озёрами, лесами и полями (тут шло уточнение, что поля обширны, и были подробно перечислены возделываемые культуры, из которых я ни одной не знала). Далее речь пошла о железных и самоцветных рудниках, золотых приисках, солеварнях, а также неисчислимых стадах и рабах. У меня глаза на лоб полезли, но рассказчик не заметил и продолжал разливаться. Батюшка его был знатный поединщик, и в весенних боях наотвоёвывал множество прекрасных кобылиц, но только одна из них произвела на свет белорождённого жеребца. Шийяна, то есть. На белорождённости я споткнулась и аж квакнула. Это он уловил, и я узнала, что белая масть нередка, но в неё перецветают с возрастом, а рождение жеребёнка с розовой кожей и жемчужным оттенком шёрстки, да чтоб ещё одно копыто белое — милость богов.

Я невольно скосилась на копыто. Левое заднее. Белорождённый княжич с явным удовольствием остановился и повыше его приподнял, чтобы я могла рассмотреть получше. Булыжник был хоть куда. От меня, похоже, ожидались восторги — и я правда пришла в восторг от такого простодушия. Сорт восторга принц благополучно не прочувствовал и вроде бы остался доволен. Во всяком случае, продолжил рассказ.

Ему, как наследному принцу, полагалось в определённом возрасте (я не совсем поняла идиому про соотношение прожитых вёсен и количества убитых врагов) отправиться в паломничество. Принести дары в священную рощу. И сегодня прекрасный день: даже не добравшись до храма, принц был удостоен всяческого божественного благоволения — встретил и спас деву со звёзд. Далее шли сравнения моих волос с золотом вечерней зари, глаз с какими-то весенними цветочками, щёк с вовсе не пойми чем («подобны едва опушившемуся динглю»). «Дингль» серьга не перевела, но принц, кажется, был поэт. Разобравшись с поэтическими сравнениями, он удовлетворённо сообщил, что заодно убил десяток врагов, и их уши добавятся к тем, что он везёт в жертву Небесному Коню. В этом месте он, повернувшись, с ангельской улыбкой похлопал по немаленькому мешку справа, а я начала икать.

— Хороший день, небо милостиво ко мне! — и тут же тучка набежала на прекрасное чело: — Свайгелин, это ты от холода? Ничего, мы почти пришли, я уже вижу рощу! Сейчас согреешься и отдохнёшь.

***

Тракт, видно, хорошо был хоженый и езженый — поляна в роще имела обжитой вид: кострище не заросшее, обложенное камнями; брёвна толстые, чтоб сидеть рядом с огнём.

Господи! Как хорошо было снять мокрые кроссовки!

Постонала, прикрыв глаза, щупая сморщившимися от влаги ступнями лесную подстилку. Сухие листья, веточки, пронизанная корешками почва… от икоты так и подбрасывало, но всё равно захорошело. Вот только штаны мокрые снимать казалось неудобным. Призадумалась, и тут на колени упало что-то белое и шелковистое:

— Мой плащ. Можешь надеть, — кентавр уже скинул мешок с ушами и копался во втором, откуда и извлёк, судя по всему, одёжку.

Не поднимая головы, сообщил:

— Пойдём, я тебе заводь покажу. Воды Стикса лучше смыть, поэтому искупайся и одежду постирай, а потом переоденешься.

По крутой тропинке, ведущей вниз, я чуть ли не на заду съезжала, хватаясь за ветки, и рыжая лесная почва осыпалась из-под ног. Осторожно переступая, чтобы не напороться босой пяткой на что-нибудь, вглядывалась в дорожку, напоминавшую скорее лестницу из выступающих неровных корней. Тем удивительнее, что кентавр залихватски скакал по этим корням. Как горный козёл. Если бы горный козёл весил килограммов семьсот, да… Мы спустились (он весело, я с грехом пополам), чуть прошли вдоль мелкого, хрустально журчащего и перепрыгивающего по камушкам ручья. Я с огорчением подумала, что мыться в нём будет неудобно, но тут открылся как будто специально выкопанный пруд, идеально круглый, с песчаным берегом. А может, и правда выкопали, стоянка-то обжитая.

— Вот, свайгелин, заводь, — и кентавр рукой указал, как будто я и без этого не видела, — тут безопасно, змей нет.

И затрещал кустами, удаляясь.

Пассаж про змей мне не понравился даже в значении «их здесь нет», но им и правда неоткуда было взяться. Никаких растений, песчаное пологое дно, видный насквозь мелкий прудок, даже лужа. Но лужа великолепная. Райская. Я не помню сколько не купалась, и тут как в детство упала: с хохотом вломилась в воду, даже не раздевшись. Сволокла с себя всё уже в процессе, джинсы плоским камнем потёрла и абы как всё на кустах развесила, а сама продолжила веселье.

