Призванная для тирана. Акушерка в другом мире

Больничная лампа мигает устало, словно сама вот-вот уйдёт в декретный отпуск. Пошёл третий час ночи. Я принимаю уже пятые за смену роды, и организм держится исключительно на кофе и адреналине. Рядом тяжело дышит роженица, молоденькая, испуганная - Настя. Я мягко беру её за руку, направляю:

- Давай ещё разок, Настюша. Всё получится, я здесь.

Она слушается, сжимает мои пальцы до хруста костей и тужится так, будто спасает мир. Её крик смешивается с первым хриплым плачем младенца.

Жизнь победила вновь!

Я улыбаюсь, сажусь в кресло и откидываюсь в нём, но вдруг стены палаты содрогаются, и лампы вспыхивают белым ослепительным светом. Разряд словно прошибает меня насквозь, разрывая сознание.

Последняя мысль:

«Неужели так и выглядит инфаркт в тридцать лет?»

Я прихожу в себя медленно, будто после общего наркоза. Воздух давит на грудь - тесно, слишком тесно. Почему я не чувствую привычного медицинского халата?

Сознание колеблется, как маятник: мне жарко, душно, и кажется, что тело не моё - я не ощущаю его так, как привыкла. Пальцы нащупывают шелковистую ткань - явно не дешёвый больничный текстиль.

- Что за...

Я распахиваю глаза и резко поднимаюсь. Ошибка: комнату тут же штормит. Высокий потолок, узкие окна и бархатный полог кровати. Кровать огромная, чужая, холодно-роскошная.

Судорожно хватаюсь за живот - рефлекс врача. Лиф платья туго затянут, но под кожей прощупываются чужие старые шрамы, и от осознания этого комната уплывает ещё дальше.

Это не мой живот. Не моё тело.

Ноги подкашиваются. Останавливаюсь перед зеркалом, чувствуя, как сердце проваливается вниз.

На меня смотрит высокая, бледная красавица с огненно-рыжими волосами и изумрудными глазами, в которых панику замещает немой ужас.

- Ты кто такая? - шепчу я отражению, а в дверь уже решительно стучат.

Я не успеваю сообразить, что делать дальше, - двери с тяжестью распахиваются. В комнату властно входит мужчина - высокий, хищно-холодный, с резкими скулами и острым взглядом. Плащ, расшитый серебряной нитью, шуршит по мраморному полу.

Он останавливается, прожигая меня глазами насквозь.

- Клоринда, - произносит он низко, без всякой теплоты. Я не знаю этого имени, но что-то внутри дрожит и сжимается.

- Какая Клоринда? - хриплю я, прижимаясь спиной к холодному зеркалу. - Что здесь происходит?

Его взгляд на мгновение темнеет, будто он ожидал услышать нечто иное.

- Ты ведёшь себя странно, - говорит он, подходя ближе. Голос звучит угрожающе спокойно. - Это последствия ритуала?

- Я понятия не имею ни о каком ритуале, - отчеканиваю чётко, хоть сердце уже готово выпрыгнуть из груди.

Он резко подходит, вглядываясь в мои глаза. Холодные пальцы стискивают моё запястье:

- Я Высший маг Майрон, твой супруг. А ты - моя жена, Клоринда. Привыкай к этой мысли быстрее, если не хочешь неприятностей.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не успеваю: он отпускает руку и холодно бросает напоследок:

- Приведи себя в порядок. Совет ждёт тебя.

Дверь захлопывается за ним, а я остаюсь одна, задыхаясь от беспомощной злости и чувства загнанного зверя. Но я не Клоринда, чтобы покорно ждать своей участи. Во мне просыпается врач, привыкший действовать, анализировать. Первым делом – самообследование.

Я быстро, но тщательно ощупываю живот этого чужого тела, так же методично, как осматривала бы пациентку на приёме. Пальцы натыкаются на загрубевшую кожу, и сердце тревожно ёкает. Шрамы. Не один, а несколько.

Тяжёлые, крупные, застарелые рубцы, расположенные симметрично внизу живота, именно там, где у женщины находятся маточные трубы. Я провожу по ним снова и снова, и холодное предчувствие перерастает в леденящую уверенность. Такие шрамы… Я видела похожие на Земле. Это следы серьёзных, скорее всего, полостных операций. Возможно, не одной.

Мой врачебный мозг мгновенно начинает анализировать: Что могло привести к таким операциям именно в этой области? Внематочные беременности, закончившиеся разрывом труб? Тяжелые воспалительные процессы, приведшие к их удалению, чтобы спасти жизнь? Судя по характеру рубцов – грубых, втянутых – вмешательства были обширными и, вероятно, экстренными. Если повреждены или, что более вероятно, удалены обе маточные трубы, как подсказывает мне мой опыт и расположение этих безжалостных следов, то путь для яйцеклетки в матку закрыт. Окончательно.

Пальцы замирают на последнем рубце. Мысль об этом обрушивается на меня со всей своей неотвратимостью, как приговор. Майрон. Высший маг. Мой «супруг». В этом мире, так похожем на средневековье, он наверняка ждет наследника, продолжения рода.

А эта женщина, Клоринда, чье прекрасное тело я теперь занимаю… она бесплодна.

И это не просто предположение или догадка. Это почти стопроцентный медицинский диагноз, который я, Анна, акушер-гинеколог с многолетним стажем, ставлю этому чужому, искалеченному под тонким шелком платья телу.

Не успеваю я до конца осмыслить весь ужас этого открытия, как в дверь тихо стучат. Я вздрагиваю. Снова он? Майрон?

- Госпожа Клоринда? - раздается за дверью робкий женский голос. Я сглатываю, пытаясь придать своему голосу твердость.

- Войдите.

Дверь приоткрывается, и в комнату проскальзывает молоденькая служанка. Хрупкая, почти ребенок, с большими испуганными глазами.

- Прошу прощения, госпожа, - шепчет она, низко склоняя голову. - Меня прислали проводить вас. Совет уже собрался и ждет вас.

Совет. Значит, отсрочки не будет.

- Хорошо, - киваю я, стараясь скрыть внутреннюю дрожь. - Веди.

Коридор кажется бесконечным. Полированная плитка пола отражает мерцающий свет свечей, вделанных в настенные канделябры. Шёпот слуг, которых мы изредка встречаем, рассыпается, как песок, на фоне тяжелого стука шагов стражников, идущих впереди и позади нас.

Я двигаюсь вперёд, стараясь держать спину прямо, хотя с каждым шагом чужое шелковое платье кажется всё тяжелее, а тугой лиф мешает дышать. Служанка, идущая чуть впереди меня, то и дело испуганно оглядывается на стражу.

Мы проходим мимо высоких стрельчатых окон, затянутых искусными витражами. Они изображают сцены из жизни магов: вот могучий чародей усмиряет бурю, вот другой возводит неприступную башню одним движением руки. Но мое внимание приковывает одна особенно большая и яркая картина, занимающая почти всю стену в боковом алькове.

