Привет, соседка!

По-взрослому душа друг друга поцелуями, мы вырываемся из тесного лифта и извилистым путем пьяной черепахи добираемся до двери.

— Ле-е-екс, — с протяжным стоном выдыхаю ему в губы, не в состоянии вслепую попасть ключом в замочную скважину. — Он не входит… Застрял…

Типа нисколько неумышленно бабуся из квартиры напротив так прикладывается к своей двери, что слышно, как звякают о нее тяжелые серьги. Фиксирует свежие новости этажа, чтобы на утренней пятиминутке поделиться ими с остальными заслуженными агентами по выявлению дам с низкой социальной ответственностью и парней с пристрастием к химическим веществам. Меня все чаще посещает мысль, что конкретно за меня этой опытной шпионке донатят и ждут какого-то грандиозного разоблачения века.

— Давай я вставлю, — реагирует Лекс, забирая у меня ключ, но продолжая губами скользить по моей шее и свободной рукой пробираться под мою короткую юбку. — Черт, — ругается, копаясь с замком. — Засел. Ни туда ни сюда.

— Глубже надо, — объясняю с придыханием.

— Смазать надо…

— Срамота! — плюется высунувшаяся из своей конуры соседка и хлопает дверью.

— Деда бы ей, — посмеивается Лекс, наконец побеждая в схватке с замком, — а лучше двух.

Он просто идеален! Красив, как бог, богат, как дьявол, образован и с отменным чувством юмора. А ко всему прочему, еще и классно целуется. Хорошо бы сейчас залететь от него. Быстрее дело до свадьбы дойдет. Тесты на беременность я уже купила. Аж пять штук. На всякий пожарный.

Сразу на пороге запнувшись об обувь, Лекс рукой опирается на стену и спрашивает:

— Где у тебя тут выключатель?

— А нам нужен свет? — мурчу, повиснув на его шее. — Мы же не смотреть друг на друга собираемся.

— А я бы на вас взглянул, — отвечает нам темнота коридора голосом, который я всем нутром не перевариваю.

Яркая вспышка точечных светильников ударяет по глазам. Поморщившись, стекаю по хрустящему дороговизной пиджаку Лекса и фокусирую зрение на парне с полотенцем на бедрах.

Мне кажется, я слышу, как моргают мои глаза.

— Барс?! — своим воплем посылаю на него всевозможные проклятия.

— Барс? — хмурится Лекс, переведя взгляд с него на меня.

— Не знал, что у тебя случка, — целенаправленно острит тот, лишая меня не только шанса круто провести ночь, но и удачно выйти замуж.

— Это барс? — Карие глаза Лекса возвращаются к тому, кто обломал мне все планы. — Ты что, его на Алиэкспресс заказала?

— В смысле? — конкретизирует он.

— Ну не знаю, — расслабленно пожимает плечами Лекс и ногой отодвигает от себя те самые кроссовки сорок пятого, о которые запнулся минуту назад. — Иначе как объяснить, что вместо барса Василисе прислали драного дворового кошака?

У меня губы кривятся в злорадной ухмылке от того, как меняется в лице Барс.

— Так что ты хочешь с распродажи-то? — Опять висну на Лексе.

— А его, я смотрю, ты в элитном магазине купила? — Барс обводит Лекса придирчивым взглядом. — В сервант на полку поставишь?

— Барс, заткнись! — рычу я.

— Ш-ш-ш…

— Брысь! — Дергаю ногой.

— Мяу, — ухмыляется он и отправляется в свою комнату. — Только давай по-быстрому, Пинкодик. Я в командировке тоже оголодал.

— Пинкодик? — Взгляд Лекса приваривается ко мне каленым железом.

— Да он гонит! — оправдываюсь я.

— Кто это вообще такой? — Лекс отстраняется.

Моя надежда улетно пристроить свой незамужний попец на колени к сыну миллионера прощально машет мне рукой.

— Он мой квартирант! — отвечаю не совсем честно.

— Твой квартирант — подкачанный чувак в кроссах за восемьсот баксов?

Опускаю взгляд на обувь и присвистываю. Я и не знала, насколько дорого одевается этот говнюк.

— Ясно с тобой все, — вздыхает Лекс, разворачиваясь к двери.

— Блин! — Бросаюсь следом. — Ну извини! Ты мне так понравился…

— Я позвоню, — обрывает он мой запал и захлопывает дверь прямо у меня перед носом.

Не позвонит. Гордый слишком. И что мне теперь делать? Я его месяц окучивала. Месяц! Время тикает. До дня рождения рукой подать, а если я не выйду замуж до двадцати одного, то состарюсь в окружении котов, голубей и таких же развалин, как бабка из квартиры напротив. Так уж мне цыганка нагадала. А это вам не шутки!

Барс… Сволочь…

Поджимаю губы, снимаю с ног туфли и, вооружившись двенадцатисантиметровыми шпильками, врываюсь в комнату этого оголодавшего командированного в кроссах за восемьсот баксов.

Так на пороге и замираю, увидев, как он тискает в постели какую-то истерически хихикающую блонди.

— Арс, это кто-о-о? — занудно тянет она, указывая на меня тонким пальчиком.

Арс, значит! Выходит, она из привилегированных. Таким, как я, положено к нему с титулом обращаться. Либо — Арсений Викторович, либо Барс — что включает в себя первую букву его фамилии Борзых и трех первых букв имени.

Не даю ему и рта раскрыть. Первая это делаю, пока он не рассказал, что я его квартирантка, которая платит за комнату отдраиванием этой холостяцкой берлоги после всяких марамоек.

— Милый, ты опять не предупредил меня, что сегодня нас будет трое, — мечтательно напеваю, отбрасывая туфли в сторону и дефилируя к кровати. — Какая ты лапочка.

— Эй, Арс, мы так не договаривались! — возмущается она, а тот меня уже взглядом поджигает.

Ну а чего ты хотел, Барсик? Ты испортил вечер мне, я испорчу — тебе. Все честно.

Я склоняюсь ниже, едва ли ни кончиком носа касаясь его лица, и томно шепчу:

— Он у нас шалун. Обожает сюрпризы.

Округлив глаза в дикой панике, девчонка вырывается из-под одеяла и соскакивает с кровати. Бегом собирает с пола свои шмотки, впопыхах натягивает на себя, с опаской отпрыгивая от пытающегося задержать ее Арса.

— Да не слушай ты ее! Это Пинкодик — моя квартирантка.

— М-м-м, — кивает та, ползая на коленях по полу в поисках второго чулка. — Это многое объясняет.

Ее голос дрожит, и я хрюкаю, с трудом сдержав смешок.

Обожаю кровать Барса. Мягкая. Большая. Удобная. Не то что в моей комнате — старая, узкая, твердая.

— Вик, ну останься! Я сейчас же выставлю ее за дверь.

Блондинка подбирает чулок и сумочку, поднимается и с укором смотрит на Барса.

— Я Ника, козел! — вопит, влепив ему пощечину.

— Упс! — пищу я и тихонько поднимаюсь с кровати.

Инстинкт самосохранения настоятельно рекомендует мне чесать вслед за убегающей Викой-Никой, пока лопухнувшийся Барс возвращает челюсть на место.