С тех пор, как я перестала работать, здоровья всё прибавлялось — вот и целый день, полный беготни и опасностей, и солнце пекло — а всё равно хорошо. Это ж сколько у меня работа отъедала… И отвечать не надо было ни за кого и ни за что, только за себя. В этом было почти непристойное удовольствие. Стыдное, конечно, потому что человек должен быть полезным обществу и брать на себя ответственность. А я после того, как в обморок в офисе упала, так вразнос пошла и остановиться не могла. Да и надо ли? Подсознание и ощущения телесного свойства с безмятежностью топили меня сознательную. Может, и к лучшему. Я сознательная жить не очень хотела. Телу, меж тем, жилось хорошо в этой минуте. А будущее — что будущее? Я, в сущности, на всякое на той же работе нагляделась и хорошо понимала, что жизнь непредсказуема и случиться может что угодно когда угодно.

***

Возвращаясь, уже поднявшись на холм, увидела дерево, один в один такое же, как то, ради которого я в лес зашла и с козлами там встретилась. Заросший серым мхом ствол, тёмно-зелёные листья, как грабки великанов — и вызывающе светящие боками ярко-красные шарообразные плоды. Висели они, собаки, высоко.

Положив постиранные вещи на чистый камень и пошарившись вокруг, палочку я нашла, но и с ней не доставала. Подпрыгнула, и приземлившись босой ногой на острый сучок, зашипела и заплевалась. Кинула палку — та в густой кроне пропала и не вернулась, как съели её.

— Свайгелин, что ты делаешь? — он, оказывается, стоял на краю полянки и смотрел.

Подошёл поближе, невзначай оттирая боком. С лёгкой настороженностью осмотрел дерево, потом снова взглянул на меня вопросительно. Зло закусила губу, думая, что он даже понять не может, настолько нелепо, наверное, выглядят мои пляски. Но попробовать дивный плод хотелось, и я просительно потрогала Шийяна за хвост (удивительно жёсткий оказался! а на голове волосы вроде бы мягкие на вид…) и потыкала пальцем в крону. Сразу надо было просить, вечно у меня проблемы с делегированием.

— А, я как раз шёл, чтобы набрать, — он улыбнулся и шагнул к дереву.

И встал на дыбы, а я всё смотрела-смотрела-смотрела на иномирное чудовище в три человеческих роста, возносящееся к кроне, до которой я и палкой не доставала. И до меня наконец дошло, почему козлы даже нападать не порывались, сразу побежали, хоть и было их много. Он смотрит с высоты, стреляет тоже. Если вдруг успеешь добежать с дубинкой — тоже никакой радости, только что помрёшь не от стрелы, а от копыта. Скорее всего, кентавры тут господствующая раса. Хорошо, что они, кажется, приличный народ и у нас с ними даже договор какой-то есть. Хотя, со слов царевича, рабы имеются, так что неизвестно ещё, что там впереди.

Но странно, если подумать: живут козлы с кентаврами вместе давно, как же они им противостоять не научились? Хоть бы щиты завели… Но, с другой стороны, козлы, может, эволюционно ставку не на развитие мозгов, а на плодовитость делают. А потом мигрируют, всё снося на пути. Козлы и есть.

Пока я занималась мыслеблудием, Шийян шуршал листьями, закапываясь в них, и вниз с глухим стуком сыпались плоды.

— О, вижу красненький, сейчас достану, — и заподпрыгивал увлечённо на задних ногах, а потом и вовсе в воздухе завис.

Я никогда ещё не видела, чтобы лошади по деревьям лазили, и очень впечатлилась. Дерево адски скрипело и, как мне показалось, с облегчением вздохнуло, когда семисоткилограммовый кентавр наконец соизволил отцепиться от ветки.

Он встал сначала на задние ноги, потом опустил передние и встряхнулся. Мелкий древесный мусор полетел в стороны, мне глаза запорошило. Протёрла кое-как и увидела, что юноша несказанной прелести протягивает мне яблоко заморское. Почему-то вспомнилась сразу поучительная история Адама и Евы, но я, по совести, маму Еву не винила ни в чём. Единственно, что настоящим-то партнёром, наверное, ей не Адам был, а тот, другой, яблочком накормивший. И я, не хуже прародительницы своей, протянула руку и взяла алый тугой плод из рук чудовища.

Кожица фрукта была плотная, ногтями не отковыривалась. По запаху и по виду он на гранат был похож, и пах так же терпко.