Молодая женщина, тонкая и хрупкая, почти прозрачная, лежит на высоком ложе в окружении нескольких суровых мужчин-магов в ритуальных одеждах. Ее глаза закрыты, лицо безмятежно, но в этой безмятежности есть что-то неживое. От ее тела, точнее, от живота, ввысь поднимается сияющий поток чистого белого света - несомненно, символ наследника, нового мага. Сама же женщина на витраже выглядит… опустошенной. Словно прекрасная оболочка, драгоценный сосуд, который использовали и отбросили за ненадобностью.

- Лира, - тихо обращаюсь я к служанке, когда стражники на мгновение замешкались у поворота. Мы как раз поравнялись с витражом. - Что изображено здесь? Эта женщина… она будто отдала всю себя этому свету.

Служанка бросает быстрый, испуганный взгляд на витраж, потом на меня.

- Это… это сцена Священного Дара, госпожа, - шепчет она, понизив голос и опасливо косясь на стражников. - Так изображают рождение особо сильного наследника от супруги Высшего мага. Свет - это его магическая сила, его душа, что приходит в мир.

- А женщина? - настойчиво спрашиваю я. - Какова ее роль, кроме как быть… сосудом?

Лира сглатывает, ее пальцы нервно теребят край передника.

- Госпожа, у нас… у нас не принято задавать такие вопросы, - лепечет она, но потом, видя мой пристальный взгляд, продолжает еще тише, почти на грани слышимости: - Женщина дает жизнь. Это ее высший долг перед родом, перед магией. Особенно жена Высшего мага. Говорят… - она запинается, - говорят, иногда, когда род слабеет или долго нет достойного наследника, маги прибегают к особому ритуалу. Они призывают душу из другого мира… с Земли, как вы…

При этих словах меня пронзает холод. Значит, я не ошиблась в своих догадках.

- Говорят, ваши души, души землянок, сильнее, чище, - продолжает Лира, не поднимая глаз. - И тела, в которые вы вселяетесь, становятся… благословенными. Более плодовитыми. Способными выносить и рождать очень сильных магов, даже если до этого у женщины были… трудности.

Она замолкает, и я вижу, как она снова прижимает руку к животу, будто пытаясь защититься. Жест отчаяния и беспомощности, который я уже видела. Меня буквально холодит от этого объяснения.

Так вот оно что! Они не просто призвали чужую душу. Они рассчитывали на «усиленную» плодовитость!

- Именно этого они теперь ждут и от вас, госпожа, - еле слышно заканчивает Лира. - От тела Клоринды… с вашей душой. Родить наследника. Сильного наследника.

Я отворачиваюсь от витража, но его образ - холодная, прекрасная женщина-сосуд - стоит у меня перед глазами. Теперь я понимаю всё. Их ожидания. Их разочарование, когда Майрон понял, что я - не покорная Клоринда. И мой диагноз о бесплодии этого тела… он прозвучит для них как крушение всех надежд, как провал всего их великого ритуала.

Здесь женщина не просто вторая роль - она вещь, инструмент, инкубатор для будущих магов. Они ждут от меня того же: отдать своё тело, своё нутро, свою душу ради рождения нового мага. Вспоминаю, как часто в роддоме сталкивалась с грубостью, болью, с чужими приказами: «Терпи, ты женщина, ты должна». Но там, дома, я могла защитить хотя бы часть из них! Здесь же я абсолютно одна. Или почти одна…

Я смотрю на Лиру, на ее испуганное, но полное скрытого сочувствия лицо.

- Лира, - тихо спрашиваю я, не выдержав, - а что, если я… если я не смогу дать им того, чего они так ждут? Если я их разочарую в этом главном ожидании? Что тогда?

Она испуганно поднимает взгляд, замирает, словно загнанная мышь.

- Совет ждёт покорности, госпожа, - шепчет она. - И исполнения долга.

Она не договаривает, только ещё сильнее сжимает пальцы на животе. Меня словно пронзает ледяным клинком. Не просто покорности. Они ждут от меня невозможного.

Я резко выдыхаю, собирая всю оставшуюся силу воли. Гнев и отчаяние борются во мне, но побеждает холодная ярость врача, столкнувшегося с вопиющей несправедливостью и глупостью.

- Тогда мне стоит их разочаровать, - негромко, но твердо произношу я. - Очень сильно разочаровать.

Лира удивлённо смотрит на меня, и в глубине ее испуганных глаз на мгновение вспыхивает крошечный огонек - не то удивления, не то восхищения, не то слабой надежды. Она едва заметно улыбается уголком губ и шепчет ещё тише:

- Я молюсь Ясноликой за вас, госпожа. Может, вы не просто так здесь. Может, вы сможете…

- Что именно? - спрашиваю я, хотя сердце уже начинает стучать по-другому, отзываясь на ее слова.

- Что-то изменить, - быстро заканчивает она, и тут же снова опускает глаза, услышав приближающиеся шаги стражи.

Изменить… Неужели именно для этого я здесь? Почему именно я? Слишком много совпадений: акушерка, знающая, что такое боль, утрата и женское достоинство, оказалась в теле бесплодной супруги Высшего мага, от которой ждут наследника любой ценой…

Сердце стучит сильнее. Я чувствую, как под корсетом прерывается дыхание, будто это новое тело отзывается на зов, предчувствуя свою истинную, а не навязанную извне, роль. Двери зала Совета уже распахиваются прямо перед нами, и я делаю шаг вперёд, словно ступаю в бездну. Но теперь в этой бездне для меня забрезжил крошечный, почти нереальный лучик света.

Зал Совета похож на мрачную готическую капеллу. Свечи пляшут по стенам, их отблески превращают лица магистров в строгие, нечеловеческие маски. Я останавливаюсь посреди зала, чувствуя себя пациенткой, ждущей жёсткого диагноза.

Майрон выходит на возвышение, садится рядом с магистрами. Его взгляд ледяной и равнодушный, словно я для него больше не человек, а неудачный эксперимент.

- Клоринда, - звучит властный голос старейшего мага. Он смотрит на меня, словно готовится вскрыть мой разум. - Призыв свершился, но что-то явно пошло не так. Ты говоришь странно, ведёшь себя странно. Ты ли перед нами?

Я спокойно встречаю его взгляд.

- Нет. Я - Анна. Землянка, которую вы призвали в тело Клоринды. Это ведь вы сделали, правда? Это и есть ваш ритуал?!

По залу пробегает шёпот, словно я призналась в тяжком преступлении. Маг качает головой.

- Ты должна была слиться с телом, забыть прежнюю жизнь и стать сосудом наследника. Почему ты сопротивляешься?

Я стискиваю пальцы, подавляя ярость. Мой голос звучит резко и холодно:

- Потому, что я не сосуд. Я человек! И, кроме того, наследника от этого тела вы не получите никогда.

Гул становится громче. Майрон напрягается на троне, впервые проявляя эмоции - его пальцы побелели, сжимая подлокотник. Старший маг недовольно морщится.

- Поясни.

- Это тело дважды перенесло внематочную беременность. - Говорю я громко, не дрогнув. - Фаллопиевых труб нет, Клоринда больше не может зачать ребёнка. Никогда.

Старейшины молчат, словно я бросила на стол отрубленную голову. Майрон медленно поднимается с трона, глаза сверкают яростью и разочарованием. Он сжимает кулаки, будто подавляет желание стереть меня с лица земли. Затем произносит ровно, холодно:

- Значит, твоя душа бесполезна. Ты бесполезна.

