Приворожить дракона: Истинная против!

Все было бы иначе, если бы я дотерпела до конца недели, как и планировала. Во всяком случае, именно так я подумала, когда все это случилось.

И стоило послать гонца с вестью о своем досрочном возвращении. Конечно, стоило.

Но меня просто окончательно достала эта бесконечная череда приемов, нарядов, фальшивых улыбок и разговоров ни о чем с людьми, которых я в гробу видала. Да и тетушка Маргрет оправилась от хвори куда быстрее, чем ожидалось, снова занялась интригами и начала подыскивать мне подходящего кузена в качестве любовника – для укрепления семьи, разумеется. Мол, драконий генерал – фигура публичная, вечно в разъездах, а женщине моих лет и положения негоже сидеть в четырех стенах одной. В общем, я дала деру, едва рассвело, даже не позавтракав.

Путь от поместья тетушки до нашего родового гнезда занял меньше суток на взмыленном драконьем почтовом, а не положенные три дня в карете. Я предвкушала, как удивлю Генриха. Как он, оторвавшись от карт и донесений, обернется, и его строгие, словно вырубленные из гранита черты, смягчатся той самой улыбкой, что знаю только я. Как пахнет в нашем особняке – не воском и пылью, как в имении тетушки, а книгами, кофе и любимым бренди мужа. Как я сниму эти дурацкие дорожные ботинки и распущу волосы. Как мы ужинаем при свечах, а потом...

Я мчалась домой как на крыльях, и даже вечерний дождь, принявшийся хлестать по крыше кареты за пару лиг до поместья, не испортил настроения. Он лишь добавил уюта предстоящей встрече. Генрих наверняка в кабинете, за бумагами. Я тихонько подкрадусь, обниму сзади, почувствую, как напрягутся его плечи, а потом расслабятся...

Особняк встретил меня не огнями в окнах, а каким-то странным приглушенным полусумраком. Я отдала промокший плащ и шляпу замершему у дверей старику Фэррису – нашему дворецкому. Его обычно каменное лицо выдавало легкую панику, которую он тут же попытался скрыть поклоном.

– Миледи! Мы не ожидали... Генерал не упоминал, что вы вернетесь сегодня.

– Сюрприз, Фэррис, – легко ответила я, скидывая промокшие перчатки. – Где хозяин?

– В кабинете, миледи. Но он просил не беспокоить.

– О, я его не побеспокою, – улыбнулась я, уже поднимаясь по широкой лестнице, устланной темно-бордовым ковром. Сердце предательски забилось чаще от предвкушения встречи с мужем и ночи, которую мы проведем вместе.

На верхней площадке меня почти сбила с ног юная горничная Эльза. Она выскочила из потайной двери с пустым серебряным подносом в руках. Увидев меня, она аж подпрыгнула, поднос задребезжал, а на ее щеках выступили яркие пятна. Глаза сделались круглыми, как блюдца.

– Ми-миледи Джоанна!

– Все в порядке, Эльза, – сказала я, но внутренне насторожилась. Поведение прислуги было не просто растерянным, а виноватым. Казалось, Эльза разбила фамильный фарфор и теперь всеми силами делала вид, что это не она.

– Мы не ждали... То есть, генерал не говорил... – залепетала девушка, отчаянно озираясь, будто ища, куда бы спрятать и себя, и поднос, и весь этот нелепый разговор.

– Я уже в курсе, что мой приезд стал сюрпризом, – сухо отрезала я, и в голосе моем впервые за весь день прозвучали нотки не предвкушения, а тревоги. Ледяная змейка проползла по спине. – Несите чай в кабинет. Двойную порцию имбирного печенья, генерал его обожает.

И я двинулась дальше по коридору, к массивной дубовой двери в дальнем конце. Мои легкие дорожные туфли не издавали ни звука на толстом ковре. Именно поэтому я услышала это прежде, чем увидела что-либо.

Заливистый  женский смех. Серебристый и чужой, которого просто не могло тут быть.

Он вырвался из-под двери кабинета Генриха, звонкий и беззаботный, словно колокольчик. Таким смехом смеются над остроумной шуткой в будуаре, а не в рабочем кабинете драконьего генерала. В этом смехе не было ни капли того уважительного, слегка сдержанного тона, каким говорили с Генрихом придворные дамы. Это был смех интимный, знакомый.

