Принц на Мерседесе

У каждого поколения девушек свой «белый конь». Для наших бабушек это был трактородизель, лихо прорывающийся через весеннюю грязь, с мужественным парнем за рулем, пахнущим соляркой и целеустремленностью. Для мам — иномарка с раскрытым верхом и магнитофоном, играющим «Ласковый май», где принц щеголял в закатанных джинсах и имел видение мира, ограниченное аккордами гитары. Для нас же, девушек эпохи доставки еды и бесконечных сторис, белый конь — это скорее метафора. Это мужчина, который не пришлет голосовое сообщение вместо звонка, не поставит лайк под фото в купальнике, а потом не напишет троеточие в три часа ночи, и, самое главное, который будет знать, где у женщины находится клитор и как им пользоваться не только в праздничные дни.

Меня зовут Лика, и к своим двадцати восьми годам я успела построить карьеру (дизайнер интерьеров, мои проекты обожают жены олигархов, что, честно говоря, говорит не столько о моем гении, сколько об их сомнительном вкусе), купить себе однокомнатную квартиру в спальном районе (ипотека, но своя! Пахнущая свежей краской и отчаянием от осознания, что платить еще двадцать лет) и собрать внушительную коллекцию разочарований в мужчинах.

В моем личном музее неудачных отношений, если бы таковой существовал, были бы просторные залы, посвященные маминым сынкам, которые в тридцать лет боятся маминого гнева больше, чем перспективы остаться одному; альфонсам с бархатными голосами и бархатными же карманами, которые с поразительной ловкостью опустошали мои; творческим личностям, не мывшим посуду месяцами и считавшим, что вдохновение смывает все, даже засохший соус с тарелок; и, самый популярный павильон — «Бойцы невидимого фронта», те, кто просто растворялся после третьего свидания, словно их стирала ластиком вселенская рука, оставляя после лишь недоумение и неоплаченный счет в ресторане.

Я уже почти смирилась с мыслью, что мой принц уехал на своем белом коне в другую сказку, заблудился в гиперпетле метро или, что более вероятно, сидит в такой же квартире и ругается с кем-то в комментариях под видосом про политику, заедая свой гнев дошираком.

Но жизнь, как выяснилось, обладает изощренным чувством юмора. И иногда она подкидывает тебе не принца на коне, а огромного, роскошного кота, который смотрит на тебя с таким видом, будто это ты должна расчистить ему путь к трону, попутно выложив его лебяжьим пухом и подав на блюдечке с голубой каемкой. А уж за котом, как водится, появляется и его хозяин. И вот тут-то начинается самое интересное.

Это история о том, как я нашла любовь. Нет, не в смысле «нашла на сайте знакомств», пролистав сотни анкет с фото парней на фоне Тадж-Махала или с тигрятами на руках. Я буквально нашла его на лестничной клетке. В коробке из-под пиццы «Четыре сыра». И пахло от него вовсе не сыром, а дорогим парфюмом, мужским упрямством и легким ароматом надвигающегося безумия.

Пристегнитесь, будет неловко, смешно и очень, очень жарко. Я обещаю, вы не пожалеете о потраченном времени. В конце концов, каждая из нас заслуживает свою сказку. Даже если она начинается с мокрого кота и заканчивается… А вот это мы еще посмотрим.

День начинался так, будто его специально спланировал режиссер низкобюджетной мелодрамы, явно находящийся в ссоре со всем человечеством. Хмурое, низкое небо, с которого назойливо сеялся холодный осенний дождь, предательски лопнувшая на каблуке пряжка (любимые, черт возьми, туфли!) и осознание, что до дедлайна по проекту «Таунхаус для семьи Глушковых» осталось ровно сорок восемь часов, а вдохновение сбежало вместе с последним приличным мужчиной из моего окружения, прихватив по дороге мое настроение и желание что-либо делать.