Старейший маг кивает:

- В таком случае Совет не видит смысла держать её здесь. Сошлите её в Рейнхолт. Пусть не мешает нам исправлять ситуацию.

Приговор звучит коротко и жестоко. Майрон молчит, не глядя в мою сторону, словно я больше не существую.

Но я не опускаю голову. В моей груди, в чужом теле, рождается не только гнев, но и уверенность: теперь я знаю, зачем здесь оказалась. Не чтобы быть их игрушкой. А чтобы сломать этот мир - и собрать заново!

Меня выводят из зала под взглядом Майрона, который снова сел на трон, замкнувшись в своей холодной ярости.

Но перед самой дверью я оглядываюсь и встречаю его взгляд - и в нём, помимо злобы, я вижу что-то ещё.

Страх.

Они правильно делают, что боятся.

Меня ведут обратно в покои, но теперь они кажутся чужими - холодными, отталкивающими, словно отторгают меня за то, что я не смогла выполнить предназначение. Закрыв дверь, я прислоняюсь к ней спиной и прикрываю глаза, пытаясь унять дрожь.

- Госпожа? - тихо звучит голос.

Я открываю глаза и вижу Лиру. Тоненькая, чуть сутулая девушка в простом льняном платье стоит у стены, словно боится сделать лишний шаг.

- Ты пришла помочь мне собраться? - спрашиваю я устало.

- Да. И ещё… - Она мнётся, тревожно глядя на дверь. - Возьмите меня с собой. Пожалуйста.

Я внимательно смотрю на неё, вспоминая, как она прижимала руки к животу в коридоре. В её глазах читается страх, слишком понятный в этом жестоком мире.

- Почему ты хочешь уехать? - осторожно уточняю я.

- Совет… Магистры… - Она замолкает, нервно оглядываясь по сторонам. - Они уже говорили обо мне. Моя мать была плодовита, родила четверых. Боюсь, что и меня заставят стать «сосудом для наследника». Мне страшно, госпожа.

Она едва не плачет. Я шагаю к ней, и мягко беру её за руку, чувствуя, как дрожат её пальцы.

- Хорошо, Лира. Но ты должна помочь мне.

- Всё, что скажете, - тут же отвечает она, с надеждой в глазах.

- Есть ли здесь лечебное крыло или что-то похожее? Мне нужны инструменты. Металлические, тонкие ножи, стеклянные трубки-шприцы, иглы, нити для швов. Понимаешь, о чём я говорю?

Лира быстро кивает:

- Да, госпожа, у нас есть мастерская лекарей рядом с лабораторией магов. Я знаю, где это. Я видела там странные вещи, похожие на то, что вы описали.

- Хорошо. Пожалуйста, принеси всё, что сможешь достать. Но будь осторожна.

- Я мигом, госпожа! - шепчет она, торопливо выбегая из комнаты.

Я успеваю сделать несколько шагов к сундуку с вещами, как дверь распахивается вновь. Я замираю, встречаясь взглядом с вошедшим Майроном. Он не стучал - просто вошёл, как хозяин.

Его глаза холодны, губы плотно сжаты. Он закрывает дверь и медленно подходит ближе. От каждого его шага по коже бегут ледяные мурашки.

- Значит, ты решила своровать мою служанку? - голос звучит низко и опасно. - Мало того, что ты сорвала ритуал, так теперь ещё и людей похищаешь?

Я смотрю на него, прямо и с вызовом. В глазах вспыхивает злость, которую я уже не могу сдерживать:

- Я не краду людей! А хочу спасти хотя бы одну женщину от участи стать бессловесным предметом мебели. Я в этом мире всего ничего пробыла, но даже мне уже понятно, что вы здесь творите. И какой ты гнусный тип!

Он делает ещё шаг ближе, его лицо сейчас совсем рядом, взгляд пронзает насквозь. Говорит тихо и резко:

- Я пытался спасти род. Спасти мир от угасания. Ты должна была помочь мне в этом.

- Спасти мир? - Я почти смеюсь, горько и резко. - Вы бы лучше начали с женщин, которых вы используете как скот. Это не спасение, а рабство!

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах, помимо гнева, мелькает растерянность, как будто он не понимает, почему я не согнулась под его волей.

- Ты здесь, потому что я призвал тебя. Это мой мир и мои правила, Клоринда.

Я выпрямляюсь, гордо поднимая подбородок:

- Меня зовут Анна. Запомни это.

Он молчит несколько секунд, затем отворачивается, тяжело выдыхая. И, не поворачиваясь ко мне, бросает холодно:

- Скоро отправишься в Рейнхолт. Там у тебя будет достаточно времени, чтобы понять, как глупо было мне противиться.

Майрон не уходит. Он резко останавливается у самой двери, будто передумал в последний миг. Стоит, молча разглядывая меня поверх плеча - напряжённо, опасно, словно обдумывает, наказать ли меня сейчас, или позже.

Я не отвожу глаз, хотя сердце стучит так громко, что наверняка он слышит. Пытаюсь унять дрожь в пальцах, стиснув ладони.

Он медленно поворачивается ко мне и шагает обратно, сокращая расстояние. Пламя свечей подчёркивает острые линии его лица, блестит в светлых пшеничных волосах, подчёркивая силу плеч и стати. И я впервые замечаю, насколько он красив. Не той выхолощенной, искусственной красотой современных земных мужчин, а первобытной, опасной привлекательностью воина, привыкшего завоёвывать и брать силой.

Жаль. Очень жаль, что эта красота скрывает жестокость.

Он подходит совсем близко - слишком близко, нарушая моё личное пространство. Взгляд тяжёлый, испытывающий, властный.

- Ты смотришь на меня странно, - голос звучит низко, почти шёпотом, от него у меня холодеет внутри. - Что ты видишь, женщина с Земли? Чудовище?

- Я вижу человека, который мог бы быть другим, - тихо отвечаю я, стараясь держать голос ровным. - Но выбрал жестокость.

Майрон чуть улыбается, жестоко и насмешливо, и вдруг поднимает руку, легко, почти невесомо сжимая моё горло. Не давит, но я чувствую холод его пальцев и отчётливо понимаю, что в любую секунду он может сжать сильнее.

- Жестокость? - он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу там беспощадную тьму. - Ты ещё не знаешь, что такое жестокость, Клоринда... или Анна, как ты себя называешь.

Я глотаю воздух, не пытаясь вырваться. Его пальцы на моей шее - явный знак, кто здесь хозяин.

- Зачем ты довёл её до этого? - шиплю, срывая голос, когда его пальцы всё ещё ощущаются на моей шее. - Уже после первой внематочной было понятно: следующая беременность - смертельный риск. Неужели Клоринда для тебя ничего не значила, раз ты гнал её к той же пропасти? Ты же видел её раны и шрамы!

Майрон даже не моргает.

- Она сама желала такой судьбы, - бросает коротко, ровно. - Она жила, чтобы подарить мне ребёнка.

Я будто падаю в ледяную воду. Пшеничные пряди падают ему на лоб, а в голосе - равнодушие хирурга к сломанному скальпелю.

У меня перехватывает дыхание.