— Зараза! — Он обхватывает мою талию своими мощными ручищами, не дав даже добраться до коридора.

Закидывает меня обратно на свою кровать, ловко отбиваясь от моей атаки, задирает руки над подушкой и обвивает мои запястья чем-то твердым и пушистым.

Щелк — и я наручниками пристегнута к изголовью.

Тщетно дернув руками, рычу:

— Расстегни немедленно!

Входная дверь хлопает, и в квартире повисает тишина, нарушаемая лишь сбитым дыханием. Моим — взволнованным, и Барса — тяжелым, рваным, злым. Он так и торчит надо мной, сверля меня своими бирюзовыми глазищами.

— Она ушла, — произносит он обличительно.

— Правильно сделала! Ты даже ее имя не запомнил!

— Пинкодик, ты у меня уже почти полтора года живешь, а я и твое имя до сих пор не запомнил. Кэш в этой области переполнен прошлыми победами.

— Да ты ж мой чемпион, — скалюсь в нужной тональности. — Смотри, как бы медицинская карта у венеролога не переполнилась.

— Ы-ы, — обнажает он свои белоснежные зубы. — А ты уже кошачьим кормом запаслась? Тут в зоомагазине за углом акция — туалетный наполнитель с запахом елки по скидке. Сгоняла бы. Тебе же скоро двадцать один, а жениха все нет.

— Так ты в зоомагазине ошейник с цепью для ролевых игр покупал? Все бабки на кроссы потратил, на пикап не осталось? Сказал бы. Я бы заняла.

— Но тебе же понравился тот ошейник…

— Урод!

— Психопатка! — фыркает он и впивается в мои губы поцелуем.

Секунду не шевелюсь, до боли распахнув глаза. Но как только его язык лезет куда не надо, прикусываю его за нижнюю губу и коленом толкаю в причинное место, все еще прикрытое полотенцем.

Заскулив, Барс скатывается с меня и обеими руками прикрывает обиженного мелкого барсика.

Бедняга. Получил пощечину, укус и удар по бубенчикам. Хотя… Поделом ему!

— Как же ты меня достала! — выдавливает он сквозь боль.

— Тогда помоги мне поскорее выйти замуж!

— За кого? — Барс садится в кровати, все еще морщась и постанывая. — За Цукермана? Он же кобель!

— Ты тоже кобель. Но у него папа — миллионер. А у тебя бабушка — пенсионерка. Чуешь разницу?

Выдохнув, Барс ненадолго замолкает, а потом начинает ржать.

— Че смешного? — бурчу напряженно.

— Вы будете идеальной парой, — угорает он. — Василиса и Алеша.

— Не обоссысь от смеха.

Проржавшись, Барс отстегивает меня от кровати и отвечает:

— Ладно. Помогу я тебе вернуть Алешу.

Потирая запястья, кошусь на него с недоверием. Неужели настолько задолбала его, что на все готов?

— Правда? — уточняю.

— А что мне остается? — разводит он руками и шлепает к комоду, где роется в поисках труселей. — Терпеть тебя уже сил нет. Только давай условимся, что ты больше не будешь таскать его в мою хату? — Так и стоя ко мне спиной с татухой ангельских крыльев, Барс сдергивает с бедер полотенце, оголив передо мной свои упругие булки.

Закатываю глаза, отвернувшись.

— Еще раз поцелуешь меня, и я не только приведу его сюда, но и натравлю начистить тебе рожу.

— Не рожа, а витрина. Причем — чертовски привлекательная.

— Ну да-а-а… — вздыхаю я.

Взяв боксеры, он разворачивается и спрашивает:

— Итак, я вооружен и опасен. С чего начнем?

— Для начала было бы неплохо надеть трусы!

Лето. Ночь. Ветерок, сверчки, шелест листьев…

Полнолуние. Истошный вой собак. Могильный холод. Кладбище. И я — с рюкзаком наперевес в карауле, пока Пинкодик перелезает через забор.

Неспроста говорят, что девушку можно вывезти из деревни, а вот деревню из девушки нет. Я смирился с тем, что она уверена, будто все парни золотой молодежи грезят такими звездами, как она. Я проглотил ее веру в гадание старой шарлатанки, напророчившей ей печальную судьбу одинокой старости, если она не выйдет замуж до двадцати одного. Но возвращать сына миллионера кладбищенским приворотом — это уже борщ.

— Ты уверена, что Алеша Цукерман это имел в виду, когда хотел разнообразить ваши отношения? — осведомляюсь я, перекинув рюкзак через забор и подтянувшись. — Может, любовь до гроба означает нечто другое?

Надо бы завтра абонемент в качалку взять. Потягать железо. А то расслабился, кое-как свою тушу перебрасываю через ограждение.

— Если ты не заткнешься, я тебя тут и прикопаю, — пыхтит она, нервно ожидая, пока я перелезу.

Спрыгнув, выпрямляюсь перед ней и отряхиваю ладони.

— Просто я знаю более действенный способ околдовать добра молодца. — Обвожу выразительным взглядом ее ярко-розовые волосы. До чего же глупая девчонка!

— Обещаю не мешать тебе использовать этот способ, когда встретишь своего добра молодца. — Она подбирает рюкзак и топает вглубь кладбища, светя перед собой карманным фонариком.

Вздохнув, плетусь следом. Надо было хоть эйрподсы с собой прихватить. Чтобы не слышать хруст мелких веток под ногами, представляя, что это чьи-то косточки. Хана моим новым кроссам.

Пинкодик акцентирует внимание исключительно на парных захоронениях. Вчитывается в надписи на надгробиях, тяжко вздыхает или грязненько ругается и идет дальше.

— А что конкретно мы ищем? — интересуюсь я. — Ну кроме приключений на корму…

— Я ищу супружескую могилу. А ты — шанс поскорее избавиться от меня.

— Вот супружеская могила, — указываю влево. — Здесь я от тебя и избавлюсь.

Пинкодик освещает надгробия фонариком.

— Не-е-ет. Посмотри на годы рождения. Это мать и сын.

— Как же с тобой весело, — лыблюсь я и перевожу взгляд на другую парную могилу. — А вон та?

Она бросает луч на широкое общее надгробие.

— Брат и сестра.

— Да с чего ты взяла?!

— У них отчество одно, — закатывает она глаза и идет дальше.

Лучше бы она парней так тщательно выбирала, как бугор земли, на котором будет бубнить страшные слова и пить мою кровь.

— Есть! — радостно сообщает она мне, словно нашла клад. — Гляди. Муж и жена. Еще и долгожители. Обоим за девяносто было, когда умерли.

Скидывает рюкзак на землю, звякает молнией и начинает копаться в поисках своих жутких ритуальных атрибутов. Смотрю на нее, а самому мерещится, как у нее рожки из головы вылезают и в глазах огоньки загораются. У меня еще никогда не было подружки, которая скакала бы козликом у чьей-то могилы.

— На! — Пинкодик всовывает мне в руки маленькую пластиковую лопату, которую, походу, сперла из песочницы на детской площадке во дворе. — Копай!

— Чего? — Надеюсь, она оговорилась. — Здесь?

— Ну да! — вполне серьезно отвечает она, раскладывая на шелковом платке восковые свечи. — Войди в оградку и выкопай на могиле лунку.

