Привет, маленькая

Годы назад...

Из смс-переписок

«Привет, маленькая!»

«Привет, Кость»

«Я скучаю, ты приедешь?»

«Не знаю, я устала. Тебя почти месяц не слышно было. А тут вдруг опять… Зачем ты меня мучаешь…»

«Ник, я занят был. Приезжай, я уже такси тебе вызвал. Мне плохо без тебя. Я буду ждать. Пожалуйста, маленькая»

«Я еду»

…

«Привет, маленькая»

«Не надо, Кость»

«Надо, маленькая, надо…Приезжай, машину вызвал. Жду»

…

«Привет, маленькая»

«Ау, ты ответишь?»

«Нииииикааааа…. Я соскучился, сил нет как. Давай приезжай»

«Ну, маленькая, я же жду…»

…

«Кость, нам поговорить надо. Это срочно»

«Кость…»

…

«Привет, маленькая»

«Ваше сообщение не доставлено»

Наши дни...

– Вероника Сергеевна, там буклеты привезли, вы смотреть будете?

– Потом, Дима. Сейчас ролик доделаем, и посмотрю. Забери по паре экземпляров, а остальное на склад. И попроси зайти ко мне Женю с Викой. Надо обсудить рекламные компании для наших новых объектов. Хочу сегодня пораньше закончить, у Славы день рождения в субботу. Нужно купить подарок, да в кафе о празднике договориться. Он одноклассников собирает.

– Это сколько ему исполнится? – спросил Дмитрий, отрывая взгляд от бумаг и переводя его на начальницу.

Высокая, стройная, с всегда убранными в длинный хвост темно-каштановыми волосами, Вероника Смолова являла собой идеал современной деловой женщины. Мало кто знал детали ее личной жизни, кроме того, что она была не замужем и сама растила двух детей, которым посвящала все свое свободное время.

Суровая и бескомпромиссная, способная просчитывать ходы конкурентов на многие шаги вперед, она быстро поднималась по карьерной лестнице, заняв к тридцати трем годам пост директора по рекламе в одной из крупнейших строительных компаний города.

– Одиннадцать исполняется – совсем уже большой, – с задумчивой улыбкой на губах произнесла Вероника. – Ладно, Дим, иди.

Стоило помощнику выйти из ее кабинета, как Ника встала со своего стула и подошла к высоким окнам, из которых открывался вид на одну из центральных площадей города. Она задумчиво смотрела на фонтаны, искрящиеся в солнечных лучах, и думала о своем мальчике, который становился все старше и начинал задавать вопросы, ответы на которые Ника дать не могла.

Что сказать ребенку про отца, даже не знавшем о его существовании. Была ли она права, утаив все. Гордость... или глупость, но почти двенадцать лет назад, обиженная и уязвленная, она смолчала. Решив, что так будет лучше для всех. И ее решение станет единственным возможным способом прервать постоянно повторяющийся вихрь событий – разорвать круг, по которому она двигалась три года подряд.

Встряхнув головой, Ника отбросила мысли о прошлом. Толку в них не было, все это давно прошло, да и изменить уже ничего было нельзя. Пусть проблемы решаются по мере их поступления. Если Слава спросит про отца, то она что-то придумает. Может быть расскажет часть правды, сокращенную версию. Мальчик он умный и спокойный – настоящий маленький мужчина, который постоянно заботился о своих главных женщинах – матери и сестренке Яночке.

Раздался стук в дверь, вынудив Нику окончательно переключиться на работу, когда в кабинет зашли Женя с Викой – менеджеры из ее отдела, отвечающие за продвижение новых объектов. Впереди был еще долгий рабочий день и масса вопросов, которые необходимо было поскорее решить.

– Давайте начнем. У нас скоро старт продаж по двум объектам. Нужны яркие названия для них, чтобы передать дизайнерам требования для создания логотипов и дизайна макетов для плакатов и буклетов. У кого какие идеи? – спросила Ника, сосредоточив все свое внимание на сотрудниках. Для длительных размышлений у нее всегда остаются долгие ночные часы в компании чашки кофе и сигареты, когда, уложив детей, она сможет еще раз продумать будущий разговор с сыном.

***

Открыв дверь в квартиру, Ника тихо вошла в коридор, поставила пакеты на пол и сразу подошла к шкафу с верхней одеждой, спрятав коробку с подарком для Славы на верхней полке. И лишь после этого громко крикнула:

– Зайцы, я дома!

С громким криком «МАМУУЛЯ ПРИШЛА!» из детской выбежала Яна и бросилась к Нике, повиснув у нее на ноге.

– Привет, егоза, как ты себя вела? – она погладила дочь по светлым волоскам, а затем подняла голову, заметив сына, стоящего в дверях детской. – Привет, милый. Как ты? Как Яна себя вела? Где Нина Анатольевна?