Я мчалась домой, сжимая в руке зонт, который ветер выворачивал наизнанку с завидным постоянством, словно это была не вещь для спасения от непогоды, а тренировочный манекен для будущего урагана. Капли дождя залетали за воротник пальто, вызывая противные мурашки. Мои планы были просты и аскетичны, как келья монаха-отшельника: заказать на ужин роллы (потому что готовить — это для тех, у кого есть ради кого, а моя микроволновка и я уже давно пришли к консенсусу — она греет, я ем), налить бокал белого вина, загнать себя в угол иномаркой творческого кризиса и выжать из мозга хоть что-то, напоминающее гениальный дизайн-проект, за который мне, не побоюсь этого слова, прилично заплатят.

Поднимаясь по лестнице на свой четвертый этаж (лифт, конечно же, снова глючил, мигая лампочкой и издавая звуки, похожие на предсмертную агонию робота), я услышала странный звук. Не мяуканье, нет. Это было нечто среднее между ворчанием раздраженного баритона и требовательным урчанием маленького, но очень уверенного в себе бульдозера. Источник звука сидел в картонной коробке, притулившейся прямо у моей двери, как будто он только что приехал сюда по путевке и ждал заселения. На боку коробки красовался жизнеутверждающий логотип пиццерии «Джованни» и пятно, смахивающее на засохший соус, добавлявшее всей композиции особый шарм бытовой безысходности.

«Ну вот, — подумала я с раздражением, с трудом находя ключ в недрах сумки. — Соседи опять свой мусор выставляют. Хотя нет, мусор обычно не ворчит, если, конечно, у нас в подъезде не завелись полтергейсты с гастрономическими пристрастиями».

Я осторожно, с некоторой долей опаски, заглянула внутрь. И встретилась взглядом с парой самых надменных, янтарно-зеленых глаз, которые я когда-либо видела. Они смотрели на меня не с мольбой или страхом, а с холодным, оценивающим интересом, словно я была кандидатом на вакансию личного слуги. В коробке, на обрывке старого, потертого пледа, восседал кот. Но это был не просто кот. Это было существо, явно считавшее себя прямым потомком саблезубых тигров и законным владельцем всех прилегающих территорий, включая мою квартиру и, возможно, меня саму. Он был огромен, пушист, и его шерсть цвета мокрого асфальта отливала серебром. Мокрый от дождя, он не выглядел жалким или несчастным. Нет. Он выглядел оскорбленным. Глубоко и лично, как король, которого случайно облили водой из лужи.

— И кто же тебя тут приземлил? — пробормотала я, оглядываясь по сторонам в тщетной надежде увидеть виноватого хозяина или хоть какую-нибудь записку.

Никого. Лестничная клетка пустовала и оглашалась лишь монотонным стуком дождя по стеклу оконной рамы. Кот, не моргнув, продолжал сверлить меня взглядом, полным немого укора, словно это я была виновата в его незавидном положении. На его шее не было ошейника, никаких опознавательных знаков.

— Ладно, полосатый, — вздохнула я, ощущая, как усталость накрывает с головой. — Сидишь тут, как президент в оппозиции. Погреться хочешь? Или просто решил промочить свои королевские лапки?

Я приоткрыла дверь, намереваясь просто проверить его реакцию, и, прежде чем я успела сообразить что-либо, он бесцеремонно, не спеша, прошествовал внутрь, оставляя на полу аккуратные мокрые следы-розетки, словно ставя печати на только что завоеванной земле. Он прошел в гостиную, осмотрелся с видом искушенного критика на выставке современного искусства, явно оставаясь недовольным увиденным, и запрыгнул на мой диван, устроившись на самом дорогом, кремового цвета, декоративном пледе, который я купила в порыве «поднять себе настроение» и который стоил как ползарплаты.

— Эй! — крикнула я, скидывая мокрое пальто. — Это не твоя личная лежанка! Слезай!

Кот проигнорировал меня с таким мастерством, которому позавидовал бы любой дипломат. Он сделал несколько кругов, утоптав плед когтями (мое сердце обрывалось с каждым звуком рвущейся ткани), и удобно улегся, уставившись на включенный телевизор, где как раз шла реклама корма для кошек с участием пушистого «счастливчика». Ирония, ты ли это?

Я стояла посреди своей квартиры, с каплями дождя на щеках и с лопнувшей пряжкой, а на моем диване, словно владетельный герцог, развалился килограммов на десять мокрого, наглого и невероятно красивого животного, который смотрел телевизор с видом человека, выбирающего себе рабыню для забавы.

