Присвою. Будешь моей

— Ты совсем сумасшедшая? Что творишь? Штормовое предупреждение объявили еще утром! Тебя вообще не должно было быть на пляже, не то что в воде!

Огромные серые глаза впиваются в меня взглядом, и я замечаю, как слезы текут по бледным щекам девушки, которую я только что вытащил из воды.

— Что молчишь? Стыдно за дурость свою? Жить надоело тебе?

— Не ваше дело, — еле слышно шепчет она, а потом заходится в приступе кашля.

Пережидаю, пока она чуть оклемается, а затем подхватываю ее на руки. Аппетитная попка находится в опасной близости от моей ладони. Хочется сжать ягодицу, почувствовать ее упругость. Еле держусь, чтобы не облапать ее всю.

— Сейчас же пустите! — брыкается девчонка и молотит меня своими крохотными кулачками.

— Тихо.

— Не указывайте мне! Я не ваша собственность! — извивается ужом. — Да уберите вы руки!

Все же шлепаю ее по заднице, отчего она взвизгивает.

— Больно!

— Не рыпайся, сказал. Иначе хуже будет.

Слышу, как возмущенно пыхтит, но замерла и дает себя спокойно нести.

Надо же, до чего бедовая! Видел ведь, что в воду по колено заходит. Волны огромные. Секунда, и смыло эту дурочку.

Я тогда сорвался на бег. Ветер хлестал по лицу. Не раздеваясь, бросился в воду. Боролся с мощными волнами, захлебываясь соленой водой. Едва смог нащупать ее в мутной воде.

Хорошо, что я помню сердечно-легочную реанимацию с курсов, которые специально проходил. И надо же, пригодилось.

Хотя куколка это не очень-то оценила, судя по сопротивлению, которое мне сейчас оказывает.

Зайдя в дом, устраиваю её на диване, не обращая внимание на то, что она вся мокрая. Плевать, потом клининг вызову. Сажусь рядом.

Она лежит, сверкая глазами, за мной наблюдает. Боится, но вида не показывает. Дрожит так, что зубы стучат. Ледяная вся. И я понимаю, что так не пойдет. Мокрую одежду надо снять, иначе заболеет.

Протягиваю руки к ее блузке, хочу одну за другой расстегнуть пуговицы, и тут она с неожиданной силой отталкивает меня.

— Нет! Не трогайте!

— Тогда сама раздевайся.

— Нет! — Еще настойчивее повторяет она, крест накрест прикрывая руками грудь.

— Или ты сама снимешь свои мокрые тряпки, или я тебя раздену.

— Зачем?

— Что зачем? Чтобы не заболеть, только что же объяснил.

— Зачем за мной полезли, вдруг бы сами не смогли выбраться?

— Тебя на моих глазах волной смыло. Я не совсем отмороженный, чтобы такую куколку упустить.

— Даже не надейтесь!

Оглядываю ее с ног до головы. Светлые длинные кудри, глаза большие, серые, губы бантиком, четко очерченные. И сама она вся ладная, фигурка что надо. Красивая. Делать ей нечего было, что она в шторм гуляла у моря?

Понимаю, что нельзя ее сейчас отпускать во что бы то ни стало. Мало ли что с ней произойдет. 

Кидаю взгляд на море через большое окно во всю стену. Стихия только сильнее бушует. Дождь хлещет как из ведра, а море все дальше и выше волны не берег бросает. Ни намека на то, что скоро все закончится. Нет, точно никуда ее не отпущу. Потом мне спасибо скажет.

— Как чувствуешь себя? — Решаю переключить ее внимание. Чуть позже расспрошу что она там делала.

— Нормально. Можно я пойду?

— В такой шторм ты далеко не уйдешь. Переждешь у меня, потом отпущу.

— Нет, не нужно. Не хочу вас стеснять.

— Слушай, девочка, уймись. Иначе сейчас ты стесняться начнешь. Ясно?

Смотрит хмуро, явно недовольная. Мнет кончик бахромы на подушке. А сама дрожит вся, как осиновый листочек. Вижу даже с расстояния двух шагов, что кожа мурашками покрылась.