Верчу в руке лопатку и веду бровями:

— А че не ложкой?

Не растерявшись, Пинкодик вынимает из рюкзака десертную ложку.

— Окей, — соглашаюсь я. — Пусть будет детская лопатка.

Скрипнув калиткой по самим нервам, осторожно вхожу в оградку, и рука сама тянется под ворот футболки. Достаю свой нательный православный крестик и сжимаю в кулаке. Не скажу, что я человек верующий, но сейчас даже «Отче наш» вспомнил, мысленно прося всех святых закрыть глаза на то, что мы творим с Пинкодиком.

Опустившись на колени, втыкаю лопатку в твердую почву и начинаю ковырять.

— Как глубоко рыть? — уточняю, уже не представляя, что может быть абсурднее.

— Пока не услышишь голос, — отвечает копошащаяся у меня за спиной Пинкодик.

— Чей?

— Хорошо бы голос здравого смысла.

— Это ты мне говоришь о здравом смысле?! — Поднимаюсь на ноги и разворачиваюсь.

Пинкодик скручивает свечи, соображая из них подобие куклы. Выглядит зловеще. Аж мороз по позвоночнику пробегает.

— Мой голос, Барс, не тупи! Я скажу, когда хватит! — Она достает из рюкзака две фотографии — свою и Цукермана — и начинает что-то бурчать под нос.

Хлопнув глазами, возвращаюсь к ковырянию могилы. Ничего нелепее в своей жизни не делал. Если бабуля узнает, вычеркнет меня из завещания и запретит приходить на ее похороны. А то и вовсе потребует ее кремировать и развеять прах по ветру, лишь бы такие долбонавты, как ее внучок со своей пришибленной подружкой, не занимались подобной ерундой на ее могиле.

— Да-а-а, так мы до ишачьей пасхи тоннель к ЗАГСу копать будем, — фыркаю, заколебавшись воротить плотные комья.

— Достаточно! — слышу у себя над плечом. Только голос уж совсем не похож на голос Пинкодика.

Она хоть и деревенщина, а говорит нежно, мягко. Сейчас же ко мне обращается какой-то чувак лет сорока, под два метра ростом, да еще с такой резкостью, как будто у него пушка в руке. Или это она своим заклинанием себя в монстра превратила?

— Лопату в сторону! Руки за голову! Медленно!

То, что гордо назвалось лопатой, само выпадает из моей руки. Я неторопливо кладу ладони на затылок, поднимаюсь с колен и оборачиваюсь.

Рядом с хлюпающей носом Пинкодиком стоят двое полицейских. Оба светят фонариками мне в шары, ослепляя, но давая разглядеть дубинки в их руках.

— Так-так-так. Что у нас тут? — Тот, что обращался ко мне, освещает могилу за моей спиной. — О, вандализм? Круто! По двести сорок четвертой статье пойдете, — подмигивает мне, открывая калитку и приглашающе указывая на мигающую фарами патрульную тачку за оградой кладбища. — Прокатимся?

Зашибись наворожили…

Всегда в откиде от ее артистизма. Плечики трясутся, слезки градом, пальцами тающие свечки теребит, всхлипывает сопливо. Сейчас точно что-то выдаст. Я даже расслабляться начинаю в предвкушении, что нас вот-вот отпустят. А она глазками хлопает и губешками лопочет:

— Дяденьки, отпустите меня. Я этого дикаря знать не знаю.

Я вот тоже не знаю… что меня повергает в больший шок — «дяденьки» голосом школьницы, «дикарь» или ее заявление.

— Я просто мимо проходила. Я в кафе у загородного поста ГАИ работаю, — брешет так уверенно, что и я уши развешиваю. — Задержалась. Опоздала на маршрутку. Пришлось пешком идти. Решила срезать через кладбище. А тут такое… — протяжно вздыхает, показывая им свечки, а другой рукой свои фотки в заднем кармане джинсов прячет. — Представить боюсь, чем он тут занимался. Хорошо, что вы появились…

— В участке разберемся, кто чем тут занимался. Ваши слова, барышня, тоже проверим.

Она опять в вой. Вечно все самому расхлебывать приходится!

— Э, а че это там светится? — хмурюсь, всмотревшись в темноту за ментами.

Пока эти лопухи башнями вертят, выскакиваю из оградки, хватаю Пинкодика за руку и пулей в тень надгробий. Вроде с виду суровые «дяденьки», а зассали ночью посреди кладбища.

— Блин, Барс, помедленней, — пищит эта дура, выдавая нас.

Поправившие челюсти «дяденьки» уже мчатся за нами, блуждая по крестам и камню лучами фонариков.

— Вон они! Я их вижу! Сюда!

— Назови мне хоть одну причину, почему я не должен бросить им тебя на съедение? — глухо рявкаю этой кудеснице любви, замерев за широким надгробием. Дергаю ее на себя, чтобы своей розовой соображалкой не светила.

— Брось. И я сдам им не только имя моего подельника, но и его точный адрес. Даже ключ от домофона дам!

— Поганка! Не могла сказать, что мы приперлись цветочки на могилке посадить?

— А семена и воду дома забыли?

— Твою ж мать! — выдыхаю, затылком прижавшись к холодному камню. — Ты меня с ума сведешь.

— Они идут! — Она соскакивает с места и бросается вперед, не глядя под ноги.

Секунды не проходит, как с воплем пропадает из вида.

— Эй, Пинкодик? — окликаю ее, озираясь по сторонам.

— Бли-и-ин, — стонет она откуда-то снизу. — Ба-а-арс, я в яму упала.

Включаю фонарик на своем смартфоне и освещаю свежевскопанную могилу, на дне которой потирает локоть моя чумазая горе-подружка. Пытаюсь сохранить серьезность и даже посочувствовать ей, но вместо этого начинаю ржать.

— После такого Цукерман просто обязан жениться на тебе, — выдавливаю сквозь смех, наплевав, что запыхавшиеся менты уже выстроились рядом и фонариками светят вниз.

— Кончай зубы сушить! Вытащи меня отсюда!

— Погоди, — продолжаю напрягать челюсти, — только сфоткаю. Улыбнись хоть.

Вместо улыбки получаю выставленный вверх средний палец. Но и так сойдет.

— Тут так-то холодно!

— Дяденьки, поможете? — прыскаю, взглянув на мрачных ментов.

Один из них по ладони шлепает дубинкой, другой грозно распрямляет плечи. Все ясно. Не помогут.

Ложусь на сырую землю, печально прощаясь с новой футболкой, и опускаю руки в яму.

— Иди сюда, радость моя. Держись крепче. — Обхватываю ее тонкие запястья и тяну наверх. — Ты че, на ужин кабанчика зарубала?

— Захлопнись! — пыхтит, как будто ее тяжеленькую жопку не я из ямы достаю.

Вытаскиваю это взлохмаченное чудо из могилы и спиной откидываюсь на траву. Красота! Что может быть прекрасней звездной летней ночи? Только щелкнутая вдоль и поперек подружка, способная внести в эту ночь еще больше красок.

На мою грудь падают тяжелые стальные наручники.

— Браслетики, девочки! — смешок сверху. — Прокатиться все-таки придется. Или еще накосячите? Ну чтоб третья статья была.

