Присвою тебя!

— Эй, нищенка, ты эти тряпки на помойке нашла или бабка в наследство оставила?

Я замерла в дверях класса, сжимая в руках стопку тетрадей так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Отдай! — визгливый, полный слез голос Алины, тихой девочки с первой парты, сорвался на крик. — Это мой телефон!

— Был твой, стал общий, — ленивый, тягучий баритон, от которого у меня по спине пробежал холодок раздражения. — Да ладно, не реви. Я просто проверяю его на прочность. Как думаешь, если я его сейчас в стену швырну, он разлетится на куски, как твоя самооценка?

— Не надо, пожалуйста! Там фотографии...

— Фотографии? Кого? Твоей жирной мамаши? Или, может, ты там фоткаешься для своего воображаемого парня?

Класс взорвался смехом. Жестоким, шакальим смехом, который бывает только у подростков, чувствующих безнаказанность.

Я вошла в кабинет, громко хлопнув дверью. Звук удара дерева о косяк заставил смех стихнуть, но не погасил ту наглую ухмылку, которая расплылась на лице Кирилла Шахманова.

Он сидел на парте Алины, широко расставив ноги в дорогих джинсах, и вертел в руках дешевый смартфон в розовом чехле. Его свита — двое парней попроще, готовых поддакивать каждому его слову, — стояли рядом, скалясь.

— Шахманов, — мой голос прозвучал ледяным металлом. — Слезай с парты. Немедленно.

Кир медленно повернул голову. В его глазах, слишком взрослых и пустых для восемнадцатилетнего парня, плескалось откровенное презрение. Он не спешил. Он демонстративно медленно подбросил телефон в воздухе, поймал его и только потом спрыгнул на пол.

— О, Ева Андреевна, — протянул он, нагло скользя взглядом по моей фигуре. — А мы тут просто общаемся. Технический прогресс обсуждаем. Вы же литератор, вам не понять.

— Телефон верни Алине, — я подошла ближе, игнорируя то, как он нависает надо мной. Он был выше меня на голову, шире в плечах, и от него пахло дорогим табаком и ментолом, что было строжайше запрещено в школе. Но Шахманову законы не писаны.

— А если не верну? — он сделал шаг ко мне, нарушая личное пространство. — Вызовете директора? Или, может, полицию? Ой, боюсь-боюсь.

— Я вызову твоего отца, Кирилл. Прямо сейчас.

На секунду в его глазах что-то мелькнуло. Тень? Страх? Но он тут же нацепил маску безразличия, швырнул телефон Алине — та едва успела поймать его, прижимая к груди, как сокровище, — и усмехнулся.

— Звоните. Если у него найдется время на такую ерунду, как вы.

— Вон из класса, — тихо сказала я. — И ты, и твои друзья. Живо.

Кир фыркнул, закинул рюкзак на одно плечо и, проходя мимо меня, специально задел меня плечом. Достаточно сильно, чтобы меня качнуло, но недостаточно, чтобы это выглядело как нападение.

— У вас юбка слишком узкая, Ева Андреевна, — шепнул он мне на ухо, обдав горячим дыханием. — Видно, как трусики впиваются. Неудобно, наверное?

Кровь прилила к лицу, обжигая щеки. Я резко развернулась, но он уже вышел, громко ржа со своими приятелями в коридоре.

Алина плакала, уткнувшись лицом в ладони. Я подошла к ней, положила руку на дрожащее плечо.

— Все хорошо, Алина. Успокойся.

— Он... он сказал, что выложит мои фото... если я не... — она захлебнулась рыданиями.

— Тише. Ничего он не выложит. Иди умойся. Урок сорван, посидите тихо.

Я вернулась к своему столу, чувствуя, как внутри закипает ярость. Это был не первый раз. Шахманов перешел все границы. Он чувствовал себя королем этой жизни только потому, что его фамилия открывала любые двери в этом городе.

Мои руки дрожали, когда я доставала личное дело ученика. Кирилл Давидович Шахманов. Отец — Давид Русланович Шахманов. Владелец строительного холдинга «Монолит». Человек, который застраивал половину города и, по слухам, сносил исторические здания, не моргнув глазом.

Я набрала номер, указанный в графе "контакт для экстренной связи". Гудки шли долго, тягуче, словно испытывая мое терпение.

— Приемная Шахманова, — ответил холодный женский голос.

— Здравствуйте. Это Ева Андреевна Королёва, классный руководитель Кирилла Шахманова. Мне нужно срочно поговорить с его отцом.

— Давид Русланович на совещании. По какому вопросу?

— По вопросу того, что его сын терроризирует учениц, срывает уроки и ведет себя как... — я прикусила язык, чтобы не сказать "как мразь". — Как человек, которому место в исправительной колонии, а не в элитной гимназии для одарённых детей. Передайте ему, что если он не явится в школу сегодня же, я пишу заявление в прокуратуру.

Пауза на том конце провода затянулась. Секретарша явно не привыкла к такому тону.

— Я... передам. Но ничего не обещаю.

Я сбросила вызов и устало опустилась на стул. Виски ломило. В сумочке вибрировал телефон — сообщение от моего парня, Стаса.

«Зай, скинь пару тысяч, срочно надо перекрыть долг по кредитке, иначе проценты капнут. Я все отдам с получки, честно!»

Я сжала телефон так, что экран, казалось, вот-вот треснет. Какая получка? Он не работает уже третий месяц, перебиваясь ставками на спорт и моими подачками. А у мамы на следующей неделе обследование, которое стоит как три моих зарплаты.

— Ненавижу, — выдохнула я в пустоту класса. — Как же я все это ненавижу!

Прошло два урока. Я уже начала думать, что угроза прокуратурой была пустым звуком для таких людей, как Шахманов-старший. Наверняка он просто откупится, пришлет юриста или вообще проигнорирует.

Я сидела в пустом кабинете, проверяя сочинения десятого класса по Достоевскому. Тема "Преступление и наказание" казалась издевательски актуальной.

Внезапно дверь распахнулась. Без стука и предупреждения.

Я подняла голову и забыла, как дышать.

На пороге стоял мужчина. Высокий. Нет, огромный. Он занимал собой все пространство дверного проема. Черное кашемировое пальто было расстегнуто, открывая вид на безупречно сидящий темно-синий костюм, который стоил больше, чем вся мебель в этом классе. Белоснежная рубашка натягивалась на широкой груди, верхняя пуговица была расстегнута, открывая смуглую кожу и жесткие волоски.

Но главное было не в одежде. Главное было в его лице.

