Принцесса Айккут. Зимний ритуал

— Что происходит? — тихо спрашивает она.

— Духи. Ты их слышишь?

Речь духов — не то, что наша. Она не звучит вслух, поэтому их послание возникает прямо у нас в голове. И смыслом, и образами.

Которые шокируют меня.

Всю свою жизнь я не осознавал, что духи тоже были частью и стороной войны, которую мы вели, хоть и против своей воли. И, хотя им не за что извиняться, но точно есть, о чем сожалеть.

В качестве своеобразного утешения они открывают то, чего мы ждали: в канун нового года нам вдвоем действительно предстоит ритуал, который призван наладить отношения между племенами, вернуть воздух, зиму, нормальный ход года и саму жизнь. Для этого мы должны добраться на мертвое побережье, где все свершится: новый договор между людьми и бесплотными в первый день нового года, новые правители континента, новые правила жизни для всех.

И да — в качестве жеста доброй воли нам обоим придется отдать жизнь духам. Хотя бы одну.

Их жест доброй воли в ответ — предложение загадать желания. Фактически нам дают выбор.

Огромный груз спадает с моих плеч. Это именно то, чего я хотел — то, о чем даже боялся молиться. Один из нас — вернется в мир, после того, как духи последней черты решат его судьбу.

— Все будет хорошо, — сразу же шепчу я ей. — Ты останешься жива, понимаешь? Давай скажем им. Я уже сказал, что хочу отдать жизнь. Скажи им, что хочешь остаться!

Я с трудом сдерживаю себя, чтобы не встряхнуть ее — кажется, принцесса все еще в оцепеневшем состоянии и плохо думает. А надо, чтобы сейчас ее сознание было ясным. Чтобы духи правильно нас поняли.
Внезапно она отталкивает меня:

— Нет! Нет! Я так не хочу!

И резко поворачивается к огню, выдыхая в его сторону свое безмолвное послание.

У меня все внутри обрывается, когда до меня доходит новое послание духов: «Мы услышали оба ваших желания. Самое сильное из них — исполнится».

И они растворяются.

— Левананна… чего, ради Верховного, ты сейчас пожелала? — побелевшими губами спрашиваю я.

Она молчит.

Я закрываю лицо руками, словно пытаясь оттолкнуть ужасающие мысли о моей дурацкой ошибке.

Что бы она ни загадала сейчас с такой юношеской страстью, мое желание уйти не будет достаточно сильным. Я должен был пожелать, чтобы она осталась жива!

Я слишком долго жил один и совсем забыл, как сильно женщины могут привязываться к мужчинам. Особенно те, которые вчера ненавидели. Сколько вообще у женщин противоречивых эмоций. Как сильно они жаждут власти над нами — особенно соблазнительницы айккут.

По моим губам проскальзывает горькая улыбка.

Знаю, что через пару часов придет смирение и спокойствие, и понимание, что пока еще не все потеряно — но прямо сейчас мне снова хочется ее встряхнуть.

— Предатель! Ты хотел бросить меня одну!

Неверно истрактовав мою улыбку, она приходит в неистовое бешенство и принимается бить меня по груди ладонями.

— Левананна! Ты снова повредишь руку! Прекрати!

С трудом обхватив ее, развернув спиной к себе, спеленав руками, я просто держу и жду, когда она перестанет орать и рычать — и, ожидаемо, начнет плакать.

— Что ты пожелала? — настойчиво спрашиваю я, снова и снова подавляя потребность встряхнуть ее.

Желания — самая изощренная ловушка духов. Надо уметь желать так, чтобы не попасть в нее со всему маху. Самые невинные, на первый взгляд, желания при этом могут обернуться самыми страшными последствиями.

Сердце схватывает дурными предчувствиями. Особенно когда она говорит:

— Ничего особенного, не волнуйся.