Мылась я, кажется, долго: на стоянке уже не костёр горел, а угли мерцали. И над ними на деревянных палочках куски мяса жарились.

— Я козлиных окорочков набрал. Они вкусные, особенно, если запашок рапайей отбить.

Похватала воздух ртом.

«Набрал». Хозяйственный какой, всё у него в дело идёт: уши козлиные Коню Небесному, себе окорока… то есть, он их не просто добил и полез смотреть, кого они гоняли, а ещё и разделать успел на мясо.

Ошарашенно посмотрела на аппетитные розово-коричневые куски, а потом на Шийяна. Он гранат, рапайю то есть, которую я даже уковырнуть не смогла, с хрустом сдавил, и на мясо потёк красный сок. Шашлыки шипели. От них шёл кислый пар, и пахло всё это — с ума сойти.

— И рапайя на гарнир хорошо идёт. Только лепёшки кончились, придётся голое мясо есть. Ну ничего, завтра в деревне муки купим, — и ангелоподобное существо буднично подобрало сваленные за бревном куски шкуры, кости и копыта, которые я только сейчас заметила.

Сглотнула, опустившись на это самое бревно. Ноги как-то держать перестали. Кентавр же весело протрусил к краю поляны и выкинул кровавые ошмётки в кусты. Обернулся и нахмурился:

— Свайгелин, ты так переживаешь потому, что боишься, что хищники на запах крови придут? Не бойся, тут только некофаги водятся. Отходы их, наоборот, отвлекут.

Не могла отвести взгляд от его окровавленных рук, и он смутился, сорвал пучок листьев и начал вытирать их. Оттёр, подошёл к углям, наклонился, поворачивая палочку с нанизанными кусками мяса:

— Готово.

Взял у меня рапайю, раздербанил: внутри, под жёсткой кожурой, оказалась сочная мякоть, больше похожая на грейпфрутовую. И протянул обратно. И палочку с мясом.

Что там какие-то некофаги! Каннибализм! Эти свиночеловекокозлы — разумная раса! И совершенно я не понимала, как пантомимой столь сложную понятийно вещь изобразить. Особенно вот этому конкретному кентавру. Лицо его сияло праведностью и довольством. Он так хорошо всё устроил и мне всё объяснил — и не ждал подвоха. И хлеба не было совсем.

Я не смогла. Взяла предлагаемое, и, вместо ожидаемого ужаса и тошноты, только приступ слюноотделения испытала. Буркнула мрачно:

— Не-е-ежный жиро-о-ок! Земля-я-я пре-е-е-едков! — и вонзила зубы в пахнущий дымком, покрытый коричневой корочкой кусок.

Не спрашивай: какой там редут,

А иди куда ведут.

Козьма Прутков, Военные афоризмы

Просыпалась медленно, с ощущением странного телесного счастья. Думала вечером, что не усну на новом месте, на улице да на земле — но уснула без задних ног. Ещё и выспалась.

Лежала с прикрытыми глазами, прислушиваясь. Рядом переступала лошадь. Слышно было, как она траву срывает и пережёвывает. Звук был уютный, но что-то смущало. Шийян, конечно, лошадь, но чтобы траву, как лошадь, есть? Мы вчера на двоих съели килограммов пять шашлыка, причём я не больше десятой части. После чего меня развезло ужасно, и, поклевав носом на бревне, я под него сползла и плащом укрылась.

Заинтересовавшись, открыла глаза и взвизгнула: спросонья показалось, что змея рядом. Толстая и коричневая, и она, как мне показалось, травку ела. Змея оказалась связанной с кентавром, шарахнувшимся от моего визга, и поволоклась следом за ним, да ещё и шустро втянулась внутрь его тела в районе паха.

Вернулась вчерашняя икота. Начала соображать, не было ли в рапайе наркотических веществ. Вот зачем было есть не пойми что? На местных, может, не действует, а я галлюцинирую. Почувствовав себя больной, вгляделась подозрительно: Шийян на другом конце поляны озабоченно пригарцовывал, тоже с подозрением глядя на меня:

— Свайгелин, доброе утро. Что случилось?

Ну как я ему скажу! Фигню какую-то видела. Да место-то ещё какое неприличное. Нет, я не буду позориться. И плечами пожала, улыбнулась поприветливее, сдерживая икоту — бедолага, смутила я его своим воплем.

— Сон плохой? Да, мне в рощах тоже скверно спится, эти деревья... ничего, дальше по степи пойдём, — принц заулыбался, и улыбка его была прекрасна, как утро рождества. — Всё хорошо?

Я покивала.