Холодный ужас стягивает сердце: в этом мире желание женщины - лишь отражение мужской воли, и Клоринда поплатилась за чужую мечту.

За его мечту.

- Я привёл тебя сюда, потому что ты должна была принести жизнь, - продолжает он негромко, не отводя глаз, словно наслаждаясь моей беспомощностью. - Но если ты не можешь родить, твоё тело всё равно можно использовать.

Моё дыхание сбивается, сердце бьётся так сильно, что становится больно. Майрон слегка сжимает пальцы, демонстрируя свою власть, и шепчет, наклоняясь к моему уху:

- Я мог быть другим, Анна. Но ты будешь помнить меня именно таким - жестоким, бессердечным тираном. Будешь помнить, пока твоё сознание не растворится в небытии.

Он резко отпускает моё горло, и я бессильно прислоняюсь к стене, с трудом удерживаясь на ногах.

- Готовься к отъезду, - холодно произносит он, отворачиваясь. - И помни: я не прощаю ошибок.

Он уходит, на этот раз окончательно. Дверь за ним закрывается тяжело, словно крышка гроба. Я сползаю по стене на пол, дрожа всем телом. Но внутри меня, под ледяным ужасом, горит ярость.

Ты прав, Майрон. Я действительно запомню тебя именно таким.

Дверь грохочет - Майрон, наконец, уходит. В комнате остается гулкая тишина и жгучий след его пальцев у меня на горле. Я делаю глубокий вдох, пытаясь разложить страх по полочкам, когда за мной тонко скрипит боковая створка шкафчика‑тайника.

- Го‑спожа?

Лира высовывается из узкой дверцы, ведущей, оказывается, в служебный коридор. Лицо ее бледнее воска, глаза огромные. Видимо, она убежала туда в тот миг, когда я попросила принести инструменты, и сквозь стену слышала каждое слово.

Она бросается ко мне, сжимает ладони у груди так крепко, что костяшки белеют.

- Он… он говорил ужасные вещи! Они и со мной так смогут, если я останусь, госпожа! - шепчет она дрожащими губами. - Заберите меня! Прошу, не оставляйте тут, среди чудовищ!

В ее голосе нет ни тени упрёка за то, что я сама чудом удержалась от истерики; только панический, детский страх. Я ловлю ее ладони - тёплые, липкие от пота - и прижимаю к себе, ощущая колотящееся сердце.

- Слушай, - произношу чуть хрипловато (горло саднит). - Я обещаю, что не оставлю тебя. Мы уедем вместе. Клянусь. Но сейчас нужно действовать быстро. Ты знаешь короткую дорогу к мастерской лекарей?

Лира кивает, пряди тёмно‑русых волос выбиваются из чепца и прилипают к щеке.

- Там… там нет стражи в ночную смену. Только ученики дежурят.

- Тогда идём, - говорю я, - пока они не одумались, и не прислали за мной цепной караул.

Мы вдвоём бросаемся к боковому проходу. Лира ведёт - лёгкая, словно тень, ступает босыми пятками по гулкой плитке; я следом - юбки шуршат, корсет стянут, на шее ноют синяки, но страх сменяется огнём решимости.

На полпути она останавливается, вскидывает взгляд:

- Если нас поймают, что будет?

- Будем импровизировать, - отзываюсь и сжимаю её пальцы.

Она выдыхает смешком‑вздохом, будто от боли вырвалась искра надежды, и вновь идёт вперёд. Перед нами - полутёмный свод коридора и резной проём, откуда уже тянет запахом спирта, сухих трав и холодного железа.

Инструменты найдём. А потом найдём и путь на волю, - обещаю себе, чувствуя, как Лира крепче стискивает мою руку, доверяя, будто за одну короткую ночь мы стали сестрами по страху и бунту.

Мы скользим по коридору, дыша почти беззвучно. Лира прижимает к груди корзину для «прачечной смены» - идеальное прикрытие. За дверью мастерской пахнет спиртовым настоем и сталью. Я приоткрываю створку - дежурный ученик, худой парнишка в сером халате, спит, уронив голову на стол и обнимая пустую глиняную кружку.

Мы проникаем внутрь. Лира прислушивается к коридору, а я иду вдоль стеллажей. На мраморном подносе блестят скальпели разного профиля - узкое лезвие для кесарева, пилообразный для костной резекции. Рядом лежат акушерские щипцы, длинные, изогнутые. Беру их; вес приятный, будто пожимают руку старому другу.

В деревянном ящике нахожу распорки Симса и двойной зеркальный спекулум, чуть грубоватый, но пригодится. Под слоем марлевых салфеток - троакар с канюлей, блестящий, будто только выкован. Лира подсовывает корзину: я укладываю инструменты между наволочками.

Дальше на полке шёлковые нити, изогнутые иглы‑полукруги, несколько игл Дешана с ушком в центре. Сверху пучок пинцетов‑москитов и пара зажимов Кохер. Я сгибаю тупые зонд‑куретки и ламинарные расширители, чтобы умещались в корзине.

На нижней полке обнаруживаю резиновую грушу‑спринцовку, трёхмиллилитровые стеклянные шприцы, а ещё - удивительно тонкий стетоскоп‑монокулятор с медной воронкой.

Металл звякает, и Лира вздрагивает. Я подаю знак молчать, вытаскиваю футляр, набитый ампулами эфирного эликсира - местный аналог хлороформа. Главное - не разбить.

Мы пятимся к выходу. Парень на посту вскидывает голову, бормочет: «Кого там…?» Лира накрывает корзину грязной простынёй и тихо отвечает:

- Смена белья, мастер.

Он кивает, снова клюёт носом. Мы выскальзываем в коридор. Сердце колотится: под слоем холста звенит арсенал, достаточный, чтобы дать женщинам в Рейнхолте шанс на жизнь.

- Получилось, - шепчет Лира, сжимая корзину так крепко, что костяшки белеют.

Я невольно улыбаюсь:

- Это только начало.

Как только мы возвращаемся в покои, Лира скрывается за дверью бокового выхода, и я судорожно закрываю глаза и с облегчением выдыхаю. Руки ещё дрожат от напряжения, корзина с инструментами спрятана в дальнем углу за сундуками. Сердце колотится - адреналин понемногу отпускает, и я пытаюсь понять, что делать дальше.

Но вдруг дверь тихо отворяется снова.

Я оборачиваюсь - и цепенею на месте. В покоях стоит Майрон, молча и неотвратимо приближаясь ко мне. Лицо его в полумраке кажется высеченным из светлого камня, взгляд - глубокий, тяжёлый, гипнотический, словно пробирается прямо под кожу. Пшеничные волосы чуть растрёпаны, падают на лоб и подчёркивают суровую мужественность. От него исходит ощутимая, первобытная сила, против которой невозможно устоять.

- Что… что ты хочешь? - шепчу я, ощущая, как сердце снова бешено колотится.

Он молчит и просто подходит ближе. Его широкие, крепкие ладони мягко, но властно ложатся на мои плечи. Я чувствую, как по коже прокатывается дрожь - смесь страха и странного, непонятного волнения. Его глаза горят странным огнём, в них нет ненависти - только решимость и тёмное, подавленное желание.