Площадь малого селения забита людьми — захватчики белоглазые, плененные местные: айккуты, и чуть в стороне — ку-н-торы. Я не удивлен, что наших здесь мало. Лишь две пары глаз вспыхивают, узнав меня, — быстро и сразу гаснут. Чтобы не выдать.

Но мной мало кто интересуется, когда подъезжаем. Белоглазые с жадным любопытством пялятся на айккут, их взгляды липнут к ее обнаженной груди, которую можно отлично разглядеть в свете факелов. Эти уроды — такие же люди, как мы, в этом смысле — только жадные и жестокие. И некрасивые. Тела мягкие, рожи кривые — так выглядят те, кто идут против природы.
Я стараюсь не думать о груди айккут, но в рот набирается все больше слюны, тело бунтует. Как в площадном бою участвую до полной отключки проигравшего, только сражаюсь с собственными телом.

Чем больше пытался отвести глаза по пути, тем больше взгляд притягивало обратно к девушке. Белоснежные щеки немного алеют. Губы, напротив, бескровны — красивой формы, манящие как самый сладкий плод на фруктовом дереве. Темные волосы спадают блестящей волной до бедер, все еще в целом чистые.

— Отодвинься, дикарь, — прошипела она, когда за ней закрыли засов.

— Рад бы, да некуда, — процедил я.

Так мы познакомились, а дальше — молча ехали в этой убогой тесной клетке на колесах пять часов. Впрочем, я и без представлений знаю, что стоящую перед мной айккут зовут Леванана, по происхождению она младшая дочь сибулы, главной руки того великого сбора племен, к которому принадлежала.

Но эта девушка понятия не имеет, кто я такой.

Дочери сибулы до двадцатипятилетия — неприкосновенные затворницы, так у них заведено. Они мало что знают о жизни и о нас. Та, что стоит передо мной, едва отпраздновала двадцатый день рождения. Полагаю, она здорово напугана тем, что ее посадили в клетку с дикарем, обнажив до пояса на потеху толпе.

Первое, что я сделал, осознав происходящее и оценив внешний вид несчастной, это снял свою тунику и предложил ей. Но в ответ получил лишь презрительный взгляд свысока.

Разумеется. Упертая гордячка-айккут считает, что такой жуткий и грязный дикарь, как я, недостоин даже ходить по земле, где ступали ее благословенные духами ноги. С твердолобостью айккут, по моему личному убеждению, не справиться ни Всеобщему, ни праматери, ни духам последней черты.

— Не смей меня трогать, — снова шипит она, когда нас выводят из клетки, чтобы пересадить в более просторную под дулами самострелов.

Я ничего не отвечаю: тело воет от боли и облегчения, когда я выпрямляюсь во весь рост и получаю возможность нормально двигаться. Затекшие ноги колет сотней игл, пока возвращается чувствительность. Мне в этот момент не до нее. К тому же — что я скажу ей? Не бойся? Ей, как представительнице своего племени, стоит меня бояться.

Ужасные деяния женщин айккут привели к тому, что весь наш континент оказался у духов в немилости. Смена сезонов прекратилась, воцарилось вечное душное лето, а вместо зимы — тьма.

Раньше дни окончания года проходили по-другому: с холодом, снегом, солнцем и миром между всеми жителями континента. Люди говорили с духами и совершали подношения, а в ответ получали бесценные дары и безопасность в своих теплых домах.

В прежние дни все здесь было бы завалено сугробами, пахло бы свежепеченым хлебом и ягодным пивом с сушеными травами, духи плясали бы с людьми у костров, и никакого нашествия белоглазых под покровом тьмы не произошло бы. Сейчас вокруг одна мертвая темная земля, куда ни посмотри. За пять часов пути мы не видели ничего, кроме камней и сухих стволов. Часть из них вымерли до лета, другие — навсегда. Воздуха так мало, как будто мы уже за чертой и никакая жизнь никогда сюда не вернется.
Трудно перестать ненавидеть их за это. Особенно когда начинают нести бред о своей безгрешности и о том, какие дикари ку-н-торы. Хотя Левананна, сама по себе, конечно ни в чем не виновата.