– Привет, мам, – Слава спокойно подошел к Нике и, чуть привстав, поцеловал ее в щеку. – Да хорошо все. Мы играли, гуляли, кушали да спали. Нина Анатольевна посуду домывает, сейчас выйдет.

– Спасибо, милый, ты у меня лучший, – с улыбкой произнесла Ника. Яна отцепилась от матери и бросилась к брату. Казалось, этот маленький ураган совершенно не умел передвигаться иначе, кроме как бегом или вприпрыжку. Вероника смотрела на своих детей, таких разных, но бесконечно ею любимых. Слава – всегда спокойный, рассудительный, вдумчивый, совершенно не похожий на ребенка его возраста. Он словно сам себя воздвиг в статус главного мужчины в их семье и ответственно играл свою роль, заботясь о младшей сестренке и матери. Когда большинство его сверстников предпочитали играть друг с другом или зависать в компьютерах – Слава с радостью строил домики из конструктора с Яной или рисовал для нее картинки. В ответ сестренка беззаветно дарила брату свою безоговорочную любовь и преданность, называя его своим героем.

Из кухни показалась дородная женщина, которая с улыбкой смотрела на детей, скрывшихся в детской.

– Добрый вечер, Нина Анатольевна, как день прошел?

– Проходи, Никуш, проходи, переодевайся и иди кушать. А у нас все хорошо. Что ж с птенчиками моими случиться может? Все прекрасно. Жду тебя на кухне, – с этими словами няня вновь скрылась за дверями.

С улыбкой на губах Ника пошла в спальню. В очередной раз она позавидовала сама себе, какая же удача, что она смогла уговорить эту прекрасную женщину пойти к ним работать. Прошло уже семь лет, как она стала у них няней. Сначала помогала со Славиком, а после рождения Яны – и с дочкой. Готовила, убирала, проще говоря, взвалила на свои плечи всю работу по дому, позволяя Нике отдохнуть после работы или поиграть с детьми.

Нина Анатольевна жила в соседней с ними квартире, ни детей своих, ни мужа у нее не было – они погибли в страшной автомобильной аварии, случившейся восемь лет назад. Ника давно знала эту прекрасную женщину, еще со студенческих лет, когда она училась вместе с дочерью Нины Анатольевны в одном институте. А когда Даши не стало, то женщины, не смотря на разницу в возрасте, сдружились. Убитая горем мать, потерявшая в один день всю свою семью, нашла утешение в помощи Нике и ее сыну. Она словно стала для них доброй бабушкой, готовой помочь в любую минуту.

Ника с улыбкой вспомнила их жаркие споры, когда она пыталась дать денег Нине Анатольевне, которая каким-то совершенно незаметным образом вдруг стала занимать всем хозяйством у них в доме, присматривая при этом за подрастающим Славой. Пожилая женщина на отрез отказывалась брать хоть копейку, называя Нику и ее сына своей семьей. Ни раз они поднимали эту тему, но ответ всегда был один: «нет и точка». Со временем Вероника перестала даже пытаться вручить хоть какие-то деньги Нине Анатольевне, вместо этого покупая ей продукты или необходимые в быту вещи, иногда даря путевки в санатории или приглашая с собой на отдых заграницу. Верная няня с хитрой улыбкой, покачивая головой и журя непокорную Нику, принимала все, постоянно говоря, что это в последний раз. Так они и жили вот уже семь лет. Любя и заботясь друг о друге.

Ника переоделась и пошла на кухню, следуя за притягательным ароматом, манящим со страшной силой.

– Судя по твоему виду и голодному выражению глаз, сегодня опять не обедала? – сурово спросила Нина Анатольевна.

– Да дел было много. Хотелось поскорее освободиться, чтобы успеть к субботе подготовиться.

Няня посмотрела на дверь, а потом перевела взгляд на Нику и, понизив тон, спросила:

– Хочешь ему все рассказать?

– Не знаю, – так же тихо ответила Ника. – Но Слава растет, начинает задавать все больше вопросов. Он же знает, что Юра не был его отцом, хотя для Яны из него папаша тоже не ахти вышел. Но все же, пусть и кое-как, он свои отцовские обязанности исполняет, – с горечью сказала она, подумав о редких визитах бывшего мужа, его постоянном выпрашивании денег, почти равнодушном отношении к дочери, замечать которую он начинал, только когда собирался клянчить очередной подачки. – Я не знаю, что делать... правда не знаю, – Ника поставила руки локтями на стол и уронила голову на ладони.

Нина Анатольевна подошла к ней и погладила по голове, утешая.