Я замерла в двух шагах от двери, будто наткнувшись на невидимую стену. В ушах зашумело. Возможно, это гостья? Какая-нибудь курьерша из штаба с донесением, обладающая невероятно легкомысленным для своей профессии смехом? Но Генрих не стал бы принимать в такой час официальное лицо, да еще и с таким настроением.

Тихо, как тень, я придвинулась к самой двери и приложила ладонь к теплому отполированному временем дереву. Из-за него доносились приглушенные голоса. Низкий, бархатный голос Генриха – тот самый, что нашептывал мне по ночам стихи. Он что-то говорил, но слов разобрать не удавалось. И снова тот смех в ответ. Потом шорох, похожий на звук разворачиваемой бумаги или на шуршание шелковой юбки.

Господи.

Что там такое?

Может, там не Генрих?

 Разум отчаянно цеплялся за логичные объяснения. Но сердце уже билось в панике, судорожно сжимаясь в ледяной комок. Я вспомнила испуганные глаза Эльзы и панику Фэрриса. Они не просто не ждали меня – они боялись, что я вернусь. Потому что знали, что у генерала гостья.

Я отступила от двери, машинально поправила непослушную прядь волос. В глазах стояла предательская влага, которую я с яростью прогнала прочь. 

Нет. Леди Джоанна Лефевр, урожденная де Л'Эрб, не будет подслушивать у дверей, а потом рыдать в подушку. Если уж устраивать сцену, то со стилем и достоинством.

Я глубоко вдохнула, выпрямила плечи – двадцать поколений аристократов в моей крови требовали соблюдения приличий даже в момент, когда мир рушится. Рука сама потянулась к массивной бронзовой ручке.

И время остановилось.

Генрих развалился в своем любимом кожаном кресле у камина, в котором, несмотря на лето, плясали язычки пламени – видимо, для романтики. На нем был домашний бархатный халат, подарок ко второй нашей годовщине. Мой подарок.

И на коленях моего мужа, прижавшись к его груди, как плющ к старому дубу, сидела девица самого распутного вида. Ее волосы растекались золотым водопадом по плечам, платье было такого пошлого розового цвета, который я отсекла бы на этапе обсуждения с модисткой. Незнакомка что-то шептала Генриху, близко-близко к губам, и он слушал, полузакрыв глаза, с той смягченной расслабленной улыбкой, что бывала на его лице только после долгой ночи любви.

Со мной.

Они не сразу заметили меня. Пару секунд я простояла на пороге, впитывая каждую деталь этого мерзкого зрелища: маленькую изящную туфельку, брошенную на ковер, руки Генриха, лежащие у женщины на талии, общую атмосферу такой уютной, такой домашней измены.

Потом скрипнула половица под моей ногой.

Генрих резко открыл глаза. Его взгляд встретился с моим, и в нем не было ни шока, ни паники, ни даже стыда. Было лишь мгновенное непроизвольное раздражение, как у человека, которого оторвали от важного и очень приятного занятия.

Мой муж смотрел на меня, как на досадную помеху.

Девица, следуя его взгляду, обернулась. Увидев меня, она не испугалась и не спрыгнула с колен  Генриха, а лишь прижалась к нему чуть сильнее. Ее синие глаза расширились, но в них читалось не смущение, а вызов.
Нет, скорее любопытство. Как будто она смотрела на интересный, немного неприятный экспонат в музее.

– Джоанна, – произнес Генрих спокойно, словно ничего не случилось.

От того, как он назвал мое имя, во мне что-то щелкнуло – так взводится курок у отлично смазанного пистолета.

– Добрый вечер, – я сделала шаг в комнату, закрыла за собой дверь. Держаться. Только держаться, не показывать, как мне сейчас больно. – Вижу, ты очень занят и не ожидал, что я приеду так рано.

– Генрих, милый, может, нам стоит… – начала девица фальшиво-сочувствующим шепотом, положив ладонь ему на грудь.

– Молчи, Анжелина, – приказал Генрих, по-прежнему разглядывая меня. В его глазах было то самое выражение, с которым он вел тяжелые переговоры с упрямыми союзниками – взгляд человека, который собирается сообщить неприятную, но непреложную истину. – Джоанна, нам нужно поговорить. Спокойно и по-взрослому.

– Нам? – я рассмеялась. – О, прости, я думала, нам – это ты и я. А, видимо, нам – это теперь ты, я и… Анжелина, кажется? Новая сотрудница генерального штаба, не иначе?

– Хватит ехидничать, – в голосе Генриха зазвенели металлические нотки, так он говорил с подчиненными. – Да, Анжелина моя спутница. И да, я намерен сделать ее своей женой.