— Да не трону я тебя. Раздевайся. Плед тебе сейчас дам. Потом потолкуем с тобой.

Подхожу к камину и беру плед сверху. Кидаю его на диван так, чтобы она взять могла, а сам отворачиваюсь. Конечно, я вижу ее в зеркальные дверцы шкафа, который находится слева от меня.

И то, что я вижу, мне очень нравится. Настолько, что я понимаю, что это будет слишком заметно, когда придет время повернуться. Поэтому я усилием воли заставляю себя прикрыть глаза. Но перед этим последний раз кидаю взгляд на ее полную грудь с торчащими сосками. Хороша-а-а…

— Все, можете повернуться.

Она укуталась в плед, как гусеница в кокон. Только голова и торчит снаружи. Хмыкаю про себя, что ж, оно и понятно, не хочет, чтобы я ее разглядывал. Подхожу и сажусь в кресло сбоку от нее.

— Зовут тебя как?

— Может, не надо? Я просто уйду и все. Зачем вам?

— Раз спрашиваю, значит, нужно. Ну так что?

— Леся, — тяжело выдыхает она, с явным недовольством морща носик.

— А меня Данияр, Дан, будем знакомы. Можно на ты.

Она молчит, явно надеясь избежать неприятного для нее разговора.

— Рассказывай, Леся, что произошло. Нам здесь долго еще сидеть. Времени полно.

— Вам не все ли равно? Тем более ничем вы мне не поможете.

— Откуда ты знаешь, помогу или нет? Ты же даже не знаешь, кто я.

— Хорошо, — мнется она. Долго собирается духом, поглядывает на меня.

Молчу. Если хочу услышать ее историю, не стоит давить, интуитивно понимаю.

Повздыхав, убеждается, что я не собираюсь сдаваться и уходить от темы. Мой вопрос повис в воздухе, создавая ощутимое напряжение.

— Ладно… Раз уж вам так интересно…

— Тебе, Леся. Продолжай.

— Тебе. Дело в том, что я часто гуляю здесь вдоль берега. Мое любимое место. Место силы, если хочешь. И я просто не рассчитала в этот раз. Думала, что волны меньше будут.

— Ты меня за идиота держишь? Даже младенец поймет, что в том, что ты мне сейчас рассказала, нет ни слова правды.

— С чего вы, то есть ты, решил?

— Да потому что ты намеренно в воду шла. Я наблюдал. Думал, у тебя хватит мозгов остаться на берегу.

— Ты думаешь, что я, — её глаза расширяются от шока. — Да никогда в жизни! Это и правда случайность.

Наклоняюсь ближе к ней, устраиваю локти на коленях. Толстая цепочка выскальзывает из-под рубашки, покачиваясь. Леся сосредотачивает взгляд на ней.

— Данияр, вы меня извините, но…

— Да говори уже, что?

— Очень пить хочется.

— Чай будешь? — кивает. — Сиди тут.

Выхожу на кухню. Достаю из шкафа кружку, наливаю воду из-под фильтра в чайник и включаю его. Прокручиваю про себя все события, и еще раз убеждаюсь, что я прав. Леся явно скрывает от меня свои истинные мотивы. Ничего, ей придется разговориться.

Надо же, какой я альтруист. Никогда таким не был. Еще пару лет назад я бы вообще плюнул на это дело и из дома бы не вышел. Становлюсь мягче. Это плохо. Конкуренты сожрут, как щенка.

С кружкой чая выхожу в гостиную и застываю на месте.

— Какого?!

Девчонки нет. Я заглядываю во все близлежащие комнаты, ванную и туалет, но там пусто. Сбежала!

Умница, красавица, очень хотела стать хорошей женой и иметь крепкую семью

Данияр Даниэлов, 35 лет

Бизнесмен, владелец подпольного казино. В отличие от Леси, о том чтобы завести семью, не думал. Жесткий, властный, харизматичный.

Голова гудит, в висках стучит, а тело ломит от усталости и холода. Но сильнее всего болит внутри. Глухая, ноющая боль, не дающая ни дышать, ни думать.