Жесткие, рубленые, красивые черты. Тяжелая челюсть, покрытая легкой, но ухоженной щетиной. И глаза. Черные, как бездна, холодные и цепкие. Глаза хищника, который зашел в загон к овцам.

Давид Шахманов.

Он медленно вошел в класс, и звук его шагов — тяжелых, уверенных — эхом отразился от стен. За ним маячил щуплый охранник школы, который выглядел бледным и испуганным, но Шахманов жестом велел ему исчезнуть, и дверь захлопнулась.

Мы остались одни.

Я встала, инстинктивно пытаясь защититься столом, как баррикадой.

— Ева Андреевна? — его голос был низким, рокочущим, вибрирующим где-то у меня в животе. 

— Да, — мой голос предательски дрогнул, но я выпрямила спину, вскидывая подбородок. — А вы, я полагаю, Давид Русланович.

Он не ответил. Он просто смотрел.

Он прошелся по классу, хозяйским жестом провел рукой по спинке первой парты, словно оценивая стоимость имущества, которое собирался купить или уничтожить. Затем он остановился прямо напротив моего стола.

Слишком близко.

Я почувствовала его запах. Это был не парфюм, это был запах власти. Сандал, дорогая кожа, терпкий мускус и что-то неуловимо опасное, животное. Тестостерон в чистом виде.

— Вы угрожали моей секретарше прокуратурой, — произнес он спокойно, но в этом спокойствии таилась угроза похлеще любого крика. — Смело. Глупо, но смело.

— Я не угрожала, я констатировала факт, — я старалась смотреть ему в глаза, хотя мне хотелось спрятаться под стол. 

Его темные глаза медленно скользнули по моему лицу, задержались на губах, опустились ниже, к шее, где пульсировала жилка. Потом еще ниже. Я почувствовала, как под его взглядом моя блузка становится прозрачной. Он раздевал меня. Медленно, цинично, без тени стеснения снимал слой за слоем, оценивая грудь, талию, бедра.

Мои соски под кружевом белья предательски отвердели, и я залилась краской, проклиная свое тело за эту реакцию.

— Ваш сын, — начала я, пытаясь вернуть разговор в деловое русло, хотя голос звучал хрипло. — Кирилл ведет себя недопустимо. Сегодня он публично унизил ученицу, отобрал ее вещь, угрожал распространением личных данных. Он оскорбляет учителей, срывает уроки...

Шахманов хмыкнул, перебивая меня. Он обошел стол и встал сбоку, лишая меня преграды. Теперь нас разделяло полметра.

— Кир — сложный парень. Переходный возраст, гормоны, — он говорил это так, словно речь шла о погоде. — Он ищет границы.

— Он не ищет границы, он их ломает! — вспыхнула я. — Он чувствует полную безнаказанность, потому что уверен, что папочка все решит. И судя по вашему поведению, он прав.

Шахманов шагнул ко мне. Я отступила назад и уперлась поясницей в холодную меловую доску. Бежать было некуда. Он навис надо мной, как скала.

Он поднял руку, и я дернулась, ожидая удара, но он лишь оперся ладонью о доску рядом с моей головой, отрезая путь к отступлению.

— Вы дрожите, Ева Андреевна, — промурлыкал он, наклоняясь так низко, что я чувствовала жар его тела. — Боитесь меня?

— Я... я возмущена поведением вашего сына.

— А мне кажется, дело не в сыне, — его взгляд снова упал на мои губы. — Вы слишком напряжены. Слишком... зажаты. Вам явно не хватает разрядки.

— Что вы себе позволяете? — прошипела я, чувствуя, как страх смешивается с чем-то горячим и липким внизу живота. — Вы пришли сюда, чтобы выслушать претензии по поводу Кирилла, а не чтобы...

— Я пришел, чтобы посмотреть на женщину, у которой хватило наглости шантажировать меня, — он перебил меня, его голос стал жестче. — И я вижу перед собой не учителя, а перепуганную девочку, которая пытается играть в строгую госпожу.

Он протянул вторую руку и коснулся пряди моих волос, выбившейся из прически. Его пальцы были горячими и грубыми. Он накрутил локон на палец, слегка потянув, заставляя меня запрокинуть голову.

— Отойдите, — выдохнула я, но ноги словно приросли к полу.

— А если нет? — он усмехнулся, и эта усмешка была страшной. В ней не было веселья, только хищный интерес. — Вы побежите жаловаться директору? Так я куплю эту школу завтра же и переделаю её в парковку. Полиции? Начальник УВД — мой должник.

Он наклонился к моему уху, и его губы почти коснулись кожи.

— Вы красивая, Ева. Но слишком колючая. У вас в глазах столько огня... и столько неудовлетворенности.

— Вы хам, — я собрала остатки воли в кулак и толкнула его в грудь. Это было все равно что толкать бетонную стену. Он даже не пошевелился, только мышцы под рубашкой стали тверже камня.

— Я реалист, — он медленно убрал руку от доски, но не отошел. — Сколько вам платят здесь? Тридцать тысяч? Сорок? Этих копеек хватает на колготки и помаду? А ведь у вас наверняка куча проблем. Я вижу это по вашему взгляду. Взгляд загнанного зверька.

— Моя зарплата вас не касается.

— Меня касается все, что я захочу, — отчеканил он. — Послушайте меня внимательно, Ева Андреевна. Мой сын закончит эту школу. С хорошим аттестатом. И никто, слышите, никто не будет писать на него заявления. Вы меня поняли?

— Я не буду покрывать его преступления!

— Это не просьба, — он вдруг резко схватил меня за подбородок, жестко фиксируя лицо. Его пальцы вдавились в щеки, причиняя боль. — Это предупреждение. Вы будете хорошей девочкой. Будете учить его литературе, ставить пятерки и закрывать глаза на его шалости.

— А если нет? — прошептала я, глядя в его черные, бездонные глаза, в которых сейчас плескалась тьма.

Он отпустил меня так же резко, как и схватил. Окинул еще раз взглядом с ног до головы, задержавшись на бедрах, обтянутых юбкой.

— Тогда я найду способ сделать вас сговорчивее. И поверьте, методы вам не понравятся. Или наоборот... очень понравятся.

Он развернулся и пошел к выходу, не прощаясь. У двери он остановился, не оборачиваясь.

— Кстати, юбка вам идет. Но без нее было бы лучше.

Дверь хлопнула. Я осталась стоять у доски, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Мои колени подкосились, и я сползла вниз, чувствуя, как по спине бегут холодные мурашки, а сердце колотится так, что больно ребрам.

В классе все еще висел его запах. Тяжелый, подавляющий, возбуждающий.

Я прижала ладони к пылающему лицу.

— Боже... — вырвалось у меня. — Во что я вляпалась?