– Не грусти, милая, все образуется. Мужика бы тебе, только не такого, как ты себе обычно выбираешь, а нормального, сильного, самодостаточного, чтобы ты рядом с ним себя женщиной почувствовала, хрупкой, слабой, оберегаемой и лелеемой.

– Был у меня такой, и куда это привело, вы же итак все знаете. Пусть мы тогда и не так тесно общались, но вы же все видели, да и Даша рассказывала. Не хочу больше такого. Отдать всю себя на милость кого-то, чтобы он всей моей жизнью распоряжался... Не могу... не хочу, – качая головой, произнесла решительно Ника.

– Глупая ты, молодая еще. Но, знаешь, когда подходящий мужик появится, он и спрашивать тебя не будет, – со смешком произнесла пожилая женщина. – Возьмет, что захочет, и вопросов задавать не будет. Кушай, детка.

Ника вздохнула и принялась за еду. Хватит с нее мужчин, решительных и не очень, бесхребетных и властных, к черту все. У нее есть Яна и Слава, больше и не надо никого. Столько раз ошибившись, Ника боялась новых привязанностей. Может в ней было что-то не так, не хватало чего-то или наоборот было слишком много, но не складывались отношения ни с кем. Не загоралось в душе огня, совершенно, лишь какие-то искорки, которые, померцав, тухли – как бенгальские огни, горят ярко, но быстро сгорают, оставляя после себя лишь противный запах и пепел, покрывающий руки. Лишь однажды она любила. Любила так, что дышать было больно, до одури, до сумасшествия, не жалея, не размышляя, не просчитывая… Просто горела в огне, настолько сильном, что он оставил от нее лишь жалкие пару угольков, которые еле-еле тлели. И если бы не Слава, то Ника сдалась бы, потухнув окончательно.

Но именно маленький сверток, который она прижимала к груди, дал ей силы выжить. Пусть родители и помогли финансово, когда Ника взяла академический отпуск в институте на год, но было видно, что они с трудом терпели дома дочь, которая явно их разочаровала, и ее кроху сына.

О родителях думать не хотелось, кроме горечи от предательства самых, казалось бы, близких людей ничего это не приносило. Созванивались они редко, встречались и того реже, потому зря бередить душу было глупо. В последние годы матерью для Ники фактически стала Нина Анатольевна, помогая, поддерживая и даря все то тепло, которое должны были бы давать родители.

Закончив ужинать, Ника пошла к детям, которые во что-то увлеченно играли в детской. Прислонившись к дверному проему, она разглядывала две светловолосые головки, склонившиеся над домиком для кукол. Слава, стараясь говорить тоненьким голоском, переставлял с места на место какую-то очередную Барби, а Яна, заливаясь смехом, прятала от брата зверушек.

Ника улыбнулась и поспешила к детям – вот он ее смысл жизни. То ради чего она шла вперед, делая все возможное, чтобы у ее малышей было все только самое лучшее. А мужчины, любовь… что ж без этого тоже можно быть счастливой.

Решив что-то для себя, Ника опустилась на ковер, схватила игрушку волка и, зарычав, присоединилась к игре.

А заботы… что ж они могли подождать – главное в этой жизни сейчас, хохоча, прятало «козляток» от большого и серого волка.

Субботнее утро Ники началось вполне ожидаемо, ей на живот внезапно упал некто юркий, изворотливый и к несчастью для Ники уже почти двадцатикилограммовый. Неожиданный ранний будильник запыхтел в ухо матери и зашептал:

– Мамочка, вставай, солнышко же уже давно встало, пора поздравлять Славу, – для большего эффекта, Яна принялась подталкивать Нику ручками, а затем и ножками, лишь бы та поднялась с кровати.

– Тише, егоза, дай хоть глаза открою, – застонала Ника, бросив взгляд из-под полуоткрытых век на часы. Семь двадцать… в субботу… Спать хотелось ужасно, но, судя по всему, это была несбыточная мечта. – Я просыпаюсь, дай минутку.

– Ни чучуточки, мамочка, мы должны успеть, пока Слава спит, – подпрыгивала на простынях неугомонная Яна. 

Обреченно вздохнув, Ника села и свесила ноги на пол, пытаясь босой ступней найти тапок, улетевший под кровать.

– Мамочка, пошли же уже. Я и зубки почистила, и подарок свой достала, – Яна кивнула головой на кресло, стоящее возле окна, на котором ворохом рассыпались множество рисунков, подготовленных малышкой для старшего брата. – Ну, мамочка, пошли, пошли, пошли.

Ника рассмеялась, подхватила халат, лежащий в изножье кровати, и натянула на себя. 

– Ну, пошли.

Пританцовывая, Яна поскакала к их с братом спальне, по дороге громким шепотом повторяя:

– Тише, мамочка, тииииише.