Перед глазами вспыхивают кадры прошедшего вечера. Резкие, обрывистые, будто плохой фильм, который я не хочу смотреть, но он прокручивается снова и снова.

Телефон в моих руках завибрировал, высветив сообщение. Обычное, короткое, от коллеги. Андрей заметил.

— Это кто? — голос низкий, но я знаю, что это затишье перед бурей.

— По работе… — попыталась убрать телефон, но он уже выхватил его у меня из рук.

Читает вслух. Там ничего особенного, вопрос про график. Но это неважно. Глаза Андрея темнеют, пальцы сжимаются в кулак.

— Ах ты, сука…

Экран телефона трескается, ударившись о стену, а через секунду боль вспыхивает в скуле. От удара я падаю, ударяюсь локтем об пол.

— Ты за мой счёт живёшь! Я тебя содержу! А ты мне рога вздумала наставлять?!

— Нет… — выдыхаю едва слышно, но он не слушает.

— Думаешь, если я работаю, мне не видно, как ты хвостом вертишь? — Он нависает надо мной, и я закрываю глаза, готовясь к новому удару, но он только резко разворачивается и уходит в спальню, громко хлопнув дверью.

Я остаюсь на полу. Сжимаю пальцами разбитую губу, чувствую, как на язык попадает кровь. И ничего. Ни слез, ни истерики. Только пустота.

Утром я просто вышла из дома. Оставаться там не было сил.

Сильный ветер дул мне в лицо, впивался ледяными иголками в кожу. Но я не чувствовала холода. Просто шла, не разбирая дороги. В голове все еще звучали его слова. Боль в челюсти и губе не давала забыть, что это было не просто сном.

Когда я оказалась на пляже, не знала. Море было тёмным, яростным. Волны с грохотом разбивались о берег, с каждой секундой накатывая всё выше. Вдалеке сверкнула молния.

Я шла вдоль кромки воды, наблюдая за тем, как волны прокатываются по песку, как пена оставляет на нем причудливые узоры. А потом мне в лицо ударил шквалистый ветер, и резкий порыв подбросил новую волну, которая сбила меня с ног..

А потом чьи-то сильные руки резко вырвали меня из ледяного плена. Воздух с хрипом ворвался в лёгкие. И только тогда я поняла — я чуть не утонула.

Теперь я иду домой. Холодный шелк мокрой блузки липнет к телу, заставляя меня дрожать. Дождь превратил волосы в тяжелые пряди, вода капает с кончиков, стекая по шее за воротник. Я сжимаю пальцы в кулаки, но этого недостаточно, чтобы согреться. Мысли скачут, отказываясь выстраиваться в логическую цепочку.

Я снова возвращаюсь туда, где меня ждет муж. В горле стоит ком, а в груди будто камень.

Лифт едет слишком медленно, и я едва сдерживаю порыв развернуться и уйти. Куда? Неважно. Главное — не туда, не обратно. Со скрипом открываются двери. Захожу, нажимаю кнопку, смотрю на свое отражение в мутном зеркале. Бледное лицо, тени под глазами. Нижняя губа слегка припухла, но следов крови уже нет. Только легкая ссадина. Андрей все равно заметит.

Делаю шаг вперед, замираю перед дверью в квартиру. Вдох. Выдох. Сердце бьется слишком громко.

Звоню в дверь.

— Тебя где носило? Где тебя носило, мать твою?! Я что, должен сам себе готовить? Нахрен ты мне тогда нужна?!

Андрей хватает меня за руку и втягивает в квартиру. Захлопывает дверь.

Об этом он не забывает никогда. На людях мы образцовая семья. Любящий муж, заботливая жена. Но за закрытыми дверями все иначе.

— Извини, я просто не успела…

— А чем ты занималась, позволь спросить? Я для чего работаю как проклятый? Чтобы приходить и ждать, когда ты соизволишь меня накормить? Не забывай, за чей счёт ты живёшь!

— Я просто вышла прогуляться, и совсем забыла о времени. Дождь начался внезапно, и я не смогла быстро вернуться.

— Гулять она пошла! Меня это как должно волновать, Лесь? — грозной стеной нависает надо мной Андрей.