— Тогда собирайся, не торопись. А я пока доем

, — и из паха снова полезло это.

Сдержать себя не удалось. Шийян заметил, наверное, и паническое дыхание, и глаза большие, потому что безмятежно сказал:

— Ты раньше с нами дела не имела, да?

Змеюка свисала уже до копыт и в мою сторону потянулась, а он спокойно пояснял:

— Это едало. Верхним ртом прокормиться можно, но трудно. Много есть приходится, зубы снашиваются... а там они всю жизнь растут, им полезно стираться.

Пока говорил, поближе подошёл и едало это чуть не в руку мне ткнулось. Я давила себя, как могла, да и не было ничего страшного. Инопланетянин же. Стало неудобно за свою дикость и необразованность. Потрогала немножко — плотная кожа, перевитая венами, покрытая пушочком. Толщиной едало с две моих руки, и рот на конце. На лошадиный не похож, скорее, как у кальмара какого: зевло, усеянное костяными выростами. Тупыми, чтобы траву перетирать. Впечатлилась очень, но постаралась не показывать, и начала собираться. А кентавр едалом травку ел, а сам, верхней, так сказать, частью не спеша копьё чистил.

И я начала собираться. Кроссовки мои, сушащиеся на палочках над костром, прокоптились немного, но высохли. И одежда начала дымком пахнуть, но была чистая и сухая. Из плохого — гребешок пластиковый сломался, когда спутавшиеся после вчерашнего мытья волосы чесать начала. Нормальную-то расчёску я с собой не взяла — экскурсия на пару часов, зачем! А этот я во флайере нашла, обрыв его перед тем, как уйти. Ничего полезного больше не обнаружила, но и тому рада была. Однако недолго он протянул. С досадой рассматривала обломки, выбирая, каким воспользоваться, и тут Шийян, как выяснилось, закончивший с копьём и с любопытством засматривавший сзади, что я делаю, сказал:

— Возьми мой.

Оказалось, что у него их аж два: для головы, поменьше, и для хвоста, побольше. Солидные инструменты, из оранжевого полированного дерева, с резными узорами и инкрустацией золотом. С благодарностью вцепившись в тот, что поменьше, причесалась. Убрать волосы нечем было, так и оставила распущенными. Повернулась и только тут заметила, что Шийян не отходил, и, стоя рядом, переминался смущённо. Задрала голову, посмотрела вопросительно. Он, похоже, ждал хоть какой-то реакции, потому что с облегчением заговорил:

— Знаешь, во время паломничества надо соблюдать аскезу. Поэтому паломник отправляется один, без товарищей и слуг. Нужно идти неспешно, глядя на красоту мира и проникаясь ей. Это обязательно. Нельзя проскакать галопом, грех.

Зачарованно уставилась на него: какие обычаи красивые! Но принц, как выяснилось, издалека заныривал — слуг брать нельзя было, но я-то спутница, посланная небесами! И благодаря мне он сможет волочься еле-еле, благочестиво проникаясь великолепием сущего. А я почешу ему хвост! Если захочу, конечно. Сам он не дотягивается. К концу паломничества у любого кентавра весь хвост в колючках и мусоре. Так я почешу? И опять запереминался взволнованно, как будто можно было отказаться погладить лошадку и расчесать ей хвостик!

И я, конечно, понимала, что это одно существо, но задняя лошадиная часть смущала гораздо меньше, чем передняя человеческая. Было приятно чесать роскошный белый хвост и гладить тёплый лошадиный бок. Шийян притих, даже переминаться перестал. Только вздыхал, а я рассеянно думала, только человеческими лёгкими он дышит, или, может, едалом ещё… человеческих ему вряд ли хватило бы. Забавная, должно быть, анатомия у этих человекоконей. Но энергетика потрясающая. Лучше даже, чем у котов. Стало хорошо, сердце забилось мощнее и ровнее… а лечебные, скорее всего, лошадки-то.

Думала и чесала, и мысли почему-то с иппотерапии сбивались на другое, не совсем, наверное, приличное. С другой стороны, что может быть неприличного в размышлениях о ксеноанатомии? Судя по спокойному отношению кентавра, едало никак с системой размножения не связано. Обычно это всё-таки вещь сакральная, кому попало не показывают. Что ж, тогда, если предположить, что единственная прикрытая часть тела — место соединения с лошадиным туловищем, значит, в этом он скорее человек, чем конь. И тут как ошпарило: малиновая шёлковая кисть и два золотых кольца приобретали смысл. У нас тоже аристократия, бывало, добро своё скрывала тканью, но статус подчеркивала выпирающими вызолоченными гульфиками… мешочки ещё с песком подкладывали, да… жаль, никого из сородичей его нет, было бы любопытно сравнить.