Я стояла у раковины в учительской, подставив запястья под струю ледяной воды.

В зеркале над раковиной отражалась незнакомка. Бледная, с лихорадочным румянцем на скулах и расширенными зрачками.

— Соберись, Королёва, — прошептала я сама себе, глядя в это перепуганное лицо. — Это просто богатый хам. Ты сталкивалась с такими сотни раз.

Но я врала. С такими — никогда. Давид Шахманов был не просто хамом. Он был стихийным бедствием, цунами, которое смывает города, даже не заметив этого.

Мой телефон, лежащий на общем столе среди стопок непроверенных контрольных и чьих-то кружек с недопитым чаем, вибрировал уже третий раз.

Я вытерла мокрые руки о юбку — плевать, что останутся следы, — и схватила трубку. На экране высветилось имя лечащего врача мамы. Сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в желудок.

— Алло, Борис Игнатьевич? Что-то случилось?

— Ева Андреевна, — голос врача был уставшим и лишенным профессионального оптимизма. — Пришли результаты повторной биопсии. Мне очень жаль, но наши опасения подтвердились. Агрессивная форма. Метастазы распространяются быстрее, чем мы предполагали.

Земля качнулась. Стены учительской, окрашенные в тоскливый персиковый цвет, поплыли перед глазами.

— И... что делать? Мы же начали химию...

— Текущий протокол не работает. Ева, я буду с вами честен. У нас в городе, да и в стране, сейчас нет оборудования для того типа терапии, который ей нужен. Мы можем лишь поддерживать состояние, но это... вопрос месяцев.

— Месяцев? — мой голос сорвался на писк. — Вы говорили про годы!

— Ситуация изменилась. Есть вариант. Клиника "Шарите" в Берлине. У них экспериментальная программа по этому типу сарком. Шансы очень высокие, до восьмидесяти процентов ремиссии.

— Сколько? — я вцепилась в край стола так, что ногти вонзились в дерево.

— Я узнавал у коллег. Депозит, транспортировка, курс лечения... Около пятидесяти тысяч евро для старта. И еще столько же в процессе.

Пятьдесят тысяч евро. Пять миллионов рублей.

У меня на карте было двенадцать тысяч до аванса. И долги Стаса.

— Я... я поняла. Спасибо, Борис Игнатьевич. Я найду деньги.

— Ева Андреевна, время играет против нас. Счет идет на дни.

Я сбросила вызов и сползла по стене, закрывая лицо руками. Пять миллионов. Я могла бы продать квартиру, но это однушка в хрущевке на окраине, за нее дадут от силы три. Почка? Кредит? Мне не дадут такую сумму с моей белой зарплатой учителя.

Отчаяние накрыло меня с головой, черное, липкое, удушающее. Я хотела завыть, разбить что-нибудь, но сил не было даже на слезы.

Неожиданно раздался щелчок дверного замка.

Я резко подняла голову.

Дверь была не закрыта. 

Я вскочила на ноги, смахивая непролитые слезы.

У двери снова стоял он.

Давид Шахманов не уехал. Он снял пальто, оставшись в том самом идеально скроенном пиджаке, который подчеркивал разворот его мощных плеч. Он стоял, прислонившись спиной к двери, и наблюдал за мной с пугающим спокойствием удава, который уже обвил кольца вокруг жертвы и теперь просто ждет, когда та выдохнет.

— Вы... — я попятилась, но уперлась бедрами в учительский стол. — Что вы здесь делаете? Это служебное помещение!

— Я ищу служащую, — его губы искривились в усмешке, от которой у меня внутри все сжалось в тугой узел. — Тебя.

— Вы не имеете права запирать дверь! Откройте немедленно, или я закричу!

Шахманов оттолкнулся от двери и сделал шаг ко мне.

— Кричи, — разрешил он, подходя еще ближе. — Уроки закончились, Ева. В коридоре только уборщица, баба Нюра. Она глуховата. А даже если услышит... ты думаешь, кто-то рискнет войти сюда, зная, что я внутри?

— Вы больной ублюдок, — выплюнула я, чувствуя, как паника сменяется злостью. — Что вам нужно? Я уже все сказала по поводу вашего сына.

— А мы сейчас не о сыне, — он остановился в полушаге от меня.

Он был так близко, что мне приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. Его взгляд был тяжелым, давящим. Он не просто смотрел — он подавлял волю.

Давид протянул руку и коснулся моей щеки. Грубо, властно. Его большой палец провел по моей нижней губе, слегка оттягивая ее вниз.

— Не трогайте меня! — я дернулась, пытаясь отбить его руку, но он перехватил мое запястье в полете.

Его хватка была железной. Он не причинял боли, но я понимала: если я дернусь сильнее, он сломает мне кости и даже не заметит.

— Тише, девочка, — прорычал он, притягивая меня к себе. — Ты слишком много дергаешься. Я чувствую, как ты дрожишь. От страха? Или от того, что ты давно не чувствовала на себе рук настоящего мужика?

Он рывком развернул меня и толкнул. Я впечаталась поясницей в стол, заваленный журналами. Бумаги полетели на пол. Шахманов шагнул вплотную, вжимая меня в край стола своими бедрами. Я оказалась в ловушке. Его ноги развели мои колени, и я почувствовала твердость его мышц через тонкую ткань моей юбки. И не только мышц.

— Отпустите... — прохрипела я, чувствуя, как предательский жар заливает низ живота. Это была реакция тела на стресс, на его доминирование, на эту животную ауру силы, исходящую от него волнами.

— У тебя красивые глаза, Ева, — он склонился надо мной, опираясь руками о стол по обе стороны от моих бедер. Теперь я была буквально заперта в клетке из его рук. — В них столько огня. И столько отчаяния.

— Пошел к черту.

— Пятьдесят тысяч евро, — произнес он вдруг. 

Я замерла. 

— Что?

— Пятьдесят тысяч евро. Это стартовый взнос в клинику "Шарите". Плюс перелет спецбортом, проживание, реабилитация. Итого около ста двадцати тысяч.

Меня словно ударили под дых. Откуда? Как? Прошел всего час!

— Откуда вы...

— Я — Давид Шахманов, — перебил он, наслаждаясь моим шоком. — Я знаю все, что происходит в моем городе. И уж тем более я знаю все о людях, которые смеют открывать на меня рот. У твоей матери саркома. Третья стадия, переходящая в четвертую. Местные врачи поставили крест. Ты нищая. Твой хахаль — игроман и неудачник, который тянет из тебя последние копейки. Ты в тупике, Ева. В полной жопе.

Слезы, которые я сдерживала, брызнули из глаз. Это было слишком жестоко. 