— Я сейчас, буквально пять минут, переоденусь и все сделаю.

— Я засек. И не трать время зря. Иначе закушу тобой.

Я знаю, что он говорит не просто так. Поэтому бегу в комнату, переодеваюсь в домашний халат и иду на кухню.

Ставлю сковороду на плиту, нарезаю овощи, хлеб. Два яйца отправляются на раскалённую поверхность. Через пару минут слышу шаги Андрея.

Перекладываю яичницу на тарелку, ставлю перед ним. Он садится, берет вилку, отправляет почти целое яйцо в рот… и вдруг резко кривится.

— Что за дерьмо ты приготовила? Жрать невозможно!

Вскакивает из-за стола и хватает меня за волосы.

— Пусти, я сейчас приготовлю новую. Торопилась просто.

— Конечно приготовишь! Куда ты денешься! Дура безмозглая!

Резкий толчок. Я ударяюсь головой о стену и сползаю вниз. В глазах темнеет, мир плывёт.

Андрей что-то говорит, но я уже не слышу. Только гул в ушах и пульсирующая боль во всем теле.

Открываю глаза, а вокруг темно. Из окна справа от меня пробивается тусклый свет фонаря. Он-то и дает мне возможность разглядеть хоть немного обстановку вокруг. Больничные стены с облупившейся кое-где краской. Скрипучая кровать, которая от моего малейшего движения жалобно постанывает. На кресле напротив спит Андрей, скрючившись в неудобной позе.

Смотрю на него и чувствую знакомую волну вины. Он так устал. Работа изматывает его, он весь день вкалывает, а потом приходит домой, где я, как последняя дура, не могу даже вовремя приготовить ему ужин. Конечно, он разозлился. Кто бы на его месте не разозлился? Разве он не заслуживает тепла и заботы после тяжелого дня? Разве я не должна быть той, кто поддерживает его, кто окружает уютом и вниманием? Я же его жена. Это моя обязанность.

А я опять сделала все неправильно. Опоздала. Не успела. Разозлила. Спровоцировала.

Я знаю, что нельзя вот так вот ходить куда хочу, не предупредив его. Что нельзя одеваться так, чтобы кто-то мог обратить внимание. Зачем я это делаю? Мне ведь никто другой не нужен. А Андрей… Он просто ревнует. Он боится меня потерять. Разве это не показатель того, что он меня любит? Разве не этим должна дорожить каждая женщина — тем, что ее мужчина неравнодушен?

Да, он вспыльчивый. Да, он иногда перегибает. Но я ведь знаю, что сама довожу его до этого. Он же сам не стал бы поднимать руку, если бы я не давала ему поводов. Если бы сразу приготовила еду, если бы не задержалась на улице, если бы просто молчала, когда нужно. Он не монстр, он человек, которого я люблю. Который любит меня. Когда он спокоен, когда у него хорошее настроение, он может быть таким заботливым… Я же знаю, какой он бывает. Настоящий Андрей — это не тот, что хватает меня за волосы и толкает в стену. Настоящий Андрей — это тот, кто покупает мне мои любимые конфеты после работы. Кто целует в макушку перед сном. Кто смеется, рассказывая истории о своих коллегах. Я знаю, что он хороший. Просто иногда я делаю что-то не так, и тогда… тогда происходит вот это.

Но в этот раз, кажется, я слишком сильно его разозлила. Разве можно было довести его до такого? Чтобы он испугался и привез меня в больницу? Что-то сломалось в нем в тот момент, когда я упала. И если он здесь, если не ушел, значит, раскаивается. Значит, ему тоже больно.

Я чувствую себя странно, будто в вязком киселе. Мысли в голове ворочаются с трудом. Я вроде и помню, что произошло, осознаю, почему я здесь. Но ярких эмоций по этому поводу не испытываю. Они приглушены.

У Андрея наверняка будет болеть спина после такого неудобного кресла, а это значит, что он будет не в духе. А если он будет не в духе, мне стоит быть осторожнее. Не делать резких движений, не говорить ничего лишнего, не показывать, что мне больно. Ведь это я виновата, что он вынужден был провести ночь здесь. Не стоит его расстраивать еще больше.