Что делать? Выгнать? Но на улице ливень, да и совесть заест — вдруг он замерзнет и умрет, а на мне будет грех брошенного монарха. Оставить? Но он явно не тот, кто будет скромно сидеть в углу и благодарно мурлыкать за ночлег. Он уже выглядел так, будто я должна ему пожизненную ренту. Пока я металась в сомнениях, раздался звонок в дверь. Облегченно выдохнув («Ага, хозяин нашелся! Сейчас заберет своего Наполеона и может извинится»), я распахнула ее.

На пороге стоял не сосед и не запоздалый хозяин кота. Передо мной был мужчина. Очень… большой мужчина. Ростом под метр девяносто, плечи, которые, казалось, не проходили в стандартные дверные проемы без риска для конструкции, влажные от дождя темные волосы и глаза цвета темного шоколада, в которых читалась усталость и легкое раздражение. Он был одет в дорогой, промокший насквозь плащ, и от него пахло дождем, кожей и чем-то тревожно-мужским, и властным.

— Здравствуйте, — его голос был низким, бархатным и властным, он вибрировал где-то в районе моего желудка, заставляя его сжаться. — Вы не видели кота?

Мое сердце сделало сальто. Не от восторга, а от предчувствия, что ситуация стремительно катится в сторону абсурда, в котором я, как обычно, играю роль статиста.

— Кот? — переспросила я, пытаясь выглядеть невозмутимо и делая вид, что не замечаю, как по моей спине пробежал мелкий озноб. — А какой? Рыжий, полосатый? Милый и пушистый?

— Нет, — он нахмурился, и на его лбу появилась забавная вертикальная морщинка, которая почему-то делала его еще более привлекательным. — Большой, черный, с взглядом Наполеона на Бородинском поле. Его зовут Цезарь.

«Цезарь. Ну конечно, куда же еще, — пронеслось у меня в голове. — А меня, видимо, зовут Клеопатра, и сейчас мы разыграем историческую сцену с ковром».

— А вы… его легионер? — не удержалась я, чувствуя, как сарказм прорывается наружу, спасая меня от нарастающей паники.

Мужчина уставился на меня, не понимая, шучу я или нет. Видимо, чувство юмора было не его сильной стороной. Или он был слишком занят поисками своего пушистого императора.

— Я его хозяин. Марк. Я живу этажом выше. Кажется, домработница, уходя, не закрыла входную дверь, и он сбежал. Опять.

В этот момент из гостиной донеслось громкое, победное «Мрррау!». Похоже, Цезарь нашел пульт от телевизора и одобрил выбранную программу.

Марк (если это действительно был он) без лишних церемоний шагнул в прихожую. Его взгляд скользнул по моим разбросанным туфлям, по висящему на вешалке розовому халату с ушами лисички (подарок подруги на день рождения, о чем я сейчас горько пожалела, представляя, какой вердикт он вынесет моему вкусу) и уперся в гостиную, где на диване, на моем бедном пледе, восседал его питомец.

— Цезарь! — прорычал он, и в его голосе зазвучали нотки привычной власти.

Кот лениво повернул голову, посмотрел на хозяина с видом «А, это ты. Наконец-то явился. Я уж думал, тебя на работу в другую империю забрали», и продолжил вылизывать лапу с видом полного безразличия.

— Простите за беспокойство, — Марк прошел в гостиную, и я покорно поплелась за ним, чувствуя себя на своей же территории как-то неловко. Он наклонился и попытался взять кота на руки.

Цезарь издал недовольное, глубокое ворчание, похожее на звук заводимого мотоцикла, и вцепился когтями в мой бедный плед так, будто это была его последняя связь с этим миром.

— Цезарь, отпусти! — скомандовал Марк, пытаясь отцепить лапы.

Кот не реагировал, его тело обмякло и стало наливаться свинцовой тяжестью. Началось эпичное противостояние: мужчина-гора, от которого, кажется, дрожали стены, пытался оторвать от дивана животное, которое, судя по всему, впитало в себя всю силу земного притяжения и решило применить ее на практике. Это было одновременно смешно и жалко. Я наблюдала за этой борьбой, скрестив руки на груди, чувствуя себя зрителем в цирке.