Понимая, что сейчас произойдёт, я резко пытаюсь вырваться, но поздно. Одним точным движением Майрон хватает меня за руки, разворачивает и с силой валит лицом на мягкие покрывала кровати. Я задыхаюсь от гнева и беспомощности одновременно.

- Прекрати! - задыхаюсь я, пытаясь сопротивляться, но его тело уже нависает надо мной, прижимая к кровати. Я отчётливо ощущаю его запах - терпкий, мужской, с лёгкими нотками хвои и дыма. Он тяжёл, горяч, и это вдруг странно кружит голову.

Одним уверенным движением, похожим на взмах когтя дикого зверя, он разрывает тонкий лиф моего платья. Холодный воздух касается кожи, и я невольно вздрагиваю, чувствуя себя незащищённой и беспомощной.

Его ладонь мягко скользит по моей спине, плечам, коже - ласково, почти нежно, вопреки всей его жёсткости и ярости. И от этого контраста у меня внутри всё переворачивается, внизу живота предательски и остро щекочет. Я стараюсь подавить это чувство, но тело уже не слушается, поражая меня собственными ощущениями.

В голове вспыхивает полный хаос, эмоции смешиваются, не давая возможности ясно мыслить.

- Майрон… - шепчу я в бессилии и ужасе перед самой собой, понимая, что больше не могу сопротивляться…

Майрон не говорит ни слова - всё его тело говорит за него. Он нависает надо мной, и я чувствую, как его дыхание горячо касается моей обнажённой спины. Его сильные руки уверенно скользят по бёдрам, задирая юбку выше, открывая меня так, что становится нестерпимо стыдно и одновременно безумно сладко.

- Не надо… - шепчу я хрипло, скорее самой себе, чем ему. Сердце гулко бьётся в груди, внутри всё трепещет от смеси страха и странного восторга, которого я не испытывала прежде ни с одним мужчиной на Земле.

- Тише, - его низкий голос почти ласкает, звучит властно, успокаивающе. Я ощущаю, как его пальцы пробегают по чувствительной коже внутренней стороны бедра, заставляя меня задохнуться от непрошенного удовольствия.

Я пытаюсь вырваться, слабо дёргаюсь, но он легко удерживает мои руки одной ладонью, прижимая к кровати. Вторая медленно исследует изгибы моего тела - мягко, требовательно, уверенно. Я чувствую себя совершенно беспомощной под его натиском, но тело само отвечает ему, выгибается, предательски стремится навстречу его прикосновениям.

- Ты ненавидишь меня, - шепчет он, и в его голосе странная нежность, почти горечь. - Но посмотри, как легко твоё тело принимает меня.

Я краснею от стыда, но не могу не признать, что он прав. Мужчины на Земле были иными - мягкими, осторожными, словно боялись меня ранить. Майрон же владеет мной уверенно, без сомнений, одновременно жестокий и бесконечно нежный. И от этого сочетания меня накрывает волной ощущений, которых я не знала раньше.

Он наклоняется, прижимаясь грудью к моей спине, его губы касаются кожи шеи - обжигающие, властные, властно-нежные. Меня бросает в жар, разум помутился окончательно, а внутри предательски сжимается низ живота.

- Расслабься, Анна, - шепчет он моё настоящее имя, и я вздрагиваю от этой неожиданной близости, - хотя бы сейчас не сопротивляйся.

Его слова, наполненные не приказом, а просьбой, окончательно разоружают меня. Я перестаю бороться, позволяя его сильным рукам окончательно завладеть мной, открываясь навстречу его власти - власти, которой я впервые в жизни так жажду подчиниться.

Его прикосновения становятся почти невесомыми - словно он старается сгладить ту жестокость, с которой только что ворвался в мой мир. Каждое движение рук, дыхание, даже едва слышный шелест его волос - всё это складывается в тончайшую паутину, что мягко, но уверенно опутывает меня.

Внутри меня хаос, смешение огня и льда. Я хочу ненавидеть его, оттолкнуть, сбежать прочь, но вместо этого ловлю себя на желании замереть, подчиниться ему. Я отчётливо ощущаю, как под этой суровой маской тирана скрывается мужчина - мужчина, полыхающий силой, способный зажечь огонь даже в ледяной статуе.

Его голос звучит низко и проникновенно, и от этого звука мои внутренние барьеры плавятся:

- Я вижу тебя насквозь, Анна. Твои страхи, твою гордость, твою ненависть ко мне… но также и то, как твоё тело откликается на меня. Ты не сможешь это скрыть.

Стыд жарко пылает на моих щеках. Я отворачиваюсь, сжимая кулаки, но бесполезно - его нежность настойчива и проникает сквозь любые мои попытки спрятаться. И я осознаю, как совершенно беспомощна перед ним сейчас.

- Зачем ты так со мной? - спрашиваю едва слышно, голос дрожит, отражая внутреннюю неуверенность.

Он ненадолго замолкает, словно раздумывает над ответом. Его дыхание касается моей кожи, его близость кажется невыносимо яркой, наполненной невысказанными словами.

- Потому что иначе мы не сумеем договориться, - тихо произносит он, и это звучит как исповедь, как признание слабости, которой он не позволял себе раньше.

И от этого откровения моё сердце пропускает удар.

Я начинаю осознавать, что всё это - не просто власть, не просто подчинение. Это его способ добраться до меня, минуя защитные стены, которые я старательно возвела. Он вторгается глубже, не позволяя укрыться за бронёй равнодушия и злости.

Внизу живота снова возникает лёгкая дрожь - сладкая и мучительная одновременно. Никогда прежде я не ощущала такого смешения эмоций: страха и восхищения, злости и притяжения, беспомощности и странного, отчаянного доверия.

- Не делай этого, - говорю я снова, уже понимая, что голос звучит неубедительно даже для меня самой.

Он же снова приближается к моему уху, и его слова снова погружаются в глубину сознания, опутывая мысли, словно тонкая паутинка:

- Ты уже чувствуешь, что поздно сопротивляться. Мы оба знаем, что это неизбежно, Анна.

Я закрываю глаза и позволяю себе - впервые - просто довериться. Не потому, что верю ему. А потому что в глубине души сама жажду испытать этот бурный водоворот чувств, которые он обещает мне.

И я не могу отрицать, что он прав: это неизбежно.

Холодный утренний воздух касается кожи, и я резко вскакиваю с постели, словно от внезапного испуга или дурного сна. Сердце гулко стучит в ребрах. Оглядываюсь - в просторных покоях пусто. Майрона нет. Только смятые простыни рядом со мной и едва уловимый, терпкий аромат его кожи, оставшийся на подушке, служат безмолвным свидетельством того, что он был здесь.

Горячая волна стыда обжигает щеки, когда непрошеные воспоминания о прошлой ночи проносятся в голове. Его руки, его голос, то, как мое собственное тело… нет. Я не хочу об этом думать. Прижимаю ладони к пылающему лицу, пытаясь прогнать эти мысли, этот жар, это унизительное и одновременно пьянящее чувство.

Резкий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

- Госпожа Клоринда? - голос Лиры, моей верной подельницы, звучит немного приглушенно и взволнованно.

Я знаю, она пришла помочь мне собрать вещи.