Ника усмехнулась, ее малышка даже не замечала, как начала напевать все громче и громче. Резко притормозив перед дверью, Яна прижала палец к губам и прошептала:

– Тссс.

Ника остановилась ненадолго в коридоре у шкафа, чтобы достать оттуда подарки, а затем пошла за дочерью, которая хлопнула себя по лбу и, пробормотав «ой, какая я шляпа, забыыыыла», понеслась обратно в комнату матери, откуда также спешно вернулась, прижимая стопку рисунков к груди.

– Теперь готова, идём. Мой подарочек Славе больше всего понравится, правда, мамочка?

– Конечно, солнышко.

Они заглянули в спальню, где, развалившись на кровати, спал новорожденный. Присмотревшись, Ника заметила едва заметную улыбку на губах сына – притворялся, чтобы не расстраивать сестрёнку. От такой, казалось бы, незначительной заботы, сердце Ника сжалось, а на глаза навернулись слезы. Быстро заморгав, она радужно улыбнулась и начала подпевать Яне, которая как раз в эту секунду заголосила:

– С днем рожденья тебя! С днём рождения тебя! С днём рождения, Славик, с днём рождения тебя!

Сын демонстративно приоткрыл один глаз и широко зевнул, изо всех сил изображая только что проснувшегося. Он улыбнулся сестрёнке, которая метеором кинулась его обнимать и целовать, совершенно забыв о картинках, которые держала в руках. Листки рассыпались по полу, и Яна замерла, громко охнув.

– Ой, подарочек, – она спрыгнула с кровати и принялась спешно собирать рисунки.

Ника решила воспользоваться этим и присела на край кровати, погладив Славу по голове.

– С днем рождения, милый, – она распахнула руки, и сын прижался к ней. 

– Спасибо, мам, – он минуту помолчал, а потом приподнял голову и, хитро улыбнувшись, спросил: – А где мой подарок?

– Вот! – встряла успевшая всё собрать Яна. – Самый лучший, красивый и такой крутооой.

Ника переглянулись с сыном, и они рассмеялась. Слава отстранился от матери и чуть подвинулся, освобождая место сестре. Он похлопал по кровати так, чтобы Яна заползла и села между ним и матерью.

– И где же мой крутооой подарок? – спросил Славик.

– Вот, смотри, – Яна начала по одной передавать картинки брату. – Это я дарю тебе велосипед, это машинку – посмотри какие у нее зелёные колеса.

– А это что? – поинтересовалась Ника, показывая на нагромождение точек и кривых линий на одном из рисунков.

– Мамочка, ну ты что, это же Слава в костюме супергероя. Вот маска, вот плащ, а это звёзды – он по небу летит, – говорила Яна, пальчиком указывая на разные части изображения.

– О, теперь вижу, конечно, супергерой, – посмеиваясь, протянула Ника, подмигнув сыну. – У тебя прекрасно вышло.

Ещё несколько минут Яна демонстрировала брату картинки, рассказывая, что на них было, семейство весело смеялось над забавным изображением огромной собаки, о которой давно мечтал Слава. У нее почему-то оказались две лишние ноги и ужасно большая голова, не говоря уж про розовый цвет.

– Ясь, а почему розовая-то? – с удивлением спросил Славик 

– Как почему? Это мой любимый цвет, а ты мой любимый брат. Вы два моих самых пресамых любимых, – пояснила ему сестрёнка, кивая для убедительности головой после каждой пары слов.

– Ну, тогда понятно, – развеселившись, сказал Слава.

Когда рисунки кончились, дети выжидательной посмотрели на мать.

– Что? – изображая непонимание, спросила Ника.

– Подарочек Славы и утешительный мне, – твердо отчеканила Яна.

– А тебе за что утешительный? Мы же не к врачу ходили.

– Чтобы я не грустила, что у меня совсем, совсем ничего нет, – печально вздохнув, произнесла малышка. Но быстро поправилась, когда мать, приподняв бровь, оглядела комнату, заваленную игрушками: – Ничего нового.

– Ясь, да я если что с тобой поделюсь, мне же не жалко, – тут же влез Славик, желая успокоить сестрёнку, хотя и понимал, что та просто играла на публику.

– Ну и лиса же ты, – потрепав дочь по голове, произнесла Ника. Встав с кровати, она подошла к дверям и, выглянув наружу, подняла два пакета, которые оставила в коридоре. – С днем рождения, милый, – ласково улыбнувшись сыну, она протянула ему большой пакет. – И тебе, вымогательница, – отдала Ника маленький подарок дочери.

Яна запрыгала на кровати и бросилась смотреть, что ей подарили. В то время как Слава медленно разворачивал упаковку, словно наслаждаясь моментом. Вот показался уголок коробки, обернутой в упаковочную бумагу, пораженный мальчик перевел взгляд на мать, а потом вновь вернул все внимание подарку. Очень медленно он стягивал обертку, словно не веря в то, что скрывалось под ней.