— Может, предложить ему что-то? Колбасу? Консервы? — предложила я, пытаясь внести конструктивное предложение. — У меня есть немного тунца.

— Он не ест колбасу, — отрезал Марк, краснея от натуги. — У него специальный рацион. Лосось на пару, говяжье филе. Никаких консервов. И тем более тунца из банки.

«О, боги, — подумала я, смотря на эту сцену. — Это не кот, а главный герой инстаграм-ботизма. Наверное, у него есть свой аккаунт, где он выкладывает селфи на фоне моих страданий».

— Понятно. А переговоры он признает? Может, предложить ему дипломатический иммунитет на территорию моего дивана? Или подписать пакт о ненападении?

Марк на секунду остановился, перевел дух и посмотрел на меня. В его глазах, помимо раздражения и усталости, мелькнула искорка чего-то другого. Возможно, это была тень улыбки. Слабая, почти незаметная, но она была.

— Боюсь, он предпочитает тактику выжженной земли, — выдохнул он. — И тотального игнора.

В конце концов, Марку удалось, подцепив кота под живот, как мешок с цементом, оторвать его от дивана. Цезарь повис в его руках, как огромная, недовольная мохнатая сумка, и издал звук, полный трагизма и театрального предательства, который, я уверена, слышали даже соседи снизу.

— Еще раз прошу прощения, — Марк, тяжело дыша, стоял в моей прихожей с котом на руках. Цезарь свесил лапы и смотрел в пол с видом мученика. — Я компенсирую вам ущерб. Плед…

— Не стоит, — махнула я рукой, чувствуя себя абсолютно вымотанной этим двадцатиминутным цирком. — Он отстирается. Надеюсь. Если, конечно, ваш питомец не испускает особый фермент, намертво приклеивающий шерсть к вещам.

Он кивнул, развернулся и вышел, унося под мышкой ворчащий комок кошачьего высокомерия. Дверь закрылась. Я облокотилась о косяк и выдохнула, словно только что пробежала марафон. Тишина. Снова. Только тиканье часов на стене и завывание ветра за окном, которое теперь казалось таким одиноким.

Я вернулась в гостиную и посмотрела на помятый плед, на котором красовались явственные следы когтей и черные шерстинки. От кота остался запах – сладковатый, звериный, совсем не неприятный, и странное чувство… пустоты. Всего несколько минут назад здесь было шумно, пахло мокрым мужчиной и происходило что-то живое, не вписывающееся в мой привычный, упорядоченный мир ипотеки, дедлайнов и одиноких ужинов с сериалами.

«Ну и ну, Лика, — сказала я сама себе, подходя к холодильнику за вином. — Ты начинаешь скучать по наглым котам и их не менее наглым хозяевам. Дело плохо. Тебе явно не хватает острых ощущений. Или ты просто сошла с ума от одиночества».

Я налила бокал, собираясь с мыслями и гоня прочь абсурдные, предательские фантазии, в которых Марк возвращается без кота, но с бутылкой вина и просьбой простить его за вторжение, после чего мы проводим вечер, обсуждая сложности содержания четвероногих тиранов. Глупости. Он, скорее всего, властный босс с десятком психологических травм, который разговаривает с людьми так же, как со своим котом – приказами, и считает, что все можно купить, включая прощение за испорченный плед.

Но когда я села за ноутбук, пытаясь придумать, какую отделку предпочесть для гостиной в таунхаусе Глушковых — дуб «шато» или ясень «дымчатый», — мои пальцы сами, будто против моей воли, вывели в поисковой строке: «Породы кошек, похожие на Цезаря». И я с улыбкой обнаружила, что мое вдохновение, пропавшее без вести, тихонько вернулось и устроилось греться где-то глубоко внутри, свернувшись клубочком, точно тот самый наглый, пушистый злодей, который ворвался в мою жизнь вместе с дождем и хаосом. И, как ни странно, этот хаос оказался куда приятнее мертвой тишины.