Опять же — они ж не всегда кожу и металлы обрабатывать могли? И как же тогда? Эта вещь, если она там болтается, слишком уж доступна. Копыта, конечно, да, но всё-таки… и как же они выжили тогда? Нет, всё-таки бред. Размножаться они могут как угодно. Это не люди и не мифологические кентавры. Это инопланетяне. Там какой угодно цикл может быть, вплоть до откладывания икры. И не спросишь ведь. А если б и могла — не спросила бы. Смущаюсь красотой своего спутника и очеловечиваю его больше, чем, наверное, стоит. Ну и пусть. Я не учёный, а случайная залётная туристка. Паломница, как и он. Так что будем проникаться великолепием сущего. Всё равно деваться некуда.

***

Дальнейший наш путь чем-то напоминал путешествие кота в сапогах. В том плане, что миновали мы рощи и открылись холмы бескрайние, сплошь засеянные чем-то культурным. Почти чёрные поля с едва проклёвывающимися ростками — это были яровые. Жёсткая темно-зелёная щётка дружно взошедшего «килея» какого-то — тоже зерно, но другое, его под зиму сеяли, оно раньше вырастало. Всё это неспешно идущий принц рассказывал, не забывая упоминать, что поля окрест принадлежат батюшке. Как там: «Кому принадлежат эти поля? — Маркизу Карабасу, сеньор!»

Батюшка Шийяна был карабас хоть куда, и мы сейчас на границе его владений находились. Я припомнила карты — да, здоровенный кусок зелени это как раз и было княжество, на карте называвшееся Крийян. А я села на жёлтом закрайке. И, судя по картам, как я их помнила, мы от гор удалялись. Раздражаясь своей немотой, попыталась показать, что мне туда надо. Шийян не особо понял, кажется. Ласково сообщил, что нельзя паломничество прерывать, и мы движемся к Священным горам, к храму Небесного Коня. Это судьба, ей не надо перечить. Я только зубом поцыкала недовольно. Кабы я говорить могла, попыталась бы пропихнуть мысль, что весьма богоугодно попавшего в беду путника проводить к своим, но пантомима значительно ухудшала мои возможности. Что поделаешь — даже если не успею я в срок вернуться, радость, что вообще вернусь.

Ласковое солнце вроде бы не жгло, но через пару часов плащ пришлось надеть, иначе обгорела бы я, как поросёнок. А кентавру хоть бы хны. Шли не торопясь (вот удивительно хорошие дороги в Крийяне!). Тёплый ветер обдувал лицо, пригибал головки маков на обочинах дороги. Может, это и не маки были, но похожи.

Встретили ещё раз козлоногих. Ну как встретили: я их живыми не увидела. Шийян, только что рассказывавший об особенностях почитания Великого Змея, примолк и подобрался. Остановился — и встал на дыбы. Постоял, вглядываясь (ну и башня!), и неуловимым движением достал лук. Стрелы расстрелял во мгновение ока из обоих колчанов, и из наплечного, и из того, что на спине висел. Стоя на задних копытах. После чего, опускаясь, буднично сообщил:

— Всё-таки козлиные миграции в этом году значительно омрачают праздник, — и, помягчев: — Но, с другой стороны, иначе мы бы и не встретились. И окорочка, опять же… пойдём, я соберу стрелы, — и свернул в поле.

Как он их добивает, я не смотрела, но всё равно слышала: и хриплое блеянье умирающих, и чавканье, с каким стрелы выдёргивались из плоти, и короткий хряск, с которым отрезались окорока.

А весна в Аттике прекрасная, конечно, даже несмотря на начавшийся дождь. Скорее даже не дождь, а легчайшая, просвеченная насквозь солнцем сияющая золотая пыль маревом стояла над пологими холмами. Но к запаху мокрой земли и прорастающего зерна примешивался тяжёлый смрад крови и содержимого кишок. Это как-то подмораживало и бодрило, не давая раскиснуть. А то бы я, может, давно отдыха запросила — не привыкла к солнцу и свежему воздуху, да и не хаживала постольку.

Разбогатев на окорока (принц на ходу задумчиво отчищал стрелы и примолк), мы вернулись на дорогу. Дождь припустил посильнее, но укрыться негде было. Может, плащ теперь и принцу пригодился бы, да отбирать его у меня он не стал. Кроссовки опять хлюпали, и я малодушно обрадовалась, когда увидела с холма селение. Лежало оно в низинке посередь полей, как серый камень на дне зелёной тарелки.