– Мам, это же… – он замолчал рассматривать картинку, а затем провел пальцем по буквам названия фирмы изготовителя. – Это же…

– Да, именно это, – улыбнулась Ника, когда сын, отложив подарок кинулся к ней, закричав от восторга. Слава настолько редко вёл себя так эмоционально, что на ее глаза набежали слезы.

– Мам, спасибо, ты лучшая. Я же мечтал о нем. Фотоаппарат… зеркальный… Мама… – тараторил Славик не переставая. Прижавшись к матери ещё раз, он вновь кинулся к кровати. Вытащив фотоаппарат из коробки, сын понял взгляд на Нику, его глаза лучились радостью и счастьем, сверкая из-под челки, а на губах застыла широкая, чуть кривоватая улыбка. 

Боже, как же в этот момент он был похож на отца. Сердце Ники защемило от воспоминаний, когда вот также на нее с восторгом смотрели точно такие глаза, а бесконечно похожие губы, искривлялись в идентичной улыбке. Костя… 

Встряхнув головой, Ника отогнала воспоминания о прошлом подальше. Отчего-то в последнее время она слишком часто стала думать о былом. Но сейчас явно было не до того, и Ника направилась к дверям со словами:

– Зайчики, жду вас на кухне через десять минут.

Уходя, она слышала, как Яна с восторгом рассказывала брату о том, каких потрясающих кукол lol подарила ей мама.

Проходя по коридору, Ника услышала, как ключ повернулся в замочной скважине, и уже через минуту Нина Анатольевна вплыла в квартиру, держа в руках огромную тарелку с блинами, от которых еще шел дым.

– Доброе утро, с новорожденным тебя, Никуша, – проговорила она, улыбаясь. – Закроешь за мной? А я на кухню блины поставлю на стол, а потом пойду поздравлять…

Не успела Нина Анатольевна закончить фразы, как из дверей детской показались две головы, которые очень демонстративно подергивали носом и облизывали рот.

– Я чую запах блинчиков, – ясно произнесла Яна и пошла к няне, вытянув руки вперед, изображая героя мультика, который также ходил за сыром. – Блииииинчики, – протянула она на манер Рокфора.

– О, да, вкусные и мои любимые. Доброе утро, Нина Анатольевна, – сказал Слава, направляясь следом за сестрой к пожилой женщине.

– Конечно, любимые, с днем рождения, Славочка, расти большой и радуй нас всех, – с улыбкой поздравила мальчика няня, когда он подошел к ней ближе и подставил щеку для поцелуя. – Ну, уж нет, с днем рождения так не поздравляют, дайка я поставлю на стол еду, а уж потом как следует тебя поздравлю.

Нина Анатольевна развернулась и пошла на кухню, за ней следом двинулись дети, которых словно волшебным образом тянул за няней дивный аромат только что приготовленных блинчиков. Стоило только тарелке с лакомством оказаться на столе, как Слава тут же очутился в крепких, но бесконечно ласковых объятиях.

– Вот так, милый, поздравляют с днем рождения таких замечательных мальчиков, как ты. Пусть мы не родня по крови, но для меня ты и Яночка точно внуки, и люблю я вас не меньше, как любила бы своих собственных. А любимых, детки, надо всегда обнимать и целовать, не забывая говорить им, сколько они для нас значат, – сказала няня, с легкой грустью во взгляде смотря на детей. Крепко поцеловав Славу, она выпустила его из рук и прижала к себе подпрыгивающую Яну, которая приняла слова Нины Анатольевны близко к сердцу и в деталях рассказывала ей, что любит ее сильно и много, прям как великий великан, обосновывая это тем, что тот огромный, а значит и чувств у него больше, чем у всех остальных.

Ника посмеялась поведению дочери и пошла накрывать на стол. Праздничное утро явно удалось.

***

Весь последующий день прошел в таком же веселом и суматошном темпе, звонки, поздравления, сборы в кафе, как и само празднование, полное смеха и радости. И сейчас, сидя в углу, попивая кофе и присматривая за веселящимися детьми, Ника, наконец, вытянула гудящие ноги и впервые за весь день позволила себе немного расслабиться. Все было почти позади, Слава с одноклассниками что-то шумно обсуждал, а Яна с двумя своими подружками, по совместительству младшими сестренками друзей брата, раскрашивала аниматора, нанятого специально для них.

– Устала? – раздался рядом голос Нины Анатольевны, которая вместе с Никой вызвалась присматривать за детьми на праздновании.

– Есть немного, неделя была сумасшедшей, да и сегодня день бурный. Вы бы тоже присели, – сказала Вероника, кивнув на соседний стул. – Попросить вам кофе или чай?