— Зачем вы это делаете? — прошептала я. — Хотите насладиться моей беспомощностью? Довольны? Да, я в жопе. Да, моя мать умирает. Вы это хотели услышать? Теперь откройте дверь и дайте мне уйти!

— Уйти куда? — он навис надо мной еще сильнее, его лицо было в сантиметрах от моего. — Домой, в пустую квартиру, слушать, как твой мужик клянчит деньги? Или в палату к матери, врать ей, что все будет хорошо, зная, что она гниет заживо?

— Замолчите! Не смейте говорить о ней!

— Я могу спасти её, — его голос стал тише, вкрадчивее, но от этого еще страшнее.

Я замерла, глядя в его черные глаза. В них не было сочувствия. Там был холодный расчет и похоть. Темная, густая похоть.

— Что?

— Один звонок, Ева. И завтра утром за твоей матерью приедет реанимобиль. Через шесть часов она будет в Берлине у лучших онкологов Европы. Я оплачу все. Лечение, операции, восстановление. Сколько бы это ни стоило. Хоть миллион.

Надежда вспыхнула во мне, ослепляющая, болезненная. Я готова была упасть ему в ноги.

— Вы... вы серьезно? Вы поможете? Я... я отдам. Я буду работать, я возьму кредиты, я...

Шахманов рассмеялся. Громко, хрипло, запрокинув голову. Звук его смеха ударился о стены учительской, разбивая мою надежду вдребезги.

— Отдашь? — он снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилась издевка. — Ты хоть представляешь, сколько жизней тебе придется проработать учителем, чтобы вернуть мне эти деньги? Нет, Ева. Мне не нужны твои жалкие копейки.

— Тогда что? — я сжалась, уже понимая ответ. Я чувствовала его бедром, которое так жестко вжималось в мою промежность.

Он освободил одну руку и провел ладонью по моей шее, спускаясь к груди. Его пальцы скользнули под вырез блузки, касаясь горячей кожи над кружевом лифчика. Я вздрогнула, но не отстранилась. Я не могла.

— Ты, — просто сказал он. — Ты будешь принадлежать мне.

— Что это значит? — мой голос дрожал.

— Это значит, что ты уволишься из этой дыры. Бросишь своего недоумка. И переедешь ко мне. Или в квартиру, которую я тебе сниму, это мы решим. Ты будешь доступна для меня двадцать четыре часа в сутки. По первому звонку. В любой позе, в любом месте, где я захочу.

Он говорил это так, словно покупал машину. Цинично перечислял условия сделки.

— Вы предлагаете мне стать вашей... шлюхой?

— Содержанкой, — поправил он, и его палец, дразня, очертил сосок через тонкую ткань белья. Мое тело отозвалось предательской вспышкой электричества. — Любовницей. Игрушкой. Называй как хочешь. Суть одна: я плачу за жизнь твоей матери, а ты платишь мне своим телом и полным подчинением.

— Вы мерзавец, — прошептала я. — У вас же есть жена? Семья?

— Моя жена умерла, — его лицо на мгновение окаменело, превратившись в страшную маску, но тут же вернулось к хищному выражению. — А мои потребности остались. И сейчас мне нужна ты. Я хочу тебя, Ева. С той секунды, как ты открыла свой рот в моем кабинете по телефону. Я хочу видеть, как ты ломаешься. Как этот огонь в твоих глазах сменяется покорностью.

Он наклонился и лизнул мою шею. Влажный, горячий язык провел линию от уха до ключицы. Меня затрясло. От отвращения, от страха и от дикого, ненормального возбуждения, которое этот монстр пробуждал во мне против моей воли.

— Ну же, учительница, — прошептал он мне в кожу. — Решай. Гордость или жизнь матери? Твоя киска или здоровье самого близкого человека? Часики тикают.

Его рука сжалась на моей груди, грубо, по-хозяйски сминая мягкую плоть. Он уже считал меня своей. Он был уверен, что я соглашусь. Что у меня нет выбора.

Я представила маму. Её улыбку, её добрые глаза. А потом представила, что будет если я не соглашусь…

И представила себя под ним. Под этим огромным, властным животным, которое будет использовать меня как вещь.

Ярость вспыхнула во мне, затмевая страх.

— Пошел ты! — закричала я и, вложив в удар всю свою силу и все свое отчаяние, влепила ему пощечину.

Звук удара был хлестким, звонким. Его голова дернулась в сторону. На смуглой щеке мгновенно начал проступать красный след от моей ладони.

Я замерла, в ужасе глядя на свою руку. Что я наделала?

Шахманов медленно повернул лицо ко мне. Я ожидала увидеть ярость. Ожидала, что он ударит меня в ответ, размажет по этому столу.

Но он улыбался.

Его глаза потемнели еще сильнее, зрачки расширились, поглощая радужку. Он провел языком по внутренней стороне щеки, словно пробуя вкус удара.

— А ты с огоньком, — прорычал он, и в его голосе я услышала не гнев, а темное, пугающее удовлетворение. — Мне нравится.

Он резко отстранился, освобождая меня из плена. Поправил пиджак, хотя тот и так сидел безупречно.

— Я даю тебе время подумать, Ева. До завтрашнего утра.

Он направился к двери, щелкнул замком, открывая её.

— Но запомни, — он обернулся на пороге, и его взгляд прожег меня насквозь. — Ты все равно придешь ко мне. Сама. Приползешь на коленях и будешь умолять, чтобы я тебя взял. Потому что больше тебе никто не поможет.

Он вышел, оставив дверь открытой.

Я сползла на пол рядом с учительским столом, среди разбросанных тетрадей, и разрыдалась. Моя щека горела так, словно это меня ударили. Но горела не только щека. Все мое тело пылало, опозоренное, униженное и... жаждущее его прикосновений.

Я ненавидела его. Я ненавидела себя. Но я знала, что он прав. У меня не было выбора…

Ночь прошла как в бреду. Я просыпалась от собственного крика, задыхаясь в липкой духоте маленькой спальни, хватала ртом воздух и снова проваливалась в кошмар, где черные глаза Давида Шахманова смотрели на меня из каждого угла.

Утро не принесло облегчения. Оно было серым, промозглым, с тем самым мелким дождем, который пробирает до костей и превращает город в грязное месиво. Я стояла перед зеркалом, замазывая тональным кремом темные круги под глазами. Тюбик заканчивался, он фыркал воздухом, выплевывая жалкие остатки бежевой жижи.

Символично. Вся моя жизнь сейчас напоминала этот пустой тюбик.