— М-да… Классно ты меня из командировки встретила. — Буравлю Пинкодика взглядом, пока нас пристегивают друг к другу одними наручниками.

— Зато мы оба проведем незабываемую ночь. Как и планировали.

— Ты бы наладила механизм своего оптимизма. А то он врубается, когда это капец как не к месту.

— Шагайте!

— Господин полицейский, мне в туалет надо, — оповещает всех нас Пинкодик. — Я писать хочу.

— Скоро пописаешь. Оба пописаете. В баночку. Обдолбыши. Вперед!

— Да мы нормальные! Я сегодня только коктейль пила. Безалкогольный.

— Вот и узнаем, что было в том коктейле вместо алкоголя.

Нас выводят за ворота и заталкивают в тачку, где начинают составлять протокол. Имена скрывать бессмысленно. И так уже от души повеселились. Хотя Пинкодику маловато приключений.

— Позвоните Цукерману! Алексею! Скажите, что арестовали меня.

— Может, сразу президенту, а, Премудрая? — посмеивается мент, подписывая бумажку. — Василиса… Тебя предки совсем не хотели, да?

Она дует губки и отворачивается к окну. Жалко ее становится. Она ведь прикольная девчонка, заводная. С прибабахом, но так даже интереснее. С ней не соскучишься. И Цукерману чертовски повезет, если она достанется ему.

— Кстати, а ты знаешь, как переводится «Цукерман»? — меняю тему разговора, пока мы едем в участок.

— Сахарный человек. А что? — Поворачивает ко мне свой испачканный землей носик.

Нет, на нее невозможно смотреть без смеха. Всеми силами сдерживаюсь, но без толку. Опять ржу:

— Шлюз не слипнется?

— Какой же ты болван, Барс!

— Кончайте обмениваться любезностями! — велят нам строгие «дяденьки». — В апартаментах намилуетесь. Вся ночь впереди.

Спокойный как удав дежурный лениво зевает, потирает шею и щелкает компьютерной мышкой.

— Нет у меня номера для новобрачных, — информирует он, продолжив оформлять двух злостных правонарушителей. — Премудрую к жрицам любви. Этого — в одиночку.

— Не поняла! — быкую я. — Почему меня к проституткам, а его в люкс?

— Да мне до одного места, как вы в обезьяннике расселитесь. Хочешь, тебя в одиночке закроем, а его в гареме.

Метаю пристальный взгляд в польщенного соблазнительным предложением Барса. Цветет и пахнет. Готов из штанов выпрыгнуть от радости.

— Морда треснет, — шиплю ему и снова к дежурному: — Давайте меня к ночным бабочкам. Может, каким-нибудь секретом обольщения поделятся.

Последнее смешит не только моего друга, но и всех ментов. Погорячилась я, конечно, с секретами обольщения, когда сама вся по уши в грязи извозюкана, а в волосах столько мусора, что любая микроживность с удовольствием заселится.

— Давай сюда конечность, сердцеедка! — Дежурный силой сжимает каждый мой палец, ставя на бумаге оттиски моих отпечатков.

— К наркологу бы их, — обсуждают дальнейшие способы нашего унижения эти упыри.

— Утром будет. Хотя тут впору и психиатру бы их показать.

— А вы всегда так бестактно задержанных граждан в их присутствии обсуждаете? — Беру салфетку и оттираю въевшуюся в кожу краску, пока дежурный занимается лапами Барса.

— Здесь вы не граждане, а мартышки. Это же зоопарк. У-у-у! — посмеивается арестовавший нас мент, изобразив обезьяний жест, но быстро переключившись на закипевший чайник и быстрорастворимый кофе.

— Борзых, — задумчиво проговаривает дежурный. — Знакомая фамилия. В позапрошлом году громко звучала, когда один бизнесмен с позором из страны свалил, помните, пацаны? — ухмыляется он. — На взятке, что ли, поймался.

— Да, было дело. Родственники?

— Впервые слышу, — врет Барс.

Не любит он о своем родном дядьке говорить. Тот еще гад был. Хоть и не бросил племянника, когда он осиротел в пятнадцать. Даже бабушке по материнской линии не позволил опеку над внуком оформить. Оплатил ему старшую школу, потом выпнул в армию, после — в колледж и на вольные хлеба. А квартира трехкомнатная ему в наследство от родителей досталась.

Мы же с Барсом познакомились уже после банкротства его дядьки. На свадьбе моей старшей сестры с его кузеном. До того времени я жила с мамой. В пригороде. А когда у нее мужик завелся, решила, что нефиг им мешать. Барс выделил мне комнату за символическую плату — уборку и готовку. И вот уже почти полтора года мы с ним живем через стенку друг от друга. Соседи, так сказать. Знаем, чем каждый из нас дышит. Что любит, чего терпеть не может. Блин, да мои мама с сестрой столько моих тайн не знают, сколько Барс!

Кто-то пальцами щелкает у меня перед носом.

— Торкнуло, походу, Премудрую. Говорю же, укурки.

Насупившись, скриплю зубами, чтобы не нагрубить. С нас наконец-то снимают наручники и уводят в конец коридора. Камер тут немного. Всего четыре. В одной — мешки, коробки, строительные инструменты, банки с краской. В другой — свернувшись на полу калачиком, храпит бомж, от которого такой амбре, что глаза слезятся. Еще одна пустая — туда заталкивают Барса. Ну а меня, как и обещалось, к двум размалеванным девицам.

— Пинкодик, ты там как? — негромко спрашивает Барс, когда шаги уходящих ментов стихают и хлопает дверь.

Кошусь на таращащихся на меня сокамерниц. От яркости их макияжа в глазах пестрит. Кофточки с глубоким декольте, короткие юбки, колготки-сетка, туфли, дешевая бижутерия и синхронно лопающиеся пузыри жвачки. Уж у кого премудростям любви учиться, но точно не у них.

Присаживаюсь на край скамейки и крепко берусь за прут решетки.

— Чудно, — отвечаю Барсу, звучно выдохнувшему, как только слышит мой голос. — Плетем с девочками друг другу косички, сплетничаем о мальчиках. А ты?

— Смотрю футбол, пью пиво.

— Здорово, — тяну я со вздохом.

— Да. Класс.

Лопается очередной пузырь, и девица со свистом втягивает жвачку в рот. Опять чавканье, новый пузырь, чавканье.

— За че тебя?

Гляжу на нее через плечо.

— За непотребство в общественном месте, — бросаю дерзко.

Они обе вульгарно усмехаются.

— Ты чья?

Взглядами меня, как консервную банку ножом, вскрывают.

— Моя! — авторитетно заявляет свои права Барс, и меня отпускает, потому что гиены сдаются. Больше не хотят обгладывать меня до костей.

Опять отворачиваюсь и просовываю руку промеж металлических прутьев. Отвожу в сторону, нащупываю решетку соседней камеры.

— Барс, — зову его.

Моих пальцев касается его широкая горячая ладонь. Ощупываю твердые мозоли на ней, как результат его страстной любви к мотоциклам, и просто успокаиваюсь.

— Спасибо, — шепчу тихо.

— Твоя мама меня на шашлык порубит, — говорит он, явно улыбаясь. У него голос меняется в такие моменты. Становится теплый, уютный.