– Нет, не стоит, а вот посижу с радостью. Что с тобой такое, детка? Ты как сама не своя, – с беспокойством посмотрела на нее пожилая женщина.

– На душе не спокойно, словно скоро случиться что-то должно. Да и вообще… – Ника замолчала, не в силах подобрать слов.

 – Это из-за Славы и его отца? Или опять этот олух – Яночкин отец – объявился? Метлой его поганой гнать надо, только и может что нервы всем портить, – недовольно произнесла Нина Анатольевна.

 – Да нет, от Юры ни слуху, ни духу. Слышала, он нашел себе новую дурочку, которая его содержит. А вот Слава… – Ника замолчала, бросив взгляд на сына. Он что-то доказывал своему лучшему другу – Петьке, настойчиво кивая головой. Вдруг он поднял голову и посмотрел на мать, приподняв бровь, словно спрашивая все ли было в порядке. Ника улыбнулась в ответ и махнула рукой, чтобы Слава продолжал веселиться. Мальчик радужно усмехнулся ей, а у Вероники защемило сердце, опять эта кривоватая усмешка. – Слава… он так похож на него, Нина Анатольевна. Глаза, улыбка, даже этот завиток волос сзади на шее. У Кости такой же был. И характеры похожи, только Славка еще более спокойный, да и ответственности в нем больше, – усмехнувшись добавила Ника.

– Костя… это тот военный, с которым ты в институте встречалась? Забавно, ты никогда о нем не рассказывала, да и Даша почти ничего про него не говорила. Только называла «сучонком» и приходила в ярость каждый раз, как об отце Славика речь заходила.

– Не совсем военный, военный строительный институт окончил и работал по контракту в каком-то УНР. А не говорила… больно было, тяжело. Славу надо было растить, университет заканчивать, решать, что с жизнью делать.

– Понимаю, тяжело тебе тогда было. Не спорю. И поддержки никакой.

– Да почему никакой, родители помогали…

– Даже не говори про них, – со злостью шикнула Нина Анатольевна. – Чёрствые самодуры, кидали тебе денег, точно подачки, и смотрели с неодобрением на тебя и Славика. Поди мамаша твоя даже на руки его ни разу не взяла.

– Я и не ждала от них иного. Не выставили на улицу и на том спасибо. Потом они же денег на няню дали, когда я университет заканчивала. Папа с садиком для Славы помог, чтобы его туда пораньше взяли, – защищала родителей Ника. Пусть они и не были близки, но все же она их любила, хотя уже давно не ждала ничего в ответ. 

– Ну да, ну да, – покачала головой няня. – А сейчас-то что? Времени-то ого-го сколько прошло. 

– Слава про отца спрашивает все чаще, а простыми общими фразами уже не отговориться. Да и нечестно это по отношению к нему. Но как объяснить ребенку, почему я тогда приняла такое решение. Я даже сама не понимаю правильно ли поступила. Как же я могу выносить на его суд то, в чем сама разобраться не могу. Я все думаю, думаю, думаю. Перебираю варианты, вспоминаю, что было, и только задаюсь вопросом, а не лишила ли я тогда Славу отца ошибочно. Пусть Костя был неправ, пусть поступал в чем-то плохо, но права ли была я…

– Не знаю, детка, не могу судить. Ты была молода, он тебе больно сделал, может ты и погорячилась…

– Я же тогда все нити оборвала. Перестала общаться с ним, с его братом, со всеми общими друзьями. Телефонный номер сменила… Все перечеркнула. А теперь вот смотрю на все это и думаю, а правильно ли. Я ему не дала объяснить ничего. Подумав, что ничего нового не узнаю… Он всегда говорил, что не создан для семьи, с самого начала. Что не верит в любовь, не верит в отношения. Насмотревшись на то, что было у его родителей, Костя совершенно не желал и сам влезать во что-то подобное, – Ника говорила и говорила, совершенно не способная остановиться. Слова словно против ее воли слетали с губ, точно плотину, которая до этого все сдерживала, смело, и то, что до этого пряталось у Ники глубоко в душе, вырвалось наружу.

– У него мать была алкоголичкой, постоянно где-то пропадала, а отец работал и закрывал на это глаза. Только однажды, когда вернулся из командировки и узнал, что Костя и Сева, его старший брат, уже три дня жили одни, он вышвырнул жену из дома.

– Ужас какой, а большие они были?

– Севе было пять, а Косте три. 

– А потом?

– Потом он женился во второй раз. На женщине с ребенком. 

– Тогда и мальчикам должно было стать лучше.

– Да нет, женщина оказалась очень жесткой и даже жестокой. Какая-то исковерканная сказка про Золушку. Дочку она боготворила, а братьев избивала за малейшее прегрешение. 