Один из белоглазых бросает слова в толпу. Звук у них резкий, как треск сухих веток, но смысла в нем нет: не знаю языка. Потом он хватает за шкирку переводчика-айккута. Долго машут руками, как глухие. Наконец айккута подводят к решетке.

— Они знают о нас больше, чем должны, — говорит он. Взгляд у него выжжен. — Из клетки выйдет только один из вас.

Что-то во мне рвется. Я на миг забываю меру и скалю зубы. По телу принцессы проходит дрожь — быстрая, как тень от облака. Она не отступает.

— Они хотят моей смерти? Что ж, я готова выпить любой яд, пусть наши враги будут так добры передать… — слишком звонко начинает она, но переводчик тихо перебивает:

— Нет, принцесса. Они хотят… представления.

— Это что, зверинец? — оскаливаюсь тогда я. — Мы не станем ничего делать им на потеху.
Мы? Это я сказал: мы? Словно на секунду забыл, что мы враги и мысленно взял ее под опеку — опасно.

— Они сказали, что станете. Когда проголодаетесь достаточно… во всех смыслах. И лучше не заставлять публику ждать слишком долго.

Переводчик уходит, а я все еще смотрю ему вслед, лишь краем глаза следя за прочими. Я думаю. В основном — о том, что мой план задержаться здесь минимум на день, чтобы больше узнать и к большему подготовиться — уже ни на что не сгодится. Бежать надо быстро.

Белоглазые тем временем гасят факелы, показывая толпе, что все должны покинуть площадь на ночь. Люди расходятся. Пленников уводят вооруженная охрана, а нам… протягивают две чаши с питьем.

Едва понюхав, я понимаю, что это, и сразу выплескиваю свое — чтобы не было соблазнов.

— Ты не получишь никакого питья, кроме этого, — скалится белоглазый. Но я не реагирую, и он уходит, пообещав новую порцию утром. Похоже, не сомневается, что рано или поздно я выпью.

Принцесса смотрит на свою чашу и замирает. Похоже, ей налили то же самое — наш отвар из хифо. Что ж… для нее не вредно, но и не особо полезно. Пригасит ершистость, сделает покладистой и склонной подчиняться любым приказам… и их цель мне, кажется, понятна. Как и то, какое именно представление мы должны показать.

Глаза перестает слепить факелами: от нашей клетки с прутьями из перевитых вечных лиан убирают все, кроме двух, и я, наконец, могу нормально осмотреть небольшую площадь, окруженную бревенчатыми домами, в окнах которых постепенно гаснет свет. Наша клетка стоит на помосте, стражи немного — они сидят под навесом в десяти шагах от нас и вяло перешучиваются.

Примерно через тридцать моих дыханий после того, как все стихает, и сонные стражники белоглазых начинают клевать носом, принцесса не выдерживает. Сначала опускается на одну из двух подстилок, брошенных на деревянный пол клетки, как для животных, и натягивает на себя грубое шерстяное одеяло, затем начинает говорить:

— Мое имя Левананна. Твое?

— Знаю, что Левананна. Меня зовут Ку-н-тор.

— Я знаю, что ты ку-н-тор, — отмахивается она. Ручка такая тоненькая, что еле видно. — Как тебя зовут?

— Я ку-н-тор. Раз я ку-н-тор, меня зовут Ку-н-тор.

Она закатывает глаза. Я не показываю никаких реакции, хотя понимаю, что принцесса считает меня тупым и демонстрирует это. Кто выдает реакцию — выдает только себя. Да и ничего внутри меня особо не шевелится, кроме желания, с которым борюсь постоянно, с тех самых пор, как ее ввели в клетку.

— Ладно. Хотя бы почему ты вылил питье, можешь сказать? Тебе принесли яд?