— Обещаю проследить, чтобы она замариновала тебя по лучшему рецепту, — хихикаю я, перекрещивая наши пальцы.

— У меня аллергия на острое.

— Я помню. Никакого красного перца.

Он смеется. Расслабленно, без желчи, что из-за меня ночует в участке, а не в своей теплой кроватке, в обнимку с Викой-Никой.

— Пипец, мы идиоты, да? — произношу, лбом прижавшись к решетке.

— Не обобщай.

— Ты мог отговорить меня от этой затеи.

— Тебя? Отговорить? Легче застрелиться.

— Придумал бы что-нибудь! Ясно же, что приворот — это фигня!

— Как и гадание старой цыганки.

— Все, не начинай! — Дергаю руку, но Барс не отпускает. Крепче сжимает пальцы и держит. — Пусти!

— Да погоди ты! Я тут такую линию на твоей ладони увидел…

Чувствую, как он пальцем водит по моей руке. Нежно, чуточку щекотно, но приятно. Вытягиваюсь в струну и любопытствую:

— И че там?

— Я, конечно, не хиромант…

— Говори уже!

— Тут написано, что твой сосед — твоя судьба. Только с ним ты будешь на седьмом небе от счастья.

— Да иди ты! — Все-таки возвращаю себе руку, отсаживаюсь подальше от решетки и, устало прикрыв глаза, шепчу: — Спать ложись, юморист. Ночь будет длинная.

…И ночь оказывается не просто длинной, а бесконечной. Бомж в камере напротив храпит все громче, периодически хрюкает, дрыгая ногами и разнося по всему изолятору свой ни с чем несравнимый аромат. Даже мои сокамерницы краснеют, пыхтят и фукают, морща носы. Я и сама с трудом сдерживаю тошноту. Желудок спазмом скручивает. А надолго задерживать дыхание не получается.

К утру приводят еще и пьяную старуху, громко требующую гармонь.

— Не д-дадите, ик?! Я тогд-да так спою! А вы подп-певайте, ик, девчата!

Решетка с грохотом закрывается, но я успеваю схватить дежурного за руку.

— Черпалки убрала, Премудрая!

— Тут дышать нечем. И я в туалет хочу!

— Слышь, начальник, — подает сонный голос Барс, и боковым зрением замечаю, как сквозь решетку просовываются его руки и вяло виснут на перекладине. — Будь мужиком. Она же девчонка совсем. Ты глянь, с кем она сидит.

Тот обводит камеру взглядом, вздыхает и отворяет решетку.

— Крути педали! Активнее! — подбадривает меня, выводя из камеры. — Налево!

Зажав нос и рот рукой, поворачиваюсь в указанном направлении. Проходя мимо камеры Барса, успеваю бросить на него признательный взгляд и ускоряюсь. Но влетев в туалет, хочу сдать назад. Грязные стены, унитаз, пол. И даже хлорка, режущая глаза, не перебивает вонь.

— Одна нога здесь, другая — там, — приказывает мне дежурный, оставаясь за навесной дверцей. Как будто тут может одолеть желание остаться здесь навечно.

— Угу, — единственное, что могу я промычать, прежде чем избавиться от содержимого желудка.

Вытерев губы тыльной стороной ладони, выскакиваю из туалета.

От обиды нос щиплет. Почему именно надо мной это проклятье одиночества повисло? У моей сестры до невозможности невыносимый характер, но у нее и муж, и дочка. А я — настоящая находка. Золотко, а не девушка! Бриллиант! Но мне приходится бороться за свое женское счастье.

Просто не верится, что каких-то два месяца назад я припеваючи прожигала жизнь, да еще и с не самым надежным парнем, который, услышав вердикт цыганки, посмеялся надо мной, а на вопрос: «Ты женишься на мне?», — не раздумывая ответил: «Нет! Что за бред?!» Ему показалось, что еще слишком рано для такого серьезного шага. Мы пробыли вместе дней десять, и ему их не хватило, чтобы узнать меня. Слабак! Лишнего времени на чувака, который сам не знает, чего хочет, у меня не было, и я, отпустив его в свободное плавание, открыла охоту. Так в моей жизни появился Цукерман и цель завоевать его во что бы то ни стало.

— Ну как? — издевательски интересуется дежурный.

— Блеванула от восторга.

— Вот в следующий раз, когда появится навязчивое желание ковыряться в могилах и драпать от полиции, вспомни здешний «ол инклюзив». Топай!

Барс сидит на скамейке, когда я возвращаюсь.

— А можно мне к нему? Пожалуйста!

— Вас, придурков, нельзя вместе держать, — отвечает дежурный, отворяя для меня камеру с поющей старухой и ее тяжко вздыхающими слушательницами. — У разнополых животных, запертых в одной комнате, появляется страсть к продолжению рода. А вам размножаться противопоказано.

— Позвоните Цукерману!

— Мы уже позвонили твоей матери и его старшему брату.

— И?! — Во мне нарастает паника. Только не маме!

— Твоя мать сказала, так тебе и надо, негоднице. Еще и ремнем отшлепать обещала. А его брат ответил, что он единственный ребенок в семье. Все еще думаешь, вы будете нужны Цукерману?

— Я его невеста!

Старуха вмиг затихает. Да и бомж перестает храпеть. В изоляторе становится так тихо, что слышно, как гудит компьютер в дежурке.

Замок на решетке с лязгом щелкает под скользнувший по мне насмешливый взгляд пары равнодушных к арестантам глаз.

— Ну ты и отморозила, — нарушает тишину Барс.

— Ой! — Закатываю я глаза, устраивая задницу на скамейке. — Убери звук с голоса, Барс. Ты не знаешь, насколько мы с ним близки.

— Я знаю, как вы познакомились. Ты опрокинула на него поднос, подрабатывая официанткой на светском банкете. А потом неделю искала его номер. Еще неделю ты долбала его своими сообщениями и звонками. Меня посещает мысль, что он просто сдался. Ты же иначе не отвяжешься, — посмеивается он.

— Завидуй молча, что за ним девушки бегают, а тебе пыхтеть приходится, чтобы Вику-Нику в постель затащить!

— Хочешь сказать, тебе не интересны ухаживания, кино, цветы, рестораны?

Вот же гад! По больному бьет. Надо было со свиданий приходить растрепанной, в помятом платье, с размазанной по щекам помадой и хотя бы с розой. А еще лучше, чтобы из сумочки фольга из-под шапочек для малыша выпадала.

— А тебе не интересно, почему твой брат открестился от тебя? — парирую в ответ.

— Это лучше, чем сжимать булки в ожидании ремня от мамки.

— Помни, что ремня вместе отхватим. Я даже осмелюсь предположить, тебе больше достанется.

— Да-а-а, — мечтательно причмокивает он, — женщины любят мои упругие половинки.

Я цокаю языком. Барс неисправим. Ему и жениться не надо. Сам себя за двоих любить будет.

— Премудрая! — Стук дубинкой по решетке, и дежурный протягивает мне трубку стационарного телефона. — Тебя.

Сглатываю от волнения и под взглядами сокамерниц тихонько отвечаю:

— Алло.

— Василиса, — напряженно произносит Цукерман.

— Лекс! — выдыхаю как можно громче. Пусть Барс услышит. Пусть все услышат, что я не вру!