Воздух из комнаты ушел. 

Все. 

Я стояла, окаменев, и не в силах оторвать взгляда от Генриха. 

Женой. Женой! Он сказал это вслух, глядя мне в глаза, с этой дрянью на коленях!

– Ты шутишь, – выдавила я. – Просто скажи, что это дурацкая шутка. После всего, что я дала тебе…

– Ты дала мне десять лет, Джоанна, – перебил Генрих. Теперь в его голосе прозвучала неподдельная усталость, даже досада. Видно я мешала ему, очень мешала. – Десять лет правильных приемов, безупречного поведения, холодных расчетов и смертной скуки. 

Дышать глубже, сказала я себе. Ни в коем случае не упасть в обморок, хотя тело становится ватным и чужим.

– В тебе нет огня, – продолжал Генрих. – Нет жизни. Анжелина… – он посмотрел на нее, и его взгляд смягчился той самой нежностью, что сводила меня с ума и которую я считала своей святыней, – А вот Анжелина живая. С ней я чувствую себя молодым мужчиной. Сильным и молодым.

Каждое его слово было похоже на удар тонким отточенным стилетом. В момент удара боли нет – она приходит позже, когда понимаешь, что тебя уже убили.

– Так я надоела тебе? – спросила я  и тотчас же возненавидела себя за этот растерянный шепот.

– Перестала быть нужной, – поправил Генрих, безжалостно точно, как всегда. – Мы истинная пара, Джоанна. Я этого и не отрицаю. Мы отлично смотрелись на официальных раутах, но страсть между нами умерла, и очень давно. А я не хочу без страсти, и тебя я тоже больше не хочу.

Анжелина скромно потупила взгляд, но уголки ее губ дрогнули в едва уловимой улыбке торжества. Она выиграла и готовилась наслаждаться победой.

Внутри у меня все кричало. Хотелось рвать на себе волосы, бить посуду, броситься на Анжелину и выцарапать эти синие самодовольные глаза. 

Но я была леди. И меня учили совсем другом.

Я выпрямилась. Сделала несколько вдохов и выдохов.

– Понятно, – сказала я. – Тогда я не буду вас задерживать. Я соберу вещи и…

– Куда ты собралась? – удивился Генрих, будто я сказала нечто абсурдное. – Я же не выгоняю тебя, Джоанна. Ты думаешь, я такой монстр?

Я уставилась на него, не понимая.

– Ты останешься здесь, – продолжил он, его тон стал снисходительно-опекающим – так говорят с немощной старушкой или неразумным ребенком. – Ты часть этого дома и часть моей жизни. Просто все изменится. Анжелина станет новой хозяйкой. Она будет вести дела, принимать гостей, распоряжаться домом. А ты можешь остаться в качестве компаньонки. Приживалки, если хочешь. У тебя будут свои комнаты, разумеется. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Я позабочусь о тебе. Мы слишком много прошли вместе, чтобы я просто вышвырнул тебя на улицу.

Он сделал паузу, давая мне впитать этот неслыханный акт милосердия. Потом добавил, с легкой, почти жалостливой улыбкой:

– И, конечно, я не забуду о твоих нуждах. Я буду навещать тебя. Допустим, раз в три месяца. Для поддержания видимости и… ну, ты понимаешь. Чтобы ты не чувствовала себя совсем уж брошенной.

В комнате воцарилась тишина. Даже потрескивание поленьев в камине звучало оглушительно громко. Я смотрела на этого человека. На этого красивого, знакомого до каждой морщинки, до каждой родинки незнакомца. 

Генрих… Как это все с нами случилось? Как это вообще возможно?

В глазах Анжелины была легкая, плохо скрываемая брезгливость. Как будто ей предложили оставить в доме старую больную собаку, от которой пахнет лекарствами и смертью.

И в этот момент что-то во мне не просто разбилось окончательно. Вся боль, унижение и шок схлопнулись в крошечную, невероятно плотную и холодную точку где-то в центре моего существа. Точку абсолютной и беспощадной ярости.

Я медленно кивнула.

– Понятно, – повторила я, и в моем голосе впервые за весь разговор появились живые интонации. – Все понятно. Благодарю за ясность, Генрих. И за твою неслыханную щедрость. Остаться приживалкой в своем доме. Под твоей защитой. Это действительно остроумно.

Генрих коротко усмехнулся.

– Поскольку ты так любезно все распланировал, – продолжала я, – позволь и мне внести свою лепту. И боюсь, она тебе не понравится.