Прошло три дня. Семьдесят два часа, за которые я успела сдать проект Глушковых (они были в диком восторге от моей идеи с «этническим эко-минимализмом», что бы это ни значило — иногда кажется, что богатые готовы платить деньги за любую абракадабру, если произнести ее с нужной интонацией), отпраздновать это вином с подругой Юлькой, которая, выслушав мой сбивчивый рассказ о коте и его хозяине, тут же окрестила всю историю «началом эпохи пушистого фашизма в твоей жизни, детка», и тщетно пытаться отстирать плед. Шерстинки Цезаря оказались цепкими, как воспоминание о его хозяине. Они то и дело попадались на глаза, назойливые черные завитки на кремовом фоне, вызывая странное раздражение, смешанное с любопытством. Я ловила себя на том, что вхожу в гостиную и первым делом бросаю взгляд на диван — пусто. И почему-то это «пусто» отзывалось легким щемящим чувством, будто я что-то упустила.

Я уже почти убедила себя, что встреча с Марком была всего лишь курьезным эпизодом в моей жизни, вроде находки пятирублевой монеты в кармане джинсов — мимолетная удача, не стоящая внимания, когда судьба, очевидно, решила, что одного эпизода маловато для полного счастья и нужно добавить щепотку абсурда.

Раздался звонок в дверь. Стоял поздний вечер, я, в своих лисячьих тапочках, с маской для волос на голове, напоминающей розовую грязь, и в растянутом домашнем худи, не ожидала гостей. Сердце екнуло — мало ли. Подойдя к двери и глянув в глазок, я едва не вскрикнула. На пороге стоял он. Марк. На этот раз он не был мокрым и взъерошенным. Он был… опасен. В темных, идеально сидящих джинсах, подчеркивающих длинные ноги, в простой белой футболке, обрисовывающей рельеф груди и плеч, и с легкой тенью щетины на сильном, упрямом подбородке. От него пахло чистотой, каким-то древесным, бодрящим одеколоном и сдержанной, почти звериной силой. Он выглядел так, будто только что сошел со съемочной площадки рекламы дорогого виски, а не поднялся по замызганной лестнице моего панельного дома.

«Господи, — мелькнула у меня паническая мысль. — Он видит меня в этом виде? С маской? В тапочках? Сейчас он вежливо извинится и сбежит, а я останусь с чувством стыда на всю оставшуюся жизнь».

— Здравствуйте, — произнес он, и его низкий, бархатный голос, даже через дверь, заставил мурашки пробежать по моей спине. — Я по поводу пледа.

«Плед. Конечно, плед. Он пришел требовать возмещения ущерба. Или, что более вероятно, вынести окончательный вердикт моему вкусу в домашней одежде».

Я открыла дверь, стараясь выглядеть хоть сколько-нибудь достойно, что было сложно, учитывая мои уши лисички.

— Я же сказала, не стоит, — ответила я, инстинктивно придерживая дверь, будто он собирался штурмовать мою крепость, полную дешевого вина и нереализованных амбиций.

— Я настаиваю, — его тон не допускал возражений. В его руках он держал не пакет с деньгами, как я почему-то подумала в своем ипотечном мировоззрении, а большую, стильную картонную коробку с логотипом бутика домашнего текстиля, который я могла позволить себе только в своих самых смелых мечтах, обычно ограничиваясь витриной и глубоким вздохом. — Цезарь испортил вашу вещь. Я ее заменяю.

— Это жестоко по отношению к моему пледу, — парировала я, чувствуя, как жар подступает к щекам. — Он отстирался. Ну, почти. Шерсть… она как память. От нее сложно избавиться. Как от навязчивой мелодии.

Уголок его губ дрогнул. Снова эта едва уловимая тень улыбки, которая, казалось, озаряла все его суровое лицо.

— Тогда считайте это превентивной мерой. Чтобы память не отвлекала вас от более важных вещей.

Он протянул коробку. Я, не находясь в состоянии придумать очередной саркастичный ответ, автоматически взяла ее. Коробка была тяжелой и дорогой на ощупь.