— Не думаю. По запаху — наше обычное питье. Раз это наше питье, оно подавляет эмоции и вызывает желание.

Ее прекрасное лицо расслабляется, будто она перестала контролировать его. Длинные ресницы вспархивают, рот приоткрывается.

— Так вы и правда… ничего не чувствуете?

— Слишком много вопросов, принцесса. Раз ночь наступила, пора спать.

Я опускаюсь в позу для сна, краем глаза наблюдая за ней. С айккут станется попытаться убить меня ночью, это ее шанс — так что я не собираюсь спать, пока она не уснет. Вообще не собираюсь спать этой ночью. Но пусть думает так.

Мне нужно сосредоточиться на наблюдениях за стражниками и обдумывании плана побега, а не отвлекаться на болтовню.

Ее запах окутывает меня… великие духи, как же это выдержать! Принцесса кутается в одеяло, поминутно меняет позу, не представляя, какое испытание устраивает для меня. С каждым ее движением волна воздуха омывает ее ароматом. Я бы мог попробовать прогнать ее в противоположный угол клетки, отстраниться сильнее, но я знаю: на самом деле это не поможет.

Ку-н-торы чувствуют айккут на расстоянии тысячи шагов. На расстоянии ста шагов их аромат становится максимально концентрированным, и дальше ничто уже не имеет значения.

Проклятый отвар… но именно он сделал меня тем, кто я есть.

Ку-н-тор, генерация от Asaya

Левананна

Белоглазые. Генерации от Asaya

Ку-н-тор слишком близко. Огромный, мрачный, с чудовищными шрамами поперек груди — именно такой, какими меня всегда пугали. Поначалу я вся каменею от ужаса. Меня схватили белоглазые, убив мою служанку — и это жуткое зрелище все еще стоит перед глазами.

А потом меня раздели и посадили в клетку с этим.

Внутри все заледенело и, по ощущениям, разморозится не скоро. Я просто не хочу сейчас осознавать все то, что видела, и то, что со мной происходит прямо сейчас.

Этого не должно было случиться со мной. Я — дочь сибулы, у меня три старшие сестры, и нас всю жизнь охраняли, даже слишком… я даже не подозревала, что все может вот так рухнуть в один день. И мы с сестрами не знали, что происходит, до самого последнего часа. Пока белоглазые не ворвались в наши дома.

Я ничего не успела обрести — ни совершеннолетия, ни свободы, ни предназначения, ни счастья — но уже потеряла все. Эта мысль как будто не доходит до сознания, просто проплывая мимо.

Мозг цепляется за другое.

Я думаю о том, что на мне только брюки. Они удобные, плотные и, слава духам, не церемониальные из шелков и паутинной нити. Хоть снизу я одета. Надолго ли? Мне холодно, но я скорее замерзну насмерть, чем попрошу ку-н-тора об услуге.

Странно, что он сам предлагал тунику… Мы уже несколько часов вместе, но ку-н-тор не рычит, не бросается на меня, как дикарь. И ведет себя странно отстраненно.

Он огромный — головы на две выше меня, и вдвое шире в плечах. Тело инстинктивно пугается, хоть я и знаю, что его размер не имеет никакого значения — ку-н-торов выращивают как профессиональных безжалостных воинов и убийц.

Вдобавок это их пристрастие к айккут. Забавный тип притяжения: желать близости с нами, но убивать сразу после, чтобы мы не получили над ними власти.

Возможно, ку-н-торы — самые антиромантичные мужчины на всех семи континентах. Впрочем, конечно, не все ку-н-торы решаются сделать то, что должно, на этом стояла и будет стоять система обучения разведчиц айккут. Их задача — быть максимально соблазнительными и сбивать ку-н-торов с их пути.

Наши разведчицы влекут их близостью, нежностью, обещаниями счастья. Так мы добываем важные данные и иногда — головы. Жестоко, но это лишь вынужденный ответ на жестокость ку-н-торов. Так, за одно прошлое десятилетие, мы освободили несколько селений от ку-н-торов и расширили плодородные земли во благо всего народа айккут.