— Что это за ночные звонки из полиции? — тут же приземляет меня Цукерман. — Почему они мне докладывают о твоем задержании? Я так полагаю, с тобой твоего квартиранта взяли?

— Лекс, я…

— Слушай, Василиса, мы с тобой классно провели время. Но мы из разных миров, понимаешь? Не звони мне больше. Не создавай мне проблем. Забудь, окей?

В глазах поднимается уровень влаги, когда вслед за его грубыми словами слышатся протяжные гудки. Пик-пик-пик…

Я возвращаю трубку дежурному и, прикрыв глаза, затылком прижимаюсь к стене.

— И где визг радости? — подливает масло в огонь Барс. — Спрыгнул жених?

— Он мне предложение сделал, — произношу голосом на грани срыва.

— Пойти на хрен? — угадывает мой друг, разворошив во мне улей пчел.

— А что ты там про действенный способ околдовать добра молодца говорил? Предложение еще в силе?

— Пинкодик, — котярой урчит Барс, — все мои грязненькие предложения не имеют срока давности.

— Тогда помоги мне заставить его пожалеть о своих словах!

— Черт… Твой настрой повышает градус моей неадекватности. — Он шуршаще потирает ладони. — Чую, мы с тобой вволю повеселимся.

Только в десять утра кое-кто из наших общих родственников соизволил вытащить нас с Пинкодиком из обезьянника. Мой кузен и по совместительству ее зять — Демьян, или Борзый по прилипшей к нему еще в детстве кликухе.

— Тут распишись, — тыкает меня дежурный в лист бумаги.

— Нет ничего печальнее на свете, чем фотка вот в такой анкете, — наговариваю, ставя закорючку, и получаю пакет со своими вещами.

Вытрясаю на стойку нательный крестик, браслеты, наручные часы, смартфон, перстни с печаткой и серьгу — маленькое колечко, которое меня тоже заставили снять при оформлении.

— Ты как новогодняя елка, — зудит Борзый, исподлобья наблюдая за тем, как я надеваю все это на себя. — А с тобой-то что? — Он переводит взгляд на чумазую свояченицу, крепко обнимающую грязный рюкзак с колдовским добром.

— Да просто эта елка в тени росла, — скалю клыки. — Облезлая вышла.

— Тебе бы тоже подшерсток вычистить не мешало, — ощетинивается она. — Бар-р-рсик.

— Так! — дает нам установку брат. — Еще раз залетите — выручать не буду. Не маленькие. Моя годовалая дочь больше вас двоих соображает! Чернокнижники доморощенные. — Он сминает листы с заговорами на любовь и швыряет в мусорную корзину. — Чтобы я больше не видел этой лабудени! Все взяли? Поехали, — кивает нам на выход.

— Куда? — холодеет Пинкодик, выдавая свою трусость перед встречей со старшей сестрой. Не хочет по шее получить.

— Домой вас отвезу! Или вы на автобусе? Мелочи на проезд отсыпать?

— Ее же в таком виде не пустят в общественный транспорт. — Сверху вниз пальцем показываю на Пинкодика. Без каблуков совсем крошка. Затылком мне в грудь упирается.

— На себя посмотри! — бурчит, вперед меня потопав за Борзым. — Или думаешь вскружить голову кондукторше кроссами за восемьсот баксов?

— Вы только посмотрите, какая она важная стала, — передразниваю ее, идя следом. — В ценах брендового шмотья разбирается. Цукерман поднатаскал?

— Кто бы вас обоих по гражданскому кодексу поднатаскал, — бормочет Борзый и выводит нас из здания.

Звякнув ключами, указывает нам на автостоянку, где припаркована его безумно дорогая, но со всех сторон поцарапанная тачка.

— Кто б проверил твои водительские права. — Открываю заднюю дверь для Пинкодика и суюсь вперед, но натыкаюсь на детское кресло.

— В зад, — кивает мне брат, усаживаясь за руль. Так лаконично и далеко только он послать может.

Сгребя бутылочки, соски, игрушки и прочие младенческие девайсы в кучку между мной и Пинкодиком, сажусь и выдыхаю. Хребтина ноет каждым позвонком. Всю ночь их на твердой скамейке пересчитывал. Глаза слипаются. И жрать охота.

— Почему мне не позвонили? — наконец меняет тон Борзый, выезжая на дорогу.

— Они у нас мобилы сразу забрали. Сами звонили. Ульяне Филипповне и, походу, Мирону. Только этот эгоист мог сказать, что он единственный ребенок в семье.

— Я бы тоже так ответил, если бы они меня из-за вас, недоумков, посреди ночи разбудили.

— Вишь, Пинкодик, повезло мне с кузенами.

— Да ты и сам не подарок, — отвечает она.

— Короче, — объясняет Борзый, — мне на дачу надо заехать, кое-что забрать. Не против покататься, чтобы мне круги не мотать?

— Тогда там нас и оставишь. А то я в непривычном старухиному глазу стиле скамеечный КПП у подъезда не пройду. Да и родственница твоя, — поглядываю на Пинкодика, — совсем не похожа на моих пассий. Не узнают главную блудницу двора — в дом не пустят. Вденешь? — протягиваю ей серьгу на развернутой ладони.

— В глаз? С удовольствием, — растягивает она губы.

— Только нежно, — улыбаюсь, сказав это с придыханием.

— Поверь, тебе понравится, — отвечает она в тон, скидывает рюкзак с колен и берется за дело.

Так как сидит она справа от меня, а ухо у меня проколото левое, приходится не только податься вперед над кучей детского барахла, но и повернуть голову. В таком положении в нос заползает теплый запах сосредоточившейся на сережке Пинкодика. Удивительно, но от нее совсем не несет грязью или изолятором. По-прежнему пахнет какой-то свежестью, былой невинностью. И это учитывая ее отвратительный характер.

— Вы че там?! — приводит меня в чувство Борзый. — Отодвинулся от нее!

Защелкнув застежку, Пинкодик встречается со мной взглядом, быстро тупит его вниз и отсаживается. Но в этом мимолетном близком зрительном контакте сказано гораздо больше, чем мы осмелились бы сказать друг другу вслух. В нем все: потерянная дружба, обида, боль, щепотка ненависти и кое-что инородное. Чего я больше ни к кому не испытывал.

Весь дальнейший путь мы молча слушаем нравоучения брата, возомнившего, что семилетняя разница в возрасте дает ему право воспитывать меня, как несмышленыша.

— Уяснил? — подытоживает Пинкодик на подъезде к воротам.

— Позвольте вам напомнить, что мы не моего тюбика привораживали.

Ловлю на себе взгляд темных глаз в зеркале заднего вида. На лице Борзого жирным шрифтом написано: «Ну ты и дебил!»

Выползаем из душной машины на свежий воздух, и я распрямляю крылья, потянувшись. Помыться бы, пожрать и спать к чертям собачьим.

— Хавчик-то тут есть? — спрашиваю, входя во двор. — Или только помидорки в тепличке?

Борзый, занявшись трансформированием прогулочной детской коляски, кивает на дом:

— Стефа позавчера вроде холодос затарила. — Он отцепляет дачные ключи от основной связки и подает мне. — Не посей только. Это последний дубликат. Остальные три где-то у тебя валяются.