— Можете не открывать. Это не совсем плед. Скорее, покрывало. «Кашемир», — он произнес это слово так буднично, будто говорил «хлопок» или «синтетика».

У меня в горле пересохло. Кашемир. Я один раз потрогала такое покрывало в магазине, и ощущение было сродни прикосновению к облаку, ангельскому пуху и всем радостям мира одновременно. И к цене, сопоставимой с моим ежемесячным платежом по ипотеке. Это было слишком.

— Марк, я не могу принять это, — попыталась я запротестовать, но голос звучал слабо и потерянно. — Это непозволительно дорого. Кот просто посидел на нем.

— Можете, — он был непреклонен, как скала. — Иначе мое чувство вины не даст мне спокойно спать. А я невыносим, когда не высыпаюсь. Спросите у Цезаря.

Он повернулся, чтобы уйти, но затем обернулся, и его взгляд скользнул по моей маске для волос. Я почувствовала, как горю от стыда.

— Кстати, о Цезаре. Вы не дизайнер интерьеров, случайно?

Леденящая душу мысль пронзила мой мозг: он узнал про мой халат с ушами? Это был профессиональный стеб? Он сейчас скажет что-то вроде «по халату видно – креативный подход»?

— Э… Да, — осторожно ответила я, готовая в любой момент захлопнуть дверь и переехать в другую страну. — А что?

— Мне нужен дизайнер. Мой друг, Сергей Глушков, от вас в восторге. Говорит, вы волшебница.

Мир сузился до размеров лестничной клетки, залитой желтым светом лампочки. Глушков. Таунхаус. Так вот откуда ноги растут! Значит, Марк — тот самый «друг-бизнесмен», о котором упоминал Сергей, прося сделать «что-то такое же крутое, но для холостяка, который, как бульдозер, все ломает своим характером».

— А, — выдавила я, чувствуя, как по телу разливается странная смесь паники и возбуждения. — Значит, вы тот самый холостяк с… сложным характером?

На этот раз он улыбнулся по-настоящему. Это было ослепительно. И опасно, как луч солнца в пасмурный день, предвещающий грозу. Его глаза немного смягчились, и в них появились лучики морщинок.

— Характер у меня прекрасный. Просто ко мне нужно найти подход. Как и к Цезарю. Не хотите обсудить проект? Без кота, на нейтральной территории. Завтра, в семь вечера, в ресторане «Бель Эпок»?

Внутри меня началась настоящая гражданская война. Мой внутренний редактор, отвечающий за безопасность и здравый смысл, кричал: «НЕТ! Это клиент! Это чревато! Он слишком самоуверен! У него тиранозавр вместо кота! Он видит тебя в маске для волос, и это навсегда отпечаталось в его памяти!». Но другая часть меня, та, что скучала по приключениям, по адреналину, по чему-то новому, и все еще помнила запах его кожи, влажной от дождя, прошептала: «Кашемир, Лика. Он подарил тебе кашемир. И он выглядит как воплощение всех твоих тайных фантазий о властном принце, который на самом деле умеет обращаться не только с когтями своего питомца, но и, черт возьми, наверняка знает, что делать с тобой».

— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно твердо, будто это говорил не я, а какая-то моя смелая версия из параллельной вселенной. — В семь. Я изучу ваше жилище и составлю смету.

— Отлично, — кивнул он. — До завтра, Лика.

Он знал мое имя. Конечно, знал. Глушков наверняка все рассказал. Он повернулся и пошел наверх, а я стояла как вкопанная, прижимая к груди тяжеленную коробку с кашемировым покрывалом, которое пахло им, деньгами и легким намеком на сумасшествие, а в ушах звенело: «Характер у меня прекрасный. Просто ко мне нужно найти подход».

«Подход, — истерично подумала я, захлопывая дверь и прислоняясь к ней спиной. — Я к нему подойти не могу, у меня коленки трясутся. Какой уж там подход. Мне к нему подползать нужно, и то с перерывами на сердечные приступы».

Я открыла коробку. Там лежало покрывало. Не просто кашемировое, а невероятное, струящееся, цвета темного шампанского. Я прикоснулась к нему щекой. Оно было нежнее, чем все, к чему я когда-либо прикасалась. Это был не подарок. Это был вызов.