– А отец что?

– Он считал, что растит настоящих мужчин. И только так можно выбить из них дурь и слабохарактерность. Но он сам по себе был очень сухим человеком. Я его пару раз видела, наиболее бездушного создания я не встречала никогда. Ни злости, ни радости, ничего – только холодная логика. Хотя к падчерице было иное отношение во всем.

– Бедные мальчики… Но нельзя же только из такого выводы делать, – покачав головой, сказала Нина Анатольевна.

– Нельзя… Костину веру в верность и отношения сломили окончательно, когда девушка ушла от него к его лучшему другу. Может сейчас это и смешно звучит, но мы уже взрослые люди и понимаем больше. А тогда ему было двадцать шесть, мне двадцать два… 

– Ну, мальчик-то уже большой был, даже более чем! – прервала Нику Нина Анатольевна. – В его возрасте пора было понимать, что и как в жизни происходит. И что по поступкам одного нельзя о других судить.

– Наверное, вы правы, – Ника замолчала ненадолго, задумавшись о чем-то. А спустя минуту вновь заговорила, не отрывая взгляда от полупустой чашки. Казалось, что она обращалась к самой себе, что-то объясняя и доказывая. – Я никого в жизни так не любила, как его. Мне дышать без него сложно было. Я до сих пор помню запах в его машине, смесь сигарет и его туалетной воды… Он постоянно уходил, пропадал на месяц или пару, а потом опять возвращался… Привет, маленькая… Он всегда писал смс-ки и каждый раз начинал с этих слов. Знаете, меня никто никогда так не называл, только он. А у меня от этого внутри все переворачивалось. Костя ведь совсем не ласковым был, страстным – да, – Ника покраснела при этих словах, ведь обсуждать с кем-то что-то настолько личное, а тем более с Ниной Анатольевной, казалось неправильным, – но ласковым он никогда не был. Лишний раз не обнимал, слов каких-то громких не говорил. Всего пару раз, но знаете – эти несколько раз для меня ценнее были, чем сотни комплиментов от других. Костя так смотрел на меня, что слова не нужны были. А если все же обнимал и к себе прижимал… я не знаю, как объяснить. Это было так неуклюже, словно он не умел обниматься, и напоминал мне ребенка, делающего первые шаги. Но зато ценность подобного была бесконечна, – Ника почувствовала, как слезы набежали на глаза, а сердце в груди заныло. Боже, одиннадцать лет прошло, а внутри все равно сжималось что-то от воспоминания о том, как огромный Костя неумело и неловко прижимал ее к себе. Как неосознанно его пальцы гладили ее по щеке, а когда он понимал, что делал, то резко убирал руку, и тут же начинал хохмить или переключаться на что-то, лишь бы не акцентировать внимания на сделанном.

– Он когда пропадал, я с ума сходила, особенно в первый раз, жить не хотелось. Но он всегда появлялся, – продолжила она. Нина Анатольевна с пониманием молчала, осознавая, что ее любимой девочке необходимо было высказаться. Нельзя же столько лет все это в себе хранить. Когда-то у Ники была Даша, но навряд ли они все это обсуждали, ведь ее дочь была слишком негативно настроена против того молодого человека. А после Дашиной смерти Ника и вовсе ото всех закрылась. Так что мудрая пожилая женщина молчала, слушая эту грустную исповедь. – Он всегда возвращался. Так непринужденно, словно его не было всего пару дней. Врывался в мою жизнь, переворачивал все с ног на голову. И я опять верила в то, что что-то может выйти. А потом он уехал в Чечню, какие-то котельни восстанавливать. Войны там уже не было, но все равно страшно было. Мы его с друзьями провожали. А он только на меня смотрел, глаз не отрывал, словно сказать что-то хотел, а не мог. А когда его поезд отъехал от перрона, я прямо там упала на асфальт, говорить не могла, дышать не могла, жить не хотела. А он позвонил и сказал: «Привет, маленькая, не грусти, я вернусь. Ты же меня знаешь, слышишь, вернусь»… а потом трубку повесил и опять пропал на пару месяцев, что после вновь объявиться, – Ника устало вздохнула и подняла взгляд на Нину Анатольевну.

– Знаете, я привыкла к его появлениям и пропаданиям, и, наверное, так бы все и продолжалось, если бы не Слава. Я, когда узнала, что беременна, впервые не ответила Косте, пару недель молчала, думала, думала, все ждала от него чего-то, а он один раз написал и все. Потом все же послала ему сообщение, мол поговорить надо, а он тоже не ответил. А я тогда психанула, номер сменила, перестала со всеми общаться, удалилась отовсюду в интернете – мы с его братом в одном чате сидели. Плохо было, тяжело, родители ругали, в университете давили. Только Даша тогда сказала: «Плюнь и рожай»… 

– В это охотно верю. Она максималисткой была, либо все, либо ничего, – с грустью сказала Нина Анатольевна.