Подхожу к высокому стрельчатому окну. Внизу, на замковом дворе, уже кипит деятельность. Несколько конюхов суетятся вокруг запряженного крытого экипажа. Экипажа для меня.

К собственному удивлению, вместо отчаяния или страха я чувствую… облегчение. Да, именно так. Уехать отсюда, из этого дворца, полного интриг, подальше от Высшего мага Майрона. Пусть это будет северное поместье в глуши, но там я, возможно, смогу снова дышать. Смогу быть собой, Анной, а не только Клориндой, игрушкой в руках сильных мира сего.

Я быстро открываю дверь Лире. Она смотрит на меня с тревогой и сочувствием.

- Все готово, госпожа? - тихо спрашивает она.

Я киваю и, убедившись, что мы одни, понижаю голос до шепота:

- Лира, помнишь наши ночные… приобретения? Медицинские инструменты из мастерской лекарей?

Глаза Лиры блестят пониманием и решимостью. Она преданно кивает.

- Тебе нужно будет сделать кое-что очень важное для меня, - продолжаю я, глядя ей прямо в глаза. - Пронеси их тайком в экипаж. Спрячь как можно надежнее, под сиденьями или среди моих тюков с одеждой. Так, чтобы никто не нашел. Я уверена, они мне там очень пригодятся.

Лира снова кивает, на ее лице появляется едва заметная, но твердая улыбка. Я знаю, что могу на нее положиться. Эти инструменты - мой единственный шанс не сойти с ума в изгнании, мой единственный способ делать то, что я умею лучше всего - помогать людям. И я не упущу эту возможность.

Спуск по главной лестнице дворца ощущается как шествие на эшафот, только вместо последнего слова мне предстоит дорога в неизвестность. Каждый шаг гулко отдается в напряженной тишине, которую нарушает лишь шелест моей дорожной юбки и тихое, преданное сопение Лиры, следующей за мной с небольшим узелком самого необходимого. Мои основные вещи, включая те самые, тайно упакованные Лирой инструменты, уже должны быть в экипаже. Мысли о них - единственный островок уверенности в этом океане смятения.

Двор встречает меня промозглой утренней серостью и тяжелым, давящим молчанием. Стражники у ворот стоят навытяжку, их лица непроницаемы, но я чувствую на себе их любопытные, а может, и сочувствующие взгляды. Слуги, что попадаются нам по пути, испуганно жмутся к стенам, провожая меня глазами, полными страха и шепотков. Я стараюсь держать голову высоко, плечи расправлены, хотя внутри все сжимается от холодной тревоги и отголосков прошлой ночи, которые все еще будоражат кровь и вызывают предательский румянец на щеках при одном лишь воспоминании.

И вот он. Майрон.

Он стоит у самого экипажа, чуть в стороне, высокий, светловолосый, в простом, но идеально сидящем домашнем камзоле, небрежно закинув руки за спину. Его появление не удивляет меня - скорее, я бы удивилась, если бы он не пришел. Похоже, это в его стиле - контролировать все до последнего момента, убедиться, что его… решение приведено в исполнение. Он смотрит на меня, и этот взгляд, прямой и изучающий, заставляет сердце пропустить удар, а затем забиться чаще, отчаянно и гулко, словно пойманная птица.

Он замечает Лиру, скромно стоящую чуть позади меня, ее лицо бледное, но решительное. Легкое, почти незаметное движение его брови - единственная реакция. Ни слова удивления, ни вопроса. Словно ее присутствие здесь, готовой разделить со мной изгнание, - само собой разумеющийся факт.

Или, может, это тоже часть той «договоренности», о которой он говорил прошлой ночью? Этой мысли достаточно, чтобы внутри снова поднялась волна смешанного раздражения и какой-то странной, непрошеной признательности.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от него, заставляя себя встретить его взгляд. Воздух между нами словно потрескивает от невысказанного напряжения. Я жду. Жду упрека, приказа, может быть, даже издевки. Но он молчит, только глаза его внимательно, слишком внимательно изучают мое лицо, скользят по фигуре, и я чувствую, как под этим взглядом снова горит кожа.

- Надеюсь, путешествие не покажется вам слишком утомительным, госпожа Клоринда, - наконец произносит он.

Его голос, низкий и бархатный, хотя я вижу, как напряжены желваки на его скулах. В его тоне нет и тени официальной вежливости, только тонкая, едва уловимая насмешка.

- Благодарю за заботу, господин Майрон, - отвечаю я, стараясь вложить в голос как можно больше холодной гордости. - Уверена, любые неудобства покажутся мне сущим пустяком после… гостеприимства этих стен.

Уголок его рта чуть приподнимается в усмешке, но глаза остаются серьезными, даже какими-то… темными.

- Гостеприимство иногда требует определенных жертв. Рад, что вы это понимаете.

- О, я многое поняла за последние сутки, - парирую я, чувствуя, как внутри закипает злость, смешанная с отголосками той ночной слабости, которую я так отчаянно хочу забыть. - Например, что некоторые "жертвы" приносятся исключительно ради чужого удобства и весьма сомнительных целей.

Его взгляд становится острее, в нем проскальзывает что-то похожее на вызов.

- Цели могут казаться сомнительными лишь тому, кто не видит всей картины, Клоринда.

- Возможно, - цежу я сквозь зубы. - Но я предпочитаю картины, написанные более честными красками. И уж точно не те, где главную роль отводят мне без моего согласия.

Любой, кто наблюдал бы за нами сейчас со стороны, - будь то простой стражник или даже сам король, или кто тут у них, если бы он решил удостоить меня своим вниманием, - не смог бы не заметить этого странного, почти осязаемого тока, что вибрирует между нами. Это не просто прощание ссыльной госпожи с ее мужем. Это что-то гораздо большее, глубже, запутаннее. Его пристальный, немигающий взгляд, в котором смешались власть, нежность, горечь и какое-то скрытое обещание; мои вспыхивающие от каждого его слова щеки, мой гордо задранный подбородок, за которым прячется буря эмоций, - все это кричит о том, что между нами что-то было.

- Согласие - вещь необязательная, - жёстко произносит он, делая едва заметный шаг ко мне. Я инстинктивно напрягаюсь, готовая отступить, но остаюсь на месте. - Иногда оно приходит позже, когда утихают эмоции и включается разум.

- Мой разум никогда не отключался, господин Майрон, - отрезаю я, и в моем голосе звенят стальные нотки. - И он подсказывает мне, что лучшим решением сейчас будет как можно скорее покинуть это место и забыть все, что с ним связано. Включая некоторых его обитателей.

Я намеренно обдаю его ледяным презрением, хотя сердце колотится так, что, кажется, его стук слышен на всем дворе.

Он смотрит на меня долго, несколько мгновений, которые кажутся вечностью. В глубине его темных глаз мелькает что-то похожее на боль, но тут же гаснет, сменяясь привычной жесткостью.

- Боюсь, это вам не удастся, Клора, - его голос снова становится тихим, почти шепотом, но каждое слово врезается в память. - Ни забыть, ни быть забытой.

Это уже слишком. Эта его уверенность, эта его власть надо мной, которую он так демонстративно подчеркивает… Я чувствую, что еще немного, и моя выдержка даст трещину, и он увидит все, что творится у меня в душе - и стыд, и злость, и непрошенное, предательское притяжение.