Весь остаток дня и все следующее утро я провела в состоянии легкого помешательства. Я перемерила весь свой гардероб, понимая, что для «Бель Эпок» — места, куда я обычно заходила только в день зарплаты, чтобы выпить коктейль и почувствовать себя частью богемной жизни на полчаса, — у меня нет ничего подходящего. Все казалось то слишком простым, то слишком вычурным, то откровенно унылым.

В конце концов, после часа метаний и советов по видеосвязи с Юлькой, которая орала «Черное платье, дура! Little black dress! Оно никогда не подводит!», я остановилась на нем. Маленьком черном платье. Классика. Оно было строгим, лаконичным, но его силуэт, облегающий и в то же время скромный, подчеркивал каждую линию моего тела. Это было оружие женщины, которая знает себе цену, даже если внутри у нее бушует ураган паники и желания сбежать в Непал.

На следующий день ровно в семь, с тщательно нанесенным макияжем и уложенными волосами, я стояла у входа в ресторан, пытаясь дышать ровно. Марк уже ждал. Увидев меня, он медленно, оценивающе оглядел меня с ног до головы. В его взгляде не было наглости или похабности, было чистое, неподдельное мужское восхищение, от которого по моему телу разлилось тепло, томное и тревожное.

— Вы выглядите потрясающе, — сказал он, отводя меня к столику. Его рука легла на мою спину, чуть выше талии. Легкое, почти невесомое прикосновение обожгло меня сквозь ткань платья, оставив на коже невидимый след.

Ресторан был шикарен. Приглушенный свет, тихая, джазовая музыка, столики, стоящие на таком расстоянии друг от друга, что можно было говорить обо всем, не боясь быть услышанным. Мы сели. Он заказал вино, даже не взглянув в карту, назвав сомелье какой-то год и название, от которого у того загорелись глаза и он чуть не поклонился в ноги. Я чувствовала себя Золушкой на балу, которая боится, что в полночь ее хрустальная туфелька превратится в лисий тапочек.

— Итак, о проекте, — начала я, пытаясь вернуться в профессиональное русло и достав с трясущимися руками планшет. — Расскажите о ваших предпочтениях. Что вы хотите видеть в своем доме? Какую атмосферу?

Он откинулся на спинку стула, его взгляд был пристальным и тяжелым, будто взвешивающим каждое мое слово.

— Комфорт. Функциональность. И… тепло. В моей квартире много мрамора, стекла и хрома. Это похоже на лобби дорогого отеля. Безупречно, стерильно, но бездушно. Я хочу, чтобы там можно было жить. Чтобы хотелось возвращаться.

Его слова, сказанные тихо, но с какой-то внутренней тоской, задели какую-то струну во мне. Властный босс, оказывается, мечтал не о дворце, а о доме. О настоящем, живом доме.

— Я поняла, — кивнула я, делая несколько пометок на планшете, чтобы занять руки. — Значит, мы добавим больше дерева, натуральных тканей, теплого света, личных вещей. У вас есть хобби? Коллекции? Что-то, что вас характеризует, что можно обыграть в интерьере?

— Моя работа — мое хобби, — усмехнулся он, и в его улыбке была легкая усталость. — А из коллекций… есть разве что Цезарь. И он уже оставил свой след на вашем старом пледе. Надеюсь, не только на нем.

Мы засмеялись. Напряжение начало понемногу спадать, растворяясь в бокале прекрасного вина. Оно текло по венам томной теплотой, его рассказы о бизнесе и путешествиях были увлекательными, а его внимание ко мне — таким пристальным, таким полным, что я постепенно начала забывать, кто я и где нахожусь, и просто наслаждаться моментом. Он слушал, не перебивая, его взгляд был сосредоточен на моих губах, когда я говорила, и это невероятно сводило с ума, заставляя кровь пульсировать в висках.

— А вы? — спросил он вдруг, переходя на «ты». — Что вдохновляет дизайнера Лику, кроме довольных клиентов вроде Глушкова и, как я подозреваю, возможности купить еще одну пару туфель?