— Ты справишься, — сказала я своему отражению, но голос звучал жалко. — Он просто пугал. Такие люди любят эффекты. У него бизнес, стройки, миллиарды. Зачем ему простая училка? Он уже забыл о тебе.

Я повторяла это как мантру, пока ехала в переполненной маршрутке, прижатая чьим-то мокрым зонтом к запотевшему стеклу. Я убеждала себя, что вчерашний день был просто дурным сном. Что сегодня я войду в класс, напишу на доске тему урока, и все вернется на круги своя.

Но стоило мне переступить порог школы, как иллюзия нормальности рассыпалась в прах.

Обычно шумный в это время холл был подозрительно тихим. Вахтерша, тетя Люба, которая всегда приветливо кивала мне, сегодня отвела взгляд и суетливо начала перебирать ключи, делая вид, что очень занята.

Я прошла к лестнице, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Коллеги, спускавшиеся навстречу — учительница химии и физрук, — внезапно замолчали при виде меня и прошли мимо, даже не поздоровавшись.

Холод сковал желудок. Что происходит?

Едва я подошла к своему кабинету, как путь мне преградила завуч, Алла Борисовна. Женщина-танк, которая обычно любила поучать меня жизни, сегодня выглядела бледной и какой-то дерганой.

— Ева Андреевна, — ее голос был сухим, казенным. — В класс не заходите. Вас срочно вызывает Зинаида Петровна.

— Доброе утро, Алла Борисовна. Что-то случилось? У меня урок через десять минут.

— Урока не будет. Замену уже поставили. Идите к директору. Прямо сейчас.

Она даже не смотрела мне в глаза.

Я развернулась и пошла по длинному коридору к кабинету директора. С каждым шагом ноги становились все тяжелее, будто к туфлям привязали гири. В голове всплыла фраза Шахманова: «Ты в тупике, Ева. В полной жопе».

В приемной директора секретарша Леночка, молоденькая сплетница, при виде меня вжала голову в плечи и быстро уткнулась в монитор, яростно щелкая мышкой.

— Зинаида Петровна у себя? — спросила я.

— Д-да. Заходите, она ждет.

Я толкнула тяжелую дубовую дверь.

Кабинет директора всегда казался мне оплотом стабильности. Портреты классиков на стенах, запах старой бумаги и растворимого кофе, массивный стол, заваленный отчетами. Зинаида Петровна, женщина старой закалки, руководила этой школой тридцать лет и боялась только двух вещей: пожарной инспекции и ЕГЭ.

Но сегодня в кабинете пахло не кофе. Пахло страхом. И... дорогим одеколоном. Тем самым. Сандал и кожа.

Шахманова здесь не было, но его присутствие витало в воздухе, как ядовитый газ.

Зинаида Петровна сидела за столом, сцепив руки в замок. Она не предложила мне сесть.

— Ева Андреевна, — начала она без предисловий. — Ознакомьтесь и подпишите.

Она толкнула ко мне по полированной поверхности стола лист бумаги.

Я подошла, чувствуя, как дрожат колени. Буквы прыгали перед глазами, но смысл дошел до меня мгновенно.

«Приказ №... о расторжении трудового договора... в связи с совершением работником, выполняющим воспитательные функции, аморального проступка, несовместимого с продолжением данной работы...»

Пункт 8 части 1 статьи 81 Трудового кодекса.

— Что? — я подняла на нее глаза. — Какой аморальный проступок? Вы о чем? Это ошибка?

— Это не ошибка, Королёва, — директор наконец посмотрела на меня. В ее взгляде была смесь жалости и брезгливости, словно я испачкала ей ковер. — Вчера поступило коллективное заявление от родителей учеников 11 «А» класса. И свидетельские показания.

— Какое заявление? Какие показания?!

— О том, что вы... — она запнулась, подбирая слова, но потом выплюнула их жестко: — О том, что вы систематически превышаете полномочия, унижаете достоинство учеников и, более того, проявляете нездоровый интерес к ученику мужского пола. К Кириллу Шахманову.

У меня перехватило дыхание. Воздух застрял в горле колючим комом.

— Вы с ума сошли? — прошептала я. — Кирилл вчера публично унижал девочку! Я пыталась его остановить! Это он...

— Есть видеозапись, Ева Андреевна, — перебила она, доставая телефон. — Где вы зажимаете мальчика в углу кабинета, хватаете его за одежду и что-то шепчете ему на ухо. Ракурс, конечно, со спины, но все очевидно. Родительский комитет в ярости. Они грозятся пойти в СМИ.

— Это ложь! Это монтаж! Вы же знаете Кирилла! Он неуправляемый, он...

— Я знаю одно, — Зинаида Петровна ударила ладонью по столу. — Вчера вечером мне позвонили из Департамента образования. А потом от учредителей. Школе не нужен скандал, Королёва!

— Что?! Ему восемнадцать! И я ничего не делала!

— Подписывайте, — она ткнула пальцем в бумагу. — Скажите спасибо, что мы не передаем дело в полицию. Ограничимся увольнением по статье.

— Я не буду это подписывать! Я пойду в суд! Я докажу...

Директор встала. Она обошла стол и подошла ко мне вплотную. В ее глазах я увидела настоящий ужас.

— Ева, ты дура? — зашипела она, понизив голос. — Какой суд? Ты знаешь, кто за этим стоит? Ты хоть понимаешь, на кого ты хвост подняла?

— Шахманов... — выдохнула я.

— Он уничтожит школу. Он закроет нас за неделю. Найдут нарушения, крыс, плесень, наркотики в туалетах — что угодно! Он ясно дал понять: или ты уходишь сегодня с волчьим билетом, или завтра здесь будет руина. Я не могу жертвовать коллективом и детьми ради твоей гордости.

— Но это же неправда... Зинаида Петровна, вы же меня знаете пять лет...

— В этом городе правда у того, у кого деньги, деточка. Подписывай. И уходи.

Она сунула мне ручку в руку. Мои пальцы не слушались.

Это был конец. Статья за аморальное поведение — это крест. Ни одна школа, ни один лицей, даже захудалый детский сад меня больше не возьмут. Я попаду в черные списки всех баз данных. Моя карьера, которую я строила по кирпичику, мой диплом, мои категории — все превратилось в мусор за одну секунду.

Давид не стал ждать моего ответа. Он принял решение за меня. Он отрезал мне путь к отступлению, сжег мосты, даже не дав мне времени подумать.

Я посмотрела на белый лист. Буквы расплывались из-за слез.

— Подписывай, — надавила директор. — Или приедет наряд полиции, и тебя выведут отсюда в наручниках. Он обещал.

Я нацарапала свою подпись. Криво, уродливо. Ручка прорвала бумагу.