Мы надеялись, что мир после этого станет светлее и свежее, но пока этого не произошло.

Одна из моих старших сестер должна были завершить то, к чему айккут стремились столетиями — полностью освободить наш континент от ку-н-торов и стереть их поганый культ с лица нашей земли во веки веков.

А теперь наш мир перевернулся снова, и я даже не знаю, что с моими сестрами.

Духи могли бы ответить на этот вопрос, как и на другие, которые я все время задаю им — о смысле моей тупой скучной жизни, например — хотя бы в качестве последнего утешения. Но духи отвернулись от наших предков из-за жутких деяний ку-н-торов на континенте, и теперь не общаются с нами напрямую.

По всему похоже, что очень скоро я умру без всяких ответов. Лишь бы успеть по собственной воле. Ночью, когда никто не видит.

По пути я все обдумала, времени хватило — шансов выбраться у меня нет. Я не воин, не разведчица — не выживу одна в лесу, даже если каким-то чудом сбегу от белоглазых и не попаду в лапы к ку-н-торам.

Что мне сделать, чтобы спровоцировать его? Я минут пять позволяю телу дрожать, и ужас проходит, чувства немеют, остается только холодная голова… Сибула нас так учила: выпустить ужас, чтобы начать думать. Но у меня в голове пусто, нет особых озарений, кроме одного: я не хочу доживать до завтра, чтобы оказаться игрушкой белоглазых. Мелким зверьком, на которого натравливают хищника у всех на виду, ради злого веселья.

У меня для этого есть заколка с ядом, о которой пока никто не знает. Но этот яд не для меня — для мужчин. На меня он не подействует — говорят, слишком опасно носить с собой яд, который действует на тебя же. Поэтому мы носим яд только для последней мести, на тот ужасный случай, если бы я встретила ку-н-тора в той, прошлой жизни, которая рассыпалась сегодня утром. И он осквернил бы меня…

Теперь я не вижу ни малейшей причины применять заколку. Даже если оцарапаю его, он поймет, что я его отравила, и убьет меня еще до того, как сам отправится к праотцам.

Если же начнет убивать — что ж, нет смысла доставлять белоглазым больше радости, убивая и его в ответ. Я ненавижу ку-н-торов, но белоглазые еще хуже. Я не желаю доставлять им ни капли удовольствия.

Самое лучшее — просто умереть сегодня же ночью, когда никто не ожидает — и пусть досадуют, что пропустили все веселье. И для этого есть только один способ.

— Эй, тупой ку-н-тор, — решаюсь я, собравшись с духом. — Ты не боишься, что я убью тебя во сне?

— Чем? — не открывая глаз осведомляется воин с невыносимо невозмутимым лицом и поднимает руку, раскрывая ладонь. — Этим?

— Ах ты, конская отрыжка!

У него в руке моя заколка, и я в полнейшем недоумении относительно того, когда он успел ее вытащить. Хватаюсь за волосы и понимаю — в прическе и правда пусто, только две деревянные шпильки. В груди холодеет.

— Вы принцесса. Если вы принцесса, то вам не подобает так выражаться, — невозмутимо отвечает воин, пряча заколку в рукаве.
Бревно! Эти их «если — то» доводили меня до белого каления, когда я читала в школе книги про ку-н-торов.

Кажется, они не могут построить ни единого предложения вне этого шаблона, и тогда я думала, что читать это — настоящая пытка. Но слушать такое в живую оказалось еще более раздражающим опытом.

Но когда он успел вытащить шпильку? У него была лишь пара минут, пока мы стояли рядом, слушая переводчика.

— Тогда я просто плюну в тебя! — стараясь звучать убедительно дерзко, заявляю я.