С этими мыслями я проваливаюсь обратно в забытье.

Когда я снова открываю глаза, в кресле напротив сидит уже не Андрей. Это мама. Она замечает, что я проснулась, и тут же охает, поправляя одеяло на мне.

— Ну что ты, Лесенька, как ты так? Совсем, что ли, не думаешь? — причитает она, качая головой. — Андрюша так за тебя переживает! Всю ночь тут сидел, устал бедный. Я его домой отправила, пусть отдохнёт, а за тобой я уж сама присмотрю.

— Мам… — пытаюсь вставить хоть слово, но она не даёт.

— Ты уж постарайся, Лесенька. Ну что ты его доводишь? Разве ему легко? У него такая ответственная работа, такая нервная! Он же у нас в полиции работает, сама понимаешь, какая нагрузка! Вечно недосып, вечно стрессы. А дома ему нужен покой, уют. Ты жена, вот и создавай его.

— Я стараюсь, — тихо выдыхаю я.

— Старайся больше, — мягко, но настойчиво поправляет она. — Ты же знаешь, как он тебя любит. А если злится, значит, у него есть причина. Видимо, что-то делаешь не так, раз он не может держать себя в руках. Но ничего, это всё наладится. Вот знаешь, Лесенька, может, вам ребеночка стоит завести? Дети — это счастье. Вот родишь, и всё изменится. Андрюша помягче станет, да и я помогу. А ты что думаешь, а?

Я не отвечаю сразу. Боязливо сжимаю пальцы на простыне, прокручивая в голове воспоминание. Как я пряталась, чтобы сходить в аптеку, чтобы он не узнал. Как, дрожа, покупала тест. Как сердце бешено колотилось, пока я ждала результата. Как потом облегчённо выдохнула. Пронесло. Но ведь может не пронести в следующий раз…

— Мам, а если… — голос у меня дрожит, и я тут же замолкаю.

— Что если? — не понимает она. — Ну что ты там себе напридумывала? Конечно, тебе страшно, но ты не переживай. Я помогу. Да и Андрюша, сама знаешь, за семью горой. Ты только постарайся, Лесенька. Будь мудрее. Женщина всегда может найти подход к мужу.

Я не отвечаю. Только отводя взгляд, смотрю на облупившуюся стену. Мама не понимает. И, кажется, никогда не поймёт.

Мама суетится весь день вокруг меня, то поправляя подушку, то бегая разогреть куриный бульон в микроволновке больничного кухонного уголка. Она бесконечно причитает, надеясь, что так хоть крупицы её мыслей прорастут у меня в голове. Её голос наполняет палату, заполняет собой пустоты, оставляя мне лишь роль молчаливого слушателя.

На самом деле, эту её привычку постоянно повторять мысли вслух я помню ещё с детства. И сейчас я стала замечать, что какие-то отдельные обрывки маминой мудрости снова и снова всплывают в голове. С её же интонациями, драматичными паузами, словно навсегда записанные на пластинку, которая начинает проигрываться в произвольный момент.

"Леся, мужчина всегда должен быть сыт и одет в чистую, выглаженную рубашку."

"Леська, если мужик в доме ласки недополучает, он пойдёт искать её на стороне. Не должна у тебя голова болеть."

"Семья без ребёнка — неполноценная. Эх… Да что с тебя взять! Поймёшь меня ещё, вот увидишь!"

Запрограммированный с детства план моей жизни просто исполняется шаг за шагом под пристальным вниманием родни. Я не раз пыталась ослушаться, сделать по-своему, но каждый раз возвращалась обратно, запутавшись в паутине из чужих ожиданий, установок, что впитались в кровь с молоком матери.

"Нечего тебе учиться, предназначение женщины в том, чтобы дом в чистоте и порядке содержать да детей воспитывать."

И вот я сразу же после школы выхожу замуж за Андрея. Меня с ним познакомил отец за год до моего совершеннолетия. Ему тогда было двадцать пять, и он, как настоящий джентльмен, согласился ждать, пока мне официально не исполнится восемнадцать, чтобы жениться.

Как же красиво он ухаживал! Цветы постоянно, кафе, комплиментов куча. Для молоденькой меня тогда он был просто идеалом. Влюбилась в него без оглядки. Надышаться им не могла. Мне казалось, что это судьба, что мне повезло. Он говорил, что я особенная, что таких, как я, больше нет, что он сделает всё, чтобы я была счастлива. И я верила. Хотела верить. Тогда мне казалось, что любовь — это когда тебя так ревнуют, когда тебя хотят только для себя, когда каждый твой шаг сопровождается пристальным вниманием.

Но чем дальше, тем теснее становился этот круг заботы и любви. Постепенно исчезли подруги, с которыми я делилась радостями. Потом не стало посиделок с мамой за чаем без его присутствия. Он знал, как для меня важна семья, и использовал это, чтобы привязать ещё крепче. "Ты же не хочешь огорчать родителей? Ты не хочешь, чтобы мама переживала?"

А потом я и сама не заметила, как оказалась в ловушке, запертая в жизни, которую мне так долго рисовали. Ведь всё так, как говорила мама, да? Муж, дом, забота. Вот только почему-то иногда в груди пусто, а страх поселился где-то между рёбрами, прячась за покорной улыбкой.

Чаще всего я повторяю мамины слова, соглашаюсь с её установками, ведь они так глубоко засели во мне, что стали частью моего сознания. Но иногда, нет-нет, да и закрадываются сомнения. А так ли должна выглядеть правильная жизнь? Неужели я действительно виновата в том, что муж на меня кричит? Разве любовь — это страх перед человеком, который должен быть самым родным?

Но эти сомнения быстро исчезают, стоит Андрею извиниться после очередного скандала, раздутого на пустом месте, принести примирительный букет цветов и обнять так крепко, будто я — самое дорогое, что у него есть. После страстного секса мне кажется, что всё опять хорошо. Что он любит меня. Что мы справимся. Ведь он хороший. Просто устаёт. Просто я не всегда веду себя правильно. Главное — стараться. И всё наладится.

Дверь палаты открывается, и на пороге появляется Андрей. В руках он держит охапку белых роз, тех самых, что я так люблю. Подходит, склоняется ко мне, целует. Губы горячие, напористые, он сразу берёт всё, что хочет, не давая мне времени опомниться.

— Лесенька… — его голос низкий, проникновенный, наполненный лаской. — Ты же понимаешь всё, да? Я сорвался… Мне так жаль, родная. Я бы никогда… Но ты же знаешь, как я тебя люблю. Как не могу без тебя. Ты мой воздух, моя жизнь. Этого больше не повторится, клянусь тебе.

Он присаживается на край кровати, заглядывает в мои глаза, пальцы осторожно проводят по моей щеке, словно изучая, запоминая каждую черточку. Я слышу его тяжёлый вздох — словно ему действительно жаль, словно он искренне раскаивается. Ещё мгновение, и его губы касаются моего лба, едва ощутимо, почти бережно, а затем опускаются к виску, к щеке. Он говорит тихо, мягко, будто укутывая меня теплом своих слов, но в этом тепле есть что-то липкое, обволакивающее, от чего трудно вырваться. Он ловит мой взгляд, заставляя смотреть прямо в его глаза, и в этот момент я снова теряюсь, веря каждому его слову, потому что хочу верить, потому что иначе… иначе будет слишком больно.

— Но ты — могила, слышишь? Никому. Мы же семья, с кем не бывает… — он улыбается, снова целует, сильнее, более жадно. — Я хочу тебя, ты так нужна мне… Без тебя моя жизнь — пустота. Я не могу представить свой день, свою ночь без тебя, Лесь. Ты — моё всё. Но ты же понимаешь, мне нельзя, чтобы об этом кто-то узнал. Мне не нужны проблемы, особенно на работе. Всё ведь и так непросто, а ты — мой единственный островок покоя. Ты же меня понимаешь, правда?

И я киваю. Потому что всё действительно снова хорошо. Ведь он любит меня. Правда?

Любит свою жену до безумия.