— Трудовую забери в кадрах. И чтобы через пять минут духу твоего здесь не было.

Я вышла из кабинета, шатаясь, как пьяная. Мир вокруг потерял краски. Коридор казался бесконечным туннелем.

Мимо пробегали дети. Звенел звонок. Жизнь продолжалась, но я выпала из нее, как винтик из сломанного механизма.

В отделе кадров мне молча швырнули трудовую книжку. Женщина-кадровик даже не посмотрела на меня, брезгливо вытирая руки влажной салфеткой после того, как отдала мне документы.

Я вышла на крыльцо школы. Дождь усилился. Ледяные капли били по лицу, смешиваясь со слезами, которые я больше не могла сдерживать.

Я достала телефон. На экране висело уведомление от банка: «Оплата не прошла. Недостаточно средств». Списали за обслуживание карты. Вчера я потратила последние деньги на лекарства…

Я открыла контакты. "Мама". Я не могла ей позвонить. Что я скажу? "Мам, меня выгнали с позором, и теперь мы обе умрем, потому что у меня нет денег даже на хлеб, не то что на твою операцию"?

Взгляд упал на визитку, которую я нашла вчера в кармане пальто. Черный матовый картон, золотое тиснение. Только имя и номер телефона.

Давид Шахманов.

Как она там оказалась? Он подкинул, когда зажимал меня?

Я скомкала визитку и швырнула ее в лужу.

— Не дождешься, — прошептала я сквозь зубы. — Я найду работу. Я пойду мыть полы, я буду раздавать листовки, но я к тебе не приду.

Я спустилась по ступенькам, едва не подвернув ногу.

У ворот школы стоял черный «Гелендваген». Тонированный наглухо. Он был похож на гроб на колесах.

Окно задней двери плавно поползло вниз.

Я замерла. Я знала, кто там. Я чувствовала его взгляд кожей, даже на расстоянии десяти метров.

Из темноты салона на меня смотрели те же глаза. Черные, безжалостные.

Давид Шахманов.

Он не улыбался. Он смотрел на меня, мокрую, жалкую, с трудовой книжкой в руках, как на подтверждение своей теоремы.

— Садись, — сказал он. Не громко, но я услышала каждое слово сквозь шум дождя.

— Нет! — крикнула я. — Пошел ты! Ты разрушил мою жизнь! Ты чудовище!

— Я предупреждал, — он даже не повысил голос. — Я сказал: ты придешь сама.

— Я никогда к тебе не приду! Слышишь? Никогда! Я лучше сдохну под забором!

Он медленно кивнул, словно соглашаясь с чем-то своим.

— Хорошо. Посмотрим, как ты запоешь вечером.

Окно поползло вверх, отрезая его от меня. Машина тронулась, обдав меня брызгами из лужи, и растворилась в сером потоке улицы.

Я осталась стоять под дождем, грязная, униженная, уничтоженная.

—Тварь, — выдохнула я, глядя вслед удаляющимся габаритным огням. — Ненавижу.

Я развернулась и побрела к остановке. Мне нужно было домой. Мне нужно было придумать план. Хоть какой-нибудь план.

Но в голове билась только одна мысль: он не остановится. Увольнение — это только начало.

***

Дорога домой заняла вечность. Я промерзла до костей. Зубы стучали так, что я боялась их раскрошить.

Когда я вставила ключ в замок своей квартиры, я надеялась только на одно: горячий душ и тишину.

Но тишины не было.

Из квартиры доносились голоса. Громкие, грубые мужские голоса. И звук чего-то падающего.

Сердце ушло в пятки. Стас?

Я рывком открыла дверь.

В прихожей стояли двое. Крепкие парни в кожаных куртках, похожие на шкафы. А на полу, сжавшись в комок, сидел Стас. У него была разбита губа, а из носа текла кровь.

— О, а вот и хозяйка, — один из «шкафов» обернулся ко мне, лениво жуя жвачку. — Мы уж заждались.

— Кто вы такие? — мой голос дрожал, но я шагнула вперед. — Что здесь происходит? Я вызову полицию!

— Не надо полицию, зай! — взвизгнул Стас, ползая по полу. — Не звони, они убьют меня!

— Твой хахаль, — кивнул бандит на Стаса, — проиграл очень серьезным людям очень серьезные бабки. И сроки вышли вчера.

— Я... я все отдам! — скулил Стас. — Ева, у нас же есть деньги? Твои, на книжке! Те, что ты на лечение копила! Отдай им, пожалуйста! Они пальцы мне сломают!

Я застыла.

— Что? — тихо спросила я. — Какие деньги, Стас?

— Те, которые на операцию маме! — он смотрел на меня безумными глазами загнанной крысы. — Там же двести тысяч было! Отдай им, Ева! Мама подождет, а меня убьют!

Я смотрела на него и не узнавала. Человек, с которым я жила два года. Которого я когда-то любила. Сейчас он предлагал мне отдать жизнь моей матери за свои карточные долги.

— Денег нет, — сказала я, глядя ему в глаза. — Я перевела их в клинику вчера.

Это была ложь. Деньги лежали на счете. Это был неприкосновенный запас, каждая копейка которого была полита моими слезами.

— Врешь! — заорал Стас. — Ты врешь! Парни, она врет! У нее есть карта, проверьте сумку!

Бандит ухмыльнулся и шагнул ко мне.

— Давай сюда сумочку, краля. Проверим баланс.

— Не подходите, — я попятилась к двери.

— Слышь, ты не поняла? — второй бандит, который до этого молчал, вдруг оказался рядом и с силой толкнул меня в стену. — Долг — полмиллиона. Твой мужик сказал, ты решишь вопрос.

— Я не буду ничего решать! Это не мои долги!

— Нам плевать, чьи долги. Нам нужны бабки. Сегодня. До вечера. Или мы заберем долг натурой. А ты, я смотрю, ничего такая... — он сально ухмыльнулся и протянул руку к моему лицу.

Я вжалась в стену, чувствуя тошнотворный запах дешевого табака.

— Не трогай её! — пискнул Стас, но даже не попытался встать. — Ева, позвони ему!

— Кому? — я не сводила глаз с бандита.

— Шахманову! — выпалил Стас. — Я знаю, он на тебя запал! Все говорят! Он за тебя любые бабки отвалит! Позвони ему, скажи, что дашь ему, пусть только долг закроет!

Мир рухнул окончательно.

Я медленно перевела взгляд на Стаса.

— Ты... ты хочешь меня продать?

— А что такого? — истерично крикнул он. — Тебе жалко, что ли? Один раз раздвинешь ноги перед богатеем, и мы свободны! Ева, ну спаси меня!