- Время покажет, господин Майрон, - бросаю я ему в лицо, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более язвительно и окончательно.

Резко разворачиваюсь, не давая ему возможности ответить, и почти бегом направляюсь к открытой дверце экипажа. Лира торопливо семенит за мной.

Я не оглядываюсь, хотя чувствую его взгляд на спине - тяжелый, обжигающий, провожающий. С максимально возможным достоинством, гордо вскинув голову, я забираюсь в темное нутро кареты. Лира устраивается напротив. Дверца захлопывается с глухим стуком.

Экипаж трогается, мерно покачиваясь на брусчатке. И только тогда, когда за окном мелькают уже не дворцовые стены, а городские дома, я позволяю себе выдохнуть и прислониться к жесткой спинке сиденья, закрывая глаза. Но его образ, его слова, его взгляд - все это остается со мной, преследуя и не давая покоя.

«Ни забыть, ни быть забытой». Увидим, Майрон. Еще увидим.

Дорога заканчивается так же внезапно, как и началась – тряский экипаж замирает перед чем-то, что когда-то, должно быть, было воротами поместья. Теперь же это скорее два покосившихся столба, утопающих в буйных зарослях крапивы и репейника.

Северная глушь встречает нас неласково: низкое, свинцовое небо нависает так, будто вот-вот обрушится, а стылый ветер пробирает до костей даже сквозь плотную ткань дорожного плаща.

Само поместье – унылое зрелище. Каменный дом, некогда, видимо, крепкий, сейчас выглядит призраком самого себя: окна темнеют пустыми глазницами, местами видны выбитые стекла, заколоченные досками, штукатурка облупилась, обнажая серую, потемневшую от времени кладку. Крыша просела в нескольких местах, а из одной трубы вместо дыма лениво выползает тонкая струйка чего-то, больше похожего на пар от сырости. Двор зарос сорняками по пояс, и лишь узкая, едва заметная тропинка ведет к крыльцу с подгнившими ступенями.

Нас встречает гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом старой ели на ветру да карканьем одинокой вороны. Из дома показывается согбенная старуха в темном платке, ее лицо – пергамент, испещренный морщинами, а глаза, маленькие и цепкие, смотрят на меня с откровенным недоброжелательством и затаенным страхом. Рядом с ней переминается с ноги на ногу чумазый паренек лет пятнадцати, одетый в какие-то невообразимые обноски.

Вот и вся челядь, похоже. Кучер, хмурый мужик, что всю дорогу молчал, ссаживает наши немногочисленные сундуки и узлы прямо на землю и, не говоря ни слова, разворачивает лошадей, спеша покинуть это гиблое, по его мнению, место.

- Госпожа Клоринда прибыла, – без всякого почтения объявляет старуха, ее голос скрипуч, как несмазанная телега. - Комнаты ваши на втором этаже. Южная сторона. Хоть какое солнце будет, коли выглянет.

Комнаты… Одно название. Пыль лежит таким толстым слоем, что кажется, будто здесь не убирали годами. Паутина свисает с потолка целыми гирляндами. Мебель – если можно так назвать этот набор рухляди – состоит из огромной кровати с рваным пологом, шаткого стола и одного стула с треснувшей ножкой. В камине сыро и холодно, а из щелей в оконных рамах нещадно дует.

Лира охает, прижимая руки к груди, на ее лице отчаяние. Я же стараюсь не подавать виду, хотя внутри все холодеет от тоскливого предчувствия. Мои инструменты, надежно упрятанные Лирой, кажутся сейчас единственной ниточкой, связывающей меня с цивилизацией, с моей прошлой жизнью, с самой собой.

Первые дни проходят в борьбе за элементарное выживание. Мы с Лирой, засучив рукава, пытаемся привести в порядок хотя бы одну комнату. Старуха, представившаяся Гестрой, и паренек Финн помогают неохотно, больше из-под палки. Еда скудная – в основном жидкая похлебка да черствый хлеб. Дрова приходится экономить. Ночи холодные, и я часто просыпаюсь от стука собственных зубов, кутаясь в тонкое одеяло и вспоминая горячие объятия Майрона с такой остротой, что становится стыдно и горько.

На третий день нашего пребывания случается то, что должно было случиться. В дверь робко скребутся. На пороге стоит молодая женщина, совсем еще девочка, ее лицо заплакано, глаза полны ужаса.

- Госпожа… матушка… Простите Ясноликой ради… – лепечет она, хватая меня за руку ледяными пальцами. - Сыночек мой… Йори… Горит весь… Помирает… Старая Мальвора была, шептала, травами поила… ничего не помогает… только хуже…

Мальвора. Местная знахарка, о которой я уже успела услышать от Гестры – женщина суровая, властная, пользующаяся непререкаемым авторитетом у здешних крестьян, которые боятся ее больше, чем самого Высшего мага. Сердце сжимается от профессионального азарта и сочувствия. Это мой шанс. Мой долг.

- Веди, – коротко бросаю я, хватая сумку с инструментами, которую всегда держу наготове.

Лира семенит за мной с тазом чистой воды и несколькими кусками старого, но чистого полотна.

Изба, куда нас приводит женщина, – маленькая, темная, с низким потолком. В нос ударяет тяжелый запах немытого тела, дыма, каких-то трав и еще чего-то кислого, тошнотворного – запаха болезни. На широкой лавке под ворохом тряпья лежит маленький мальчик лет пяти. Он действительно горит – кожа сухая, красная, дыхание частое, прерывистое. Глаза полузакрыты, губы запеклись.

Рядом с ним, раскачиваясь и что-то бормоча себе под нос, сидит Мальвора – высокая, костлявая старуха с пронзительными черными глазами. В руке она держит дымящийся пучок каких-то сухих растений. Увидев меня, она выпрямляется, и ее взгляд становится ледяным.

- Ты еще кто такая? – ее голос скрипит, как ржавые петли. - Не твоего ума дело, городская фифа! Я лечу его! Силой земли, силой предков!

- Я вижу, как ты его лечишь, – спокойно, но твердо отвечаю я, подходя ближе к ребенку. – Он обезвожен и у него сильнейший жар. Твои травы и шепотки здесь не помогут.

Я осторожно касаюсь лба мальчика. Горячий, как печка. Пульс частый, слабый. Осматриваю его горло – красное, воспаленное. Ангина? Скарлатина? Инфекция, очевидно.

- Уйди, ведьма! – шипит Мальвора, делая шаг ко мне. – Не позволю тебе губить дитя своей черной магией! Все знают, что тебя не зря из дворца выгнали!

Мать ребенка, Тэсса, испуганно жмется к стене, не зная, кого слушать.

- Если ты сейчас же не дашь мне его осмотреть и помочь, он умрет, – говорю я Мальворе, глядя ей прямо в глаза. – И это будет на твоей совести. А ты, Тэсса, – поворачиваюсь я к матери, – решай. Ты хочешь, чтобы твой сын жил?

Мой голос звучит уверенно, хотя внутри все дрожит. Это мой первый бой здесь, и я не могу его проиграть. Тэсса, всхлипывая, кивает мне.