— На тумбочке в прихожей пылятся, — докладывает нам обоим Пинкодик, уже поднимаясь по ступенькам на крыльцо-террасу нашей общей с Борзым двухэтажной дачи.

Он не перестает выпрашивать у меня продать ему свою половину, но как-то жмотно отказываться от просторного участка с огромным доминой, сауной и бассейном. Девчонки от восторга визжат, когда их сюда привожу. Особенно все это пригодилось, как только у меня квартирантка появилась. Таскать в двушку цыпочек и кувыркаться с ними через стенку от Пинкодика как-то по-свински, что ли.

— Барс, ну ты идешь?!

— Куда ж я от тебя денусь!

— Блин, а тут открыто. — Она толкает незапертую дверь, и я оборачиваюсь на брата.

Тот пожимает плечом, продолжая складывать коляску:

— Может, Стефа забыла закрыть. Калитка заперта была. Так что все норм.

— Я все-таки проверю.

Шагаю в дом, вбегаю вверх по ступенькам и, отодвинув с порога Пинкодика, вхожу внутрь. Чисто. Порядок. Все на месте. Кроме…

Таращусь на пустоту на стене под головой дикого кабана — туда, где обычно висит мое охотничье ружье. Незаряженное, ясдело. Но мое по закону!

Распахиваю окно и ору Борзому:

— Где моя пушка?!

— У меня! Так надежнее! Вам же, балбесам, такое вообще доверять нельзя! Шмальнете еще друг в друга. Или в человека какого-нибудь.

Скриплю зубами под голос входящей в дом Пинкодика:

— Да ладно. Зачем тебе ружье?

— Цукермана твоего в ЗАГС вести.

Хлопнув калиткой, Борзый заканчивает возню в тачке и уезжает. Вместе с моей пушкой. Я начинаю подозревать, что и моя гитара, которую я уже два года ищу, так же к нему под шумок ушла.

— То есть это твой секретный способ стопроцентного приворота? — Разводит она руками.

— Нет, есть еще один, — ощериваюсь, перебравшись в зону кухни и выдвинув ящик. Достаю веревку, скотч, воронку, консервный нож, штопор…

— Ты че делаешь? — офигевает Пинкодик.

— Собираю орудия пыток. Или ты уже передумала замуж за Цукермана?

Пинкодик устремляет в меня настороженный взгляд, гласящий, что ей недолго вернуть меня в изолятор или набрать номерок дурки.

— Да пошутил я! — Выуживаю из глубины ящика «Glo» и початую пачку стиков. Баловаться этим бросил с полгода назад, но после сегодняшней ночи раздирает желание затянуться и оторваться.

— Они тебя убьют! — Пинкодик выхватывает пачку, швыряет ее в раковину и, не дав мне опомниться, открывает воду.

— Ты че творишь, полоумная?!

Живо достаю из-под струи свои раковые палочки, но поздно. Их теперь если только ложкой есть. Кисло выдохнув, стреляю в Пинкодика убийственным взглядом. Бесит! До чертиков!

— Теперь я понимаю, почему твоя сестра не пригласила тебя жить к себе, а мать обрадовалась, когда ты съехала.

— Всегда пожалуйста!

Развернувшись на пятках, она с высоко поднятой головой шагает прочь. Грязная, уставшая, злая, брошенная, но гордая.

— Не запнись!

Так и стою, слушая шум воды. Потерев переносицу, перекрываю ее и суюсь в холодильник. Жратва есть. Можно дня три тут протянуть. А вот бухла нет от слова совсем. Вообще нечем оттянуться.

Хотя…

Сдернув с себя майку, отшвыриваю ее в сторону, снимаю наручные часы и, расстегивая брючный ремень, иду по следам Пинкодика. По пути оставляю кроссы, джинсы, носки. У самого входа в просторную душевую, прилегающую к сауне, бросаю трусы.

Пока моя подружка ищет для себя полотенце и свежее бельишко в комнате на втором этаже, я уже встаю под тугие струи теплой воды и со стоном выдыхаю. Чувствую себя звенящей струной, которую медленно отпускает. Ощущение, что энергия плавно распределяется по всему телу, как жидкость у астронавтов в невесомости. Сначала голова кажется тяжелой, а спустя минуту от кайфа перед глазами плывет.

— Барс, ты вообще опупел?! — доносится из-за двери.

Посмеиваясь, переключаю внимание на угловую трехъярусную полку, забитую бутыльками с шампунем, кондиционером и масками для волос, гелем для душа, жидкими мылами, пеной для ванн (зачем только она здесь?), детским средством для купания, шампунем, от которого не щиплет глазки, скрабом для тела, скрабом для лица, лосьоном, маслами, кремами…

Почесав в затылке, отвечаю:

— Пс-с-с… Пинкодик? Ты еще здесь?

— Разумеется! — цокает она своим острым язычком. — Жду, когда ты свою задницу прополощешь!

— Помоги мне выбрать, чем ее прополоскать, чтобы не облезла.

Дверь смело распахивается, и я, тонко завизжав, прикрываю грудь и пах руками, как блондинка в дешевом кино. Пинкодик подпрыгивает от неожиданности и, стиснув зубы, хлещет меня полотенцем по плечу.

— Идиот!

Заржав, делаю шаг в сторону и ладонью опираюсь о холодную стенку.

— Стеснительный нашелся, — ворчит моя соседка, глазами пробежав по полкам. — Вон тот зеленый флакон — мужской гель для душа. А шампунь… Можешь взять тот, что наверху. Он от перхоти с ментолом. Или в черном маленьком флаконе. Мумие. Полезно.

— У меня нет перхоти.

— Будет! — отвечает она так, будто в этих нескольких звуках зашифровано древнее проклятие.

Не девчонка, а дурман. Почище сигарет и пива. Предел ее мозгоклюйства не имеет границ, как тот же спирт меру в градусах.

Схватив ее за локоть, затаскиваю в кабину — прямо под бьющий сверху поток.

На секунду она теряется. Я слишком близко. Ворую ее рваное от волнения дыхание. Упиваюсь встрепенувшейся в больших зеленых глазищах паникой. Разомкнув губки, прикрывается от меня полотенцем, словно боевым щитом, и тягуче опускает взгляд на мою грудь.

— Я не одна из твоих вешалок, Барс, — произносит едва слышно.

— Ты его на полном серьезе любишь? — спрашиваю требовательно, наблюдая, как вода смывает с ее милого личика грязь. Обнажает светящиеся свежестью розовые щечки, аккуратный носик, мелкую темную родинку над пухлыми губками.

Она не спешит с ответом. И в глаза мне не смотрит.

— Помнишь наше с ним первое свидание? Это не он меня пригласил, а я его. — Опять поднимает лицо и с вызовом глядит на меня. — Как думаешь, нравится ли он мне?

— Допустим, нравится. Даже после того, как кинул тебя сегодня с твоими проблемами. — Наступаю на нее, заставив спиной прижаться к стене. Руками отрезаю пути бокового отступления. — Влюбишь ты его в себя. А дальше что? Будешь поддерживать ваши отношения на плаву за счет «он мне нравится»?

— Это лучше, чем сидеть на пороховой бочке с парнем, который сам не знает, чего хочет от жизни.