Бандиты переглянулись и заржали.

— Ого, да тут высокие отношения. Шахманов, говоришь? Давид Русланович? Ну, если ты подстилка Шахманова, то мы, пожалуй, подождем. С таким человеком ссориться — себе дороже.

Один из них выхватил у меня сумку, вытряхнул все содержимое на пол. Телефон, ключи, паспорт... и банковскую карту, где лежали деньги на мамину операцию.

— Карту мы заберем. Пин-код?

— Я не скажу, — прошептала я.

Удар в живот согнул меня пополам. Я упала на колени, хватая ртом воздух.

— Пин-код, сука! — рявкнул бандит.

— 1998! — выкрикнул Стас.

— Отлично. Проверим. Если там пусто — вернемся за тобой, красавица. И за твоим ушлепком. У вас срок до вечера найти остальное.

Они вышли, хлопнув дверью.

Я осталась сидеть на полу, глотая воздух, который казался битым стеклом. Живот горел огнем.

Стас подполз ко мне, пытаясь обнять.

— Зай, ну ты чего... Ну все же обошлось... Ты же не злишься? Мы что-нибудь придумаем... Ну позвони ты этому Шахманову, ну что тебе стоит...

Я подняла на него глаза.

— Уходи, — тихо сказала я.

— Что? Ева, ну ты чего начинаешь...

— Уходи! — закричала я так, что сорвала голос. — Вон отсюда! Чтоб ты сдох! Вон!

Я схватила с пола первый попавшийся предмет — тяжелую вазу — и швырнула в него. Ваза разбилась о стену в сантиметре от его головы.

Стас, скуля и прикрывая голову руками, выскочил из квартиры.

Я осталась одна. В разгромленной прихожей. Без работы. Без денег. С умирающей матерью. И с пониманием того, что человек, которого я считала близким, готов продать меня за долги.

Мой телефон валялся на полу среди рассыпанной косметики.

Я потянулась к нему. Экран треснул, но работал.

Время было 14:00.

Бандиты сняли все. Двести тысяч. Деньги на первый взнос в клинику.

Теперь у меня не было ничего. Вообще ничего.

Кроме визитки, которую я выбросила в лужу у школы.

Но я помнила номер. Эти цифры выжглись в моей памяти.

Я сидела на полу и смотрела на треснувший экран.

— Посмотрим, как ты запоешь вечером, — прозвучал в голове голос Давида.

Вечер наступил раньше, чем я думала.

Я набрала номер. Гудок. Второй.

— Да? — его голос был спокойным, равнодушным. Он знал, что это я.

— Я... — мой голос сорвался. Я сглотнула соленый ком в горле. — Я согласна.

Тишина на том конце провода длилась секунду.

— Приезжай, — коротко бросил он. — Адрес скину.

И отключился.

Я уронила телефон и закрыла глаза. Я только что продала душу дьяволу.

Я стояла перед вертушкой входа в огромное стеклянное здание, чувствуя себя маленькой, грязной и ничтожной.

Мое пальто было забрызгано грязью после того, как меня толкнули на пол в собственной прихожей. Колготки порваны на коленке. Волосы висели мокрыми сосульками. Я выглядела как побитая собака, которая приползла к порогу хозяина, точно так, как он и предсказывал.

Охранник на входе смерил меня брезгливым взглядом.

— Девушка, вам куда? Курьеры через служебный вход.

— Я к Шахманову, — мой голос был хриплым, чужим. — Он ждет.

Охранник хмыкнул, явно собираясь вышвырнуть меня, но тут пискнул его наушник. Лицо мужчины вытянулось.

— Проходите. Лифт номер один. Вас встретят.

Я шла по мраморному холлу, оставляя грязные следы. Люди в дорогих костюмах расступались, морща носы. Я чувствовала себя заразной. Прокаженной. Но мне было все равно. Внутри меня выжгли все чувства, оставив только одну цель: выжить и спасти маму.

Лифт взлетел на пятидесятый этаж, закладывая уши. Двери разъехались, и я оказалась в приемной, которая была больше, чем вся моя квартира.

Секретарша — та самая, с холодным голосом — подняла на меня идеально накрашенные глаза. В них не было ни сочувствия, ни удивления. Только профессиональное безразличие.

— Давид Русланович ожидает. Заходите.

Я толкнула тяжелую матовую дверь и шагнула в логово зверя.

Кабинет был огромным. Панорамные окна во всю стену открывали вид на город, лежащий внизу, как на ладони. Город, который принадлежал ему. В центре комнаты стоял массивный стол из темного дерева, а за ним, в кожаном кресле, сидел он.

Давид Шахманов.

Он не работал. Он ждал.

Перед ним стоял стакан с янтарной жидкостью и лежала папка. Он медленно повернул кресло, встречаясь со мной взглядом. В полумраке кабинета его глаза казались абсолютно черными.

— Явилась, — произнес он. Не вопрос. Констатация факта. — Быстро же ты сломалась, Ева Андреевна. Я ставил на то, что ты продержишься хотя бы до завтрашнего утра.

— Ненавижу вас, — прошептала я, оставаясь у двери.

— Взаимно, — он усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Заходи. Садись. Или ты предпочитаешь стоять на коленях с порога? Это мы тоже можем устроить.

Я подошла к столу, стараясь не хромать. Ноги гудели, тело болело после падения. Я опустилась в гостевое кресло, чувствуя, как дорогая кожа холодит спину даже через пальто.

— Деньги, — сказала я. — Мне нужны деньги. Сейчас. Сегодня.

— Конечно, — он откинулся на спинку кресла, разглядывая меня, как энтомолог разглядывает жука, насаженного на булавку. — Ты выглядишь паршиво, Ева. Твой рыцарь тебя не защитил? Ой, подожди... Кажется, это он сдал тебя моим коллекторам?

Меня передернуло. Откуда он знает? Хотя глупый вопрос. Он знает все.

— Это не ваше дело. Где договор?

— Договор здесь, — он положил ладонь на папку. — Стандартный контракт. Полное содержание, оплата медицинских счетов твоей матери, погашение твоих долгов. Взамен — полная доступность. Эксклюзивные права на твое тело. Никаких других мужчин. Никаких отказов. Ты делаешь то, что я говорю, когда я говорю и как я говорю.

— Я подпишу. Давайте ручку.

— Не так быстро, — он накрыл папку рукой, не давая мне дотянуться. — Сначала я хочу проверить товар.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала. Я покупаю дорогую игрушку. Очень дорогую. Я должен убедиться, что она не бракованная. Что на ней нет шрамов, рубцов... Или что там еще бывает у женщин твоего круга?