- Прочь! – рявкаю я на Мальвору, и та, неожиданно для самой себя, отступает на шаг, глядя на меня с ненавистью, но и с проблеском страха перед моей непонятной ей решимостью. – Лира, воду! Полотенце!

Я начинаю быстро работать. Обтираю ребенка прохладной водой, пытаясь сбить температуру. Достаю из сумки Резонансный Рог – один из самых ценных трофеев из дворцовой лекарской. Странный на вид, гладкий, чуть изогнутый кусок темного дерева (или рога), но я сразу поняла его суть еще там, в мастерской. Примитивный, да, но он работает.

Прикладываю широкий конец к его груди, а узкий – к своему уху. Хрипы. Нужно дать ему пить, много пить, но он почти без сознания. Я осматриваю инструменты. У меня есть немного хинина, который я прихватила – если это малярия, он поможет. Но симптомы не совсем те. Скорее всего, бактериальная инфекция. Антибиотиков у меня, конечно, нет. Но есть кое-какие травы с антисептическим действием, о которых я читала, и которые, возможно, растут и здесь. И главное – уход, гигиена, борьба с обезвоживанием.

- Не тронь его своими железками, тупица! – снова взвивается Мальвора, видя, как я достаю тонкий металлический инъектор и одну из драгоценных склянок с очищенным Солнечным Нектаром.

Подкожная инъекция – это то, что может сейчас немного поддержать его.

- Замолчи, старая, – устало говорю я, не отрываясь от дела. – Или иди помогай, воду меняй.

Несколько часов проходят как в тумане. Я борюсь за жизнь мальчика, игнорируя злобное шипение Мальворы, которая не уходит, а сидит в углу, как злобный паук, наблюдая за каждым моим движением. Лира помогает мне, как может, ее лицо сосредоточенно и бледно. Тэсса молится, стоя на коленях перед крошечной статуэткой в углу.

К вечеру жар у Йори немного спадает. Он начинает реагировать, пытается пить. Дыхание становится ровнее. Это еще не победа, далеко не победа, но это проблеск надежды. Я измучена, пот стекает по моей спине, руки дрожат от усталости.

- Ему нужен постоянный уход, – говорю я Тэссе, поднимаясь. – Поить маленькими порциями, обтирать. Я вернусь утром.

Я выхожу из душной избы на относительно свежий вечерний воздух. Мальвора вылетает следом за мной, ее лицо перекошено от ярости.

- Ты думаешь, ты победила, городская шлюха? – шипит она мне в спину, ее голос дрожит от злости. – Ты принесла сюда свою скверну! Если с мальцом что случится, я скажу всем, что это ты его извела! Я подниму деревню! Тебя камнями забьют, как бешеную собаку!

Я останавливаюсь и медленно поворачиваюсь к ней. В ее глазах горит неприкрытая ненависть. Я понимаю, что это только начало. И что моя битва за выживание здесь будет гораздо сложнее, чем я могла себе представить.

Дни тянутся медленной, однообразной чередой, сплетаясь в недели. Мальвора, после той яростной вспышки у избы Тэссы, кажется, затаилась. Я не обманываюсь – ее ненависть никуда не делась, она просто ждет. Ждет моей ошибки, ждет удобного случая, чтобы снова натравить на меня деревню. Я чувствую ее тяжелый взгляд на своей спине, когда изредка прохожу мимо ее почерневшей от времени избы на краю деревни, но открыто она больше не нападает.

Полное выздоровление маленького Йори, который теперь весело носится по деревне, играя с другими детьми, немного поумерило пыл самых ярых ее сторонников, но настороженность и недоверие ко мне все еще витают в воздухе, густые и липкие, как болотный туман.

Мы с Лирой худо-бедно обустроились в нашем захудалом крыле помещичьего дома. Худо-бедно – это ключевое слово. Сквозняки гуляют по комнатам так, словно это их законные владения, крыша в нескольких местах все еще протекает во время дождей, а о нормальном отоплении остается только мечтать. Но мы не сдаемся.

Я обнаруживаю в себе удивительную стойкость и даже какую-то злую радость от преодоления трудностей. Дни напролет я, вместе с Лирой, занимаюсь тем, чем ни одна благородная госпожа, какой была Клоринда, и в страшном сне не стала бы заниматься.

Мы латаем дыры в стенах мхом и глиной, перебираем старые тряпки, пытаясь сшить из них что-то похожее на занавески или дополнительные одеяла, сами рубим и таскаем дрова из ближайшего леса – благо, Финн, паренек-слуга, иногда тайком показывает нам, где можно найти сушняк получше.

Гестра, наша старая сварливая служанка, поначалу наблюдавшая за моими стараниями с нескрываемым презрением, постепенно меняет свое отношение. Особенно после того, как я, не дожидаясь ее ворчания, сама вычистила забитый сажей дымоход на кухне, перепачкавшись с ног до головы, но добившись того, что печь перестала дымить в дом. Теперь в ее взгляде сквозит что-то похожее на уважение, и она даже иногда оставляет нам лишний кусок хлеба или миску вчерашней каши. Это маленькие победы, но они греют душу.

Моя медицинская практика потихоньку расширяется. Слухи о выздоровлении Йори, хоть и приправленные домыслами Мальворы, сделали свое дело. Люди из нашей деревеньки – Рейнхолт, как ее называют – нет-нет, да и обращаются ко мне. Кто-то с затяжной простудой, кто-то с ноющей головной болью или порезом. Я помогаю, чем могу: промываю раны отварами трав, которые мы с Лирой собираем по моим земным воспоминаниям о лекарственных растениях, даю советы по гигиене, накладываю простые повязки.

Мой "Резонансный Рог" часто идет в ход, помогая отличить обычный кашель от чего-то более серьезного. За свою помощь я не прошу многого – несколько медяков, немного еды: яйца, кринку молока, краюху хлеба. Этих скудных средств нам с Лирой едва хватает, чтобы сводить концы с концами, но это лучше, чем ничего. Это дает чувство какой-то независимости и цели.

Сегодняшний день ничем не отличался от предыдущих. Я как раз помогала Лире перебрать фасоль, когда во двор нашего убогого дома почти бегом ввалился запыхавшийся мужчина. Одет он просто, но добротно, не из нашей деревни – это я поняла сразу. Лицо его измученное, глаза лихорадочно блестят.

- Лекарша… ты… та самая лекарша, что мальца у Тэссы спасла? – выпаливает он, с трудом переводя дух.

Я киваю, сердце тревожно екает.

- Беда у нас, госпожа… В соседней деревушке, Эрленвальде… Глава наш, Харальд, жена его, Линнея… третий день родить не может!

Мужчина сглатывает, по его щеке катится слеза отчаяния.

- Мать и дитятко на грани… Местная повитуха руки опустила, говорит, Ясноликая отвернулась… Мы про тебя услыхали… последняя надежда… Помоги, если в силах твоих!

Три дня в родах! Это почти смертный приговор в таких условиях и для матери, и для ребенка. Каждая минута на счету. Внутри все холодеет от понимания серьезности ситуации, но одновременно вспыхивает знакомый профессиональный азарт. Это то, для чего я здесь! Это то, что я умею!

- Лира, быстро! Мою сумку! Резонансный