 – Да, но без нее я бы тогда пропала. А так… – Ника замолчала, задумавшись. Перебирая в голове воспоминания, то, о чем рассказала и нет. О каких-то моментах, трогательных или полных страсти. О том, как Костины глаза горели, когда он ладонями водил по ее обнаженной коже, как лихорадочно ее имя шептал, покрывая поцелуями шею. И это его сиплое: «Быстрее… Хочу…» Как сжимал до боли ее бедра, толкаясь в ее тело. Синяки оставались, а ей хорошо было. Дикий безумный секс, наслаждение, граничащее с болью. Она не боялась причинить ему вред, когда впивалась ногтями в спину или прикусывала кожу на ключице. Страсть становилась лишь жарче, какая-то отчаянная и не контролируемая, доводящая до исступления, когда хочется разорвать в клочья, настолько наружу просятся чувства, когда жаждешь вцепиться в человека всем: руками, ногами, зубами… душой… втянуть его в себя и запереть навсегда, оставаясь единым целым.

И ведь в глазах Кости горела та же жажда, пусть он молчал, не говорил… но таких чувств нельзя было подделать. 

И те редкие моменты нечаянной, будто случайной теплоты… В мыслях всплыла картинка из прошлого:

Они лежали в кровати, дыхание еще не до конца восстановилось от недавно пережитого взрыва страсти. Костя ненавязчиво водил пальцами у Ники по ладони. Те редкие моменты, когда он дарил ей нежность. 

– Есть хочется, – раздался в темноте его хриплый голос. – Будешь?

– Не хочу, только если попить, – прошептала она, боясь пошевелиться и лишиться этой нечаянной ласки, от которой кожу покалывало в том месте, где ее касался Костя.

– Я принесу, себе только что-то сделаю перекусить, – он поднялся с кровати, натянул боксеры и босиком пошел на кухню, по дороге бросив Нике пульт от телевизора. – Найди нам посмотреть что-нибудь, только не…

– Что-то слезливое, помню, – улыбнулась она, щелкая по каналам.

Костя вернулся с огромной тарелкой и чашкой чая, в который вместо сахара было добавлено варенье – им на двоих. Он почему-то никогда не делал себе чай с сахаром, только с вареньем, и Ника привыкла пить тоже самое.

Он передал ей кружку и завалился на кровать, поставив еду себе на колени. Ника бросила взгляд на тарелку и увидела там жаренную картошку, салат из капусты и охотничьи колбаски, которые блестели от жира. Она чуть поморщилась, как можно было есть это, хотя картошка с салатом выглядели очень даже аппетитно. 

– Ешь, – усмехнувшись сказал Костя.

– Ты же себе сделал, кушай, а я чай попью, – тихо ответила Ника, с жадностью глядя на капусту.

– Ешь, я сказал, – он всунул ей в руку вилку.

– А ты? – произнесла она, набирая себе капусты и картошки.

– Доем за тобой. Ешь, маленькая.

По телевизору шел какой-то дурацкий фильм с Ван Дамом, которого любил Костя, и, хотя Нике подобное было совершенно не интересно, она молчала наслаждаясь, потому что, засмотревшись, Костя опять начал поглаживать ей пальцами плечо.

Она тогда съела все, оставив ему только блестящие от масла и жира колбаски. Костя долго над ней смеялся, обвиняя в том, что она объела его несчастного, а потом принялся щекотать Нику, а затем целовать губы, щеки, шею, плечи. Прикосновения становились жестче, пальцы впивались в кожу. Да и Ника больше не отбивалась, а лишь притягивала к себе, цепляясь за Костины волосы, обхватывая его бедра ногами, впиваясь пятками ему в ягодицы. Сильнее, жестче… фильм они тогда так и не досмотрели.

Ника вздрогнула, когда давно забытый трепет между бедер заставил ее заерзать на стуле. Жар охватил ее тело, заставляя кровь приливать к щекам. Она нервно подняла взгляд, заметив понимающую улыбку на лице Нины Анатольевны.

– Пойду-ка я собирать детей, а то уже поздно, скоро родители за нашими оболтусами приедут, – сказала няня, поднимаясь и направляясь к Славе с друзьями. 

Ника смотрела ей в след, а в голове продолжали крутиться калейдоскопом картинки, сплетение тел, соприкосновение душ и… обжигающая агония боли, когда этой близости ее из раза в раз лишали… и тот последний, когда все нити оборвала она сама, разбив свое сердце на тысячи мелких осколков, которые до сих пор хранились у Ники внутри, порой режа и возрождая пережитую когда-то муку.