Кун-то-р открывает глаза и поворачивает голову. И его взгляд пронзает меня насквозь своей особой безмятежностью, в которой на самом деле полно силы. Я вижу это, потому что привыкла к подобным взглядам матери и старших воинов.

Только очень сильные и уравновешенные люди умеют так смотреть… но это же безмозглый ку-н-тор, так не может быть, соображаю я. Наверное, все дело в питье — это всего лишь род опьянения и никак не отражает превосходства духа.

Успокоив себя таким образом, я отвечаю задиристым взглядом.

— Принцесса желает умереть? — осведомляется он, оценив мое лицо.

Глядите, а он не так плохо соображает. Или это дурацкая шутка?

Я смотрю ему в глаза и молчу дальше. Мне ужасно страшно, особенно когда я понимаю: все получилось, он поднимается.

Он нависает надо мной как исполинское дерево, как обломок скалы, как хищник — и вызывает такой же страх. Я из последних сил держусь, чтобы не издать лишних звуков. Говорят, воины умеют нападать и сворачивать шею быстро, как медведь на охоте, так что же он еле-еле переступает ногами, нерешительный, как чреватая коза на водопое?

— Или… — внезапно шепчет ку-н-тор, опускаясь рядом на одно колено, — принцесса желает чего-то другого?

Я приподнимаюсь, чтобы оскорбить его, но в этот момент здоровенная ладонь сгребает меня с подстилки и прижимает к его огромному телу. Вот теперь он быстр.

Песня главы: "Расколотый мир" от Инги Иль (послушать можно в ТГ-канале)

Я чувствую себя так, как будто у меня нет никакого веса — бесконечно маленькой и легкой в грубоватых ручищах. А горячие губы требовательно сметают мой рот… неожиданно мягкие. Шокирующе горячие и влажные.

Тихое «не надо» застревает в горле, даже когда он отпускает мой рот и жадно дышит в шею, царапая ее щетиной, поедая своими губами.

Принцессы не умоляют. Принцессы убивают насильника заколкой. А потом убивают себя кинжалом.

Вот только сейчас у меня нет ни заколки, ни кинжала, и страха тоже нет — все не совсем так, как я ожидала: не больно, не грубо. Скорее просто странно.

Я поддаюсь безразличию, чтобы опомниться от странного жара, и откуда-то издалека нисходит потусторонняя ясность, как во время ритуала: дикарь не насилует меня — он просто неправильно понял. Его ладони бережны со мной, как и его губы: он по-своему пытается соблазнить.

Я с трудом ловлю дыхание и еле слышно шепчу так, чтобы не привлекать внимания стражников:

— Нет! Я не хочу! Пусти! Просто убей меня, одержимое животное!

***

Ку-н-тор.

Воин ку-н-тор должен принимать питье дважды в день. Я пропустил уже два приема, и мои эмоции понемногу просыпаются. Сейчас я слышу отголосок гнева в ответ на «одержимое животное» — такого, который протрезвляет.

У нас в лесах за такое убивают, и принцесса не может не знать, какое страшное это оскорбление для ку-н-торов. С этими словами айккут в прошлом резали пленных братьев, как свиней.

Да, последний раз такое было много лет назад, еще до рождения нынешней сибулы, но оскорбление осталось и не стало ничуть не менее обидным.

Я с досадой отталкиваю ее из последних сил. Все тело воет и протестует, но осознание того, насколько я ей противен и еще того, что эта девчонка серьезно вознамерилась умереть, заставляет меня овладеть собой. От нее так пахнет луговыми цветами и чем-то необъяснимым…

Должно быть, мой разум совсем уже затуманен, раз я решил, что она зовет меня на свою подстилку, когда она просто провоцировала «дикаря». Теперь, когда сознание проясняется, ее нехитрая тактика становится очевидной.

Сейчас я вижу, как сильно айккут зажмуривается в омерзении, как странно приоткрыты манящие губы. Она не желание сдерживает, а просто дышит с трудом.

Мои руки разжимаются.

— Ау!