Я рассказала. О своей любви к старым, потертым паркетам, хранящим историю; о ненависти к гипсокартонным потолкам с точечными светильниками, похожими на взгляд инопланетного корабля; о мечте спроектировать что-нибудь для какого-нибудь музея, где каждая деталь будет говорить сама за себя. Он слушал, не перебивая, и в его глазах я видела не просто вежливый интерес, а настоящее понимание.

Когда мы закончили ужин (он настоял на том, чтобы платить, аргументировав это «деловой встречей», на что я фыркнула, но не стала спорить), он проводил меня до дома. Мы шли по ночным улицам, освещенным фонарями, и воздух между нами сгущался, наполняясь невысказанными словами, сдерживаемым желанием и электрическим напряжением, которое, казалось, вот-вот разрядится молнией.

У моего подъезда он остановился. Фонарь бросал на его лицо резкие тени, делая его еще более загадочным и притягательным.

— Спасибо за вечер, — сказала я, чувствуя, как бешено колотится сердце, готовое выпрыгнуть из груди. — Я составлю предварительные эскизы и…

— Лика, — он перебил меня. Он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, вдыхала его парфюм. — Давай не будем сейчас о работе.

Он медленно, давая мне время отстраниться, протянул руку и отодвинул прядь волос, упавшую мне на лицо. Его пальцы, большие и теплые, едва коснулись моей кожи у виска, но это было подобно удару тока. Все мое тело вздрогнуло и замерло в ожидании, в предвкушении.

— Я хочу поцеловать тебя, — тихо сказал он. Не спрашивал. Констатировал. Но в его глазах, темных и глубоких, читался немой вопрос, просьба о разрешении.

Мой внутренний редактор сдался. Он просто выключился, испустив последний вздох, оставив меня наедине с ночью, с этим мужчиной и с пульсирующим, долго подавляемым желанием, которое наконец вырвалось на свободу.

Я не сказала ни слова. Я просто кивнула, почти незаметно, запрокинув голову и закрыв глаза.

Его поцелуй не был нежным и робким. Он был властным, уверенным, полным скрытой силы и страсти, которая заставила меня растаять, как мороженое на солнце. Его губы были твердыми и настойчивыми, его руки обхватили мою талию, притягивая меня ближе, стирая последние остатки дистанции между нами. Я отвечала ему с той же страстью, впиваясь пальцами в ткань его пиджака, боясь, что если отпущу, это окажется сном. Мир перевернулся, закружился, шум города заглушился гулом в ушах. Существовали только его губы, его руки, его тело, прижатое к моему, и вкус вина, власти и чего-то бесконечно желанного.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, у нас перехватывало дыхание. Мы стояли, тяжело дыша, лоб в лоб, и я чувствовала, как дрожат его руки на моей спине. Или это дрожала я?

— Завтра, — прошептал он, его голос был хриплым от страсти. — Я зайду за тобой в десять. Покажу квартиру. Составим… смету.

В его голосе звучала та самая хрипотца, и я поняла, что он имеет в виду не только дизайн-проект. И мне это безумно нравилось.

— Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как губы расплываются в глупой, счастливой улыбке.

Он еще раз коротко, по-хозяйски, почти жадно поцеловал меня и ушел. Я поднялась в свою квартиру, опираясь на стены, как пьяная, что, в общем-то, было недалеко от истины, если считать опьянением эту смесь вина, адреналина и желания.

На диване, свернувшись в клубок, лежало новое кашемировое покрывало. Я провела по нему рукой. Нежность ткани, ее шелковистый поток напомнил мне прикосновение его пальцев, его губы. Я прижала покрывало к лицу, вдыхая едва уловимый запах, и засмеялась.

«Подход, — снова подумала я, наливая себе стакан воды дрожащей рукой. — Кажется, мы его нашли. Или он нашел его ко мне».

Я понимала, что это опасно. Смешивать бизнес и личное. Связываться с мужчиной, который привык командовать и, судя по всему, всегда получает то, что хочет. Но запретный плод всегда сладок. А этот пахнет древесным парфюмом, властью, кашемиром и обещанием рая, в котором, я теперь точно знала, было чертовски жарко. И я была готова обжечься.