От желания придушить ее за такие слова зубы скрипят. Поборов его чуть ли не через силу, склоняюсь ниже и вдалбливаю этой дурехе:

— Пинкодик, ну ты же совсем молодая. Тебе всего двадцать. Куда ты спешишь?

— Когда моя мама была в моем возрасте, ей цыганка нагадала не выходить замуж за того, кого она выбрала. Не торопиться. Подождать судьбу свою. Мама не послушала. В итоге мы со Стефой росли без отца. Потому что родители все равно развелись. Я не хочу наступать на те же грабли. У меня отведен срок. Через полтора месяца мне исполнится двадцать один. Если я не выйду замуж…

Прикладываю палец к ее губам, чтобы больше не слышать этот бред. Хочется сжать ее в маленький комочек, положить в карман и ждать, пока он созреет для взвешенных решений.

— А что, если где-то рядом есть другой парень? И ты нравишься ему? Черт, вдруг он без ума от тебя? Просто не признается.

— Тогда он трус.

— Может, ему кто-то извне запрещает любить.

— Барс, кончай! Нет этого парня…

Убираю с ее щеки прилипшую прядь ярко-розовых волос, уже буквально лбом касаясь ее головы, ощущая жар ее тела, презирая Цукермана и…

— А я вот морковку проредила! — Приземляет меня посторонний голос. Поворачиваем с Пинкодиком головы к открытой двери. У порога стоит моя бабуля с пучком морковки в руке. Теперь ясно, почему дом был не заперт. Она снова явилась в теплице поковыряться. — По-корейски хочу сделать. Будете?

— Ба! Я голый!

— Я вижу, — невозмутимо отвечает она. — Подрос-то как. И стручок вымахал.

Пинкодик пофыркивает куда-то мне в плечо, отвернувшись от бабули, а та продолжает:

— Девочку-то раздень. Что ж ты ее одетую купаешь? — И закрывает дверь, бурча напоследок: — Как дети малые, ей-богу… Еще и трусишки у порога бросил… Беда с этой молодежью…

Только когда стихает ее ворчание, я замечаю, что прижимаю Пинкодика к себе. Мою маленькую, как пинкод от карты, девочку. Взбалмошную, дикую и донельзя наивную. И сейчас она не отталкивает меня. Бери и целуй!

— Вась, — шепчу ее имя, как когда-то, губами прильнув к ее мокрым волосам, — он тебя не заслуживает.

— Оставь эту ботву при себе, Арс, — отвечает она, тоже назвав меня, как в старые добрые.

Только почему-то в груди колет. Не получается у нас сократить с каждым днем увеличивающееся между нами расстояние. Ведь оно размером с пропасть. А тот хлипкий мостик, что однажды нам удалось построить, не выдержал даже легкого ветерка.

— Я заставлю его страдать и фанатеть от меня. Не с тобой, значит — без тебя.

Без меня — значит без контроля. Не вернулся бы я на день раньше, и ты уже размазывала бы по щекам горькие слезы, а Борзый заряжал бы мое ружье с целью прострелить им мой же зад. Ведь я взялся нести за тебя ответственность. Если хоть один ублюдок тебя пальцем тронет, шкуру спустят сначала с меня, а уже потом с него.

— Учти, Арсюшенька, — говорила мне Ульяна Филипповна, дорогая мама Пинкодика, — Васька у меня неваляшка. Если какой гад похотливо глянет — смело зубы выбивай. Скажешь, я разрешила.

И что на выхлопе? Тому гаду, который не только похотливо глянул, но и совратил эту неваляшку, я и зубы целыми оставил, и репутацию, и свободу. А его не мешало бы подвесить за одно место.

Пинкодик отстраняется от меня, поднимает лицо и прямолинейно спрашивает:

— Так ты поможешь мне?

— Помогу, — отвечаю непроницаемо.

Конечно же, ягодка моя, я тебе помогу. Только не Цукермана в тебя влюбить, а тебя — в меня!

Улыбнувшись собственной идее, киваю и тянусь к полке.

— Какой, говоришь, шампунь полезен?

— Тебе уже ничто не поможет, — подшучивает она, отжимая полотенце и вешая его на мое плечо.

— Да? Ты тоже считаешь, что я безобразно хорош без всей этой мишуры типа экстракта эвкалипта, активного угля и можжевельника?

— Ты настолько хорош, что в мире нет девушки, достойной тебя, — мурлыкает она, подтянувшись на носках и губами коснувшись моей щетинистой щеки.

Буквально застав меня врасплох, пользуется этим моментом, а уже через секунду выдавливает на мои волосы полфлакона какой-то арбузно-дынной радости. Засмеявшись, выскакивает из душевой, пока я интенсивно смываю с себя нескончаемую пену.

— Пинкодик! — реву, превращаясь в воздушное облако.

— Не кипятись, Бар-р-рсик, от этого шампуня не щиплет глазки, а еще он гипоаллергенный и сделает твои волосы мягкими и шелковистыми.

— Знаешь, я все же склонен к заряду бодрости и охлаждающему эффекту от моющих средств.

— Ну заряд бодрости ты точно получил. А охлаждающий эффект я тебе сейчас обеспечу.

Кое-как промываю глаза, и в этот момент напор воды слабеет. Переключаю смеситель, поворачиваю его. Задираю голову и получаю обещанную дозу охлаждающего эффекта. На меня обрушивается ледяной поток, вытолкнувший меня из кабинки. Прямо в пене.

— Крышка тебе, Пинкодик!

По мокрым следам вижу, что удрапала она вверх по лестнице, и пулей лечу за ней.

— Нет-нет-нет! — визжит, хохоча, когда я вламываюсь в комнату.

Выбегает на балкон, но не успевает закрыть дверь. Выскакиваю вслед за ней и хищной кошкой напираю. Забившись в угол, невинно моргает, как будто вообще не при делах.

— Весело тебе, да? — Руками упираюсь в перила, заблокировав эту мышку в углу. — Так давай отрываться на полную катушку. — Подхватываю ее сорок пять килограммов на руки и перекидываю через перила.

С протяжным воплем Пинкодик шлепается в бассейн, недолго барахтается в нем и, выплыв на поверхность, кричит мне:

— Ты псих, Барс!

— О да! — киваю, не споря, и залезаю на перила.

— Эй! Нет! Не смей это делать!

— Я же псих, Пинкодик! Лови меня!

Сорвавшись вниз, плюхаюсь посреди бассейна, волной накрыв свою подружку с головой. Ловлю ее у дна и вытаскиваю на поверхность, где, барахтаясь ногами, даю нам перевести дух.

— Ты… ты… ненормальный, Барс, — тяжело дыша, говорит Пинкодик, обеими руками вцепившись в мои плечи.

— Вот это называется заряд бодрости, а не щадящая пенка для купания, — смеюсь я, и в этот момент между нами всплывает резиновая уточка.

Переглянувшись, поднимаем головы и, морщась от солнца, всматриваемся в балкон. Мало ли кто или что решит вслед за нами спрыгнуть. Если полетит шкаф или, не ровен час, моя бабуля, то нам лучше грести к берегу.

— Ребятишки, — опускает наши лица та самая бабуля, держа в руках надувного фламинго, — только не говорите, что мою вишневку нашли. А то меня пугает ваш… заряд бодрости.