Принцесса ударяется плечом, когда я бросаю ее обратно на подстилку, и теперь со злостью смотрит на меня:

— Ненавижу!

— Еще нет. Но скоро будешь.

На всякий случай отхожу подальше от этой обделенной разумом. Она все еще следит за мной, все еще полная желания принести себя в жертву.

— Я не собираюсь тебя убивать, — бросаю я, когда кожа уже начинает чесаться от ее настойчивого взгляда. — И я ухожу. Так что успокойся.

И принцесса тут же запрокидывает голову, будто хочет докричаться до неба, снова выплескивая ярость в воздух:

— Великие духи! За что вы свели меня с этим тупым бревном! Они поймают тебя и вернут в клетку!

Резкая, как ветер в горах, она поднимается и идет ко мне:
— У нас нет другого выхода, ку-н-тор! Или ты сделаешь это сейчас, или завтра. Представление для белоглазых хочешь разыграть? Настолько ненавидишь айккут, что готов растоптать собственное достоинство?

— Чушь песья.

— Не смей так говорить со мной! Я — принцесса.

— Принцесса в клетке. А раз ты в клетке, значит, рабыня. И не очень умная.

— Кто бы говорил… тупой ку-н-тор! Как ты собираешься бежать?

Я краем глаза наблюдаю за охраной белоглазых, досадуя, что айккут их разбудила.

— Эй, вы! — коряво говорит один из них на нашем языке, показывая заостренную палку, которой, видимо, весьма удобно тыкать пленников в клетке в назидание. Сомневаюсь, что он знает больше, чем то, что уже сказал, но на всякий случай умолкаю и быстро опускаюсь на пол.

Айккут умолкает и тоже садится — очень близко.

— Как? — одними губами настойчиво спрашивает она.

— Узнаешь. Закрой рот и дай немного подумать.

— Как будто ты умеешь.

Последнюю фразу она шепчет тихо, но не настолько, чтобы я не услышал. Эмоции и правда постепенно просыпаются — об этом свидетельствует проплывающее мимо видение, где я уже сгреб эту вредную псицу за холку, перекинул через колено и просветлил разум хорошим шлепком по мелкому заду.

Но сделать такого, к великому сожалению, я не могу: это снова пробудит ненужное внимание со стороны стражников белоглазых. Остается мечтать и сожалеть о том, что ослабевание действия питья пока не распространяется на тягу к ней. И зря я на миг предался фантазиям о шлепках по девичьим ягодицам — они пробудили едва утихшую боль вновь.

Прервав молитвы духам о просветлении моих мыслей в направлении побега я возношу немного молитв о спокойствии, и на меня внезапно снисходит странное чувство.

Я думаю о том, что девица эта — совсем ребенок в сравнении со мной, и ей очень страшно. Сегодня она стала свидетелем смерти другой девушки, пережила публичные унижения, страх и сама решилась умереть. Но она очень важна для этой земли. В этой девушке есть смелость и способность провести ритуал, который не проводили сотню лет…

Когда я понимаю, что мысли — не мои, что их вкладывают в мою голову, и что меня крепко держит сильный дух, я дергаюсь всем телом.

Точнее, хочу, но не могу пошевелить и кончиком пальца.

Не то, чтобы это был мой первый раз, когда духи приходили собственной персоной. Но такой силы, полностью блокирующий волю, перехватывающий мысли, лишающий управления телом, я еще не чувствовал никогда.

Через пару мгновений я понимаю, что духов много.

Они за считанные секунды указывают мне путь и дают силы, а потом снова думают моими мыслями, вкладывая в голову: «не спасешь айккут — не благословим».

Да, такое будет посильнее приказа Тор-Кана. Нарушив его, можно стать изгоем и попытаться выжить. Но если нарушить прямое указание духов — они убьют меня быстрее, чем наступит рассвет.

Что ж. Я и сам собирался вытащить ее из клетки — не оставлять же белоглазым.