— Вы издеваетесь? — к горлу подкатил ком. — Я не буду... здесь...

— Будешь, — его голос стал жестким. — Прямо сейчас. Встань и разденься. Полностью.

— Нет.

— Тогда вали отсюда, — он резко закрыл папку. — Иди к своему Стасу. Пусть он продаст тебя дальнобойщикам на трассе. Может, наберешь нужную сумму лет через десять. А мама... ну, земля ей пухом.

Слезы обожгли глаза. Он бил по самым больным точкам, безжалостно, садистски.

Я медленно поднялась. Руки тряслись так сильно, что я с трудом расстегнула пуговицы пальто. Пальто упало на пол, в кучу грязной тряпки.

— Дальше, — скомандовал он, делая глоток виски.

Я потянулась к блузке. Пальцы не слушались. Пуговица отлетела и покатилась по паркету с сухим стуком. Я сняла блузку, оставшись в дешевом бежевом лифчике, который теперь казался мне верхом убожества.

— Юбку.

Молния заела. Я дернула ее, едва не разорвав ткань. Юбка упала к моим ногам. Я осталась в белье и колготках с дыркой на колене.

Мне хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Сгореть. Я стояла посреди огромного кабинета, почти голая, перед мужчиной, который смотрел на меня не с желанием, а с холодным, оценивающим расчетом.

— Колготки, — приказал он.

Я стянула их вместе с бельем. Теперь я была абсолютно нага. Я инстинктивно попыталась прикрыться руками, скрестив их на груди.

— Руки, — рявкнул он. — Убери руки. Руки по швам.

Я опустила руки. Я стояла перед ним, дрожа от холода и унижения, выставив напоказ все свои изъяны, всю свою наготу. Я чувствовала себя вещью на витрине мясной лавки.

Давид встал. Он медленно обошел стол и приблизился ко мне.

Я зажмурилась, ожидая, что он сейчас набросится на меня. Но он просто ходил вокруг. Я слышала его шаги, чувствовала движение воздуха.

— Повернись, — его голос прозвучал прямо за моей спиной.

Я повернулась.

— Нагнись.

— Пожалуйста, не надо... — прошептала я.

— Нагнись! — прорычал он. — Упрись руками в стол. Прогни спину.

Я выполнила приказ. Уперлась ладонями в холодное дерево стола, выставив ягодицы. Поза покорности. Поза животного.

Я услышала звук расстегиваемой ширинки и вздрогнула. Неужели он возьмет меня прямо так? Сейчас? Без подготовки, без смазки, на сухую?

Но вместо этого я почувствовала прикосновение.

Его ладонь легла на мою ягодицу. Горячая, тяжелая, огромная. Он сжал плоть, грубо, по-хозяйски, проверяя упругость.

— Неплохо, — прокомментировал он. — Для училки даже очень неплохо.

Он провел рукой вверх, по позвоночнику, до самой шеи. Его пальцы запутались в моих волосах, и он резко потянул мою голову назад, заставляя выпрямиться.

Я открыла глаза и увидела его лицо. Он стоял вплотную ко мне. Его глаза горели темным огнем. В них больше не было равнодушия. Там был голод.

— Смотри на меня. — прошептал он.

Его свободная рука скользнула по моему животу вниз. Я дернулась, но он держал меня за волосы мертвой хваткой.

— Стой смирно.

Его пальцы коснулись лобка, а потом скользнули ниже. К самым губам.

Я ахнула. Это было слишком. Слишком интимно, слишком унизительно.

Он провел пальцем по ложбинке, не проникая внутрь, просто дразня.

— Ты сухая, — констатировал он с усмешкой. — Боишься? Или тебе противно?

— Мне противно, — выплюнула я ему в лицо. — Вы мне омерзительны.

— Правда? — он надавил сильнее, раздвигая лепестки плоти. — А твое тело говорит другое.

Он вторгся в меня. Одним пальцем. Резко, грубо. Я вскрикнула от неожиданности и боли, но боль тут же сменилась чем-то другим. Предательским теплом, которое разлилось от низа живота по бедрам.

— Ты узкая, — прорычал он мне в губы. — Чертовски узкая. И горячая.

Он начал двигать пальцем внутри меня. Медленно, методично. Второй рукой он продолжал держать меня за волосы, контролируя каждое мое движение.

Я пыталась сопротивляться. Пыталась сжать ноги, оттолкнуть его. Но мое тело жило своей жизнью. Оно реагировало на его прикосновения. На его власть. На этот запах самца, который забивал мне ноздри.

— Нет... — простонала я, когда он добавил второй палец и увеличил темп.

— Да, — ответил он, кусая меня за шею. — Ты хочешь этого. Признай. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул. Прямо здесь. На этом столе. На глазах у всего города.

— Нет! Я ненавижу вас!

— Ненависть — это хорошо, — он вытащил пальцы и поднес их к моему лицу. Они блестели от влаги. — Видишь? Теперь ты течешь, Ева. Ты мокрая для меня. Твой рот говорит "нет", но твоя дырка говорит "да".

Он размазал мою влагу по моим губам. Это было высшей степенью унижения. Я почувствовала вкус собственного возбуждения, смешанный с запахом его кожи.

— Подписывай, — он резко оттолкнул меня. Я едва устояла на ногах, хватаясь за край стола.

Давид обошел стол, сел в кресло и открыл папку.

— Одевайся и подписывай. У меня мало времени.

Я трясущимися руками натянула на себя грязную одежду. Я чувствовала себя использованной, хотя самого акта не было. Он изнасиловал меня морально. Он показал мне, что мое тело больше мне не принадлежит. Что он может заставить меня испытывать удовольствие против моей воли.

Я подошла к столу. Взяла ручку.

Буквы договора расплывались. Я видела только цифры. Суммы. Обязательства. Штрафы.

Я поставила подпись.

— Молодец, — он забрал листок, проверил подпись и спрятал его в сейф. — Деньги уже ушли на счет клиники в Берлине. Завтра утром твою мать заберут.

Я стояла, опустив голову.

— Я могу идти?

— Можешь, — он достал телефон. — Но не домой. Твои вещи уже перевезли.

— Куда?

— Ко мне, — он поднял на меня взгляд. — Ты же читала договор? Пункт 4.2. Совместное проживание.

— Я... я думала, это формальность.

— Я не занимаюсь формальностями. Водитель ждет внизу. Он отвезет тебя в мой дом. Приведи себя в порядок. Вымойся. Выкинь эти тряпки. Вечером я приеду. И я хочу видеть тебя в спальне. Готовой.

— Готовой к чему? — глупо спросила я.

— К тому, чтобы отработать первый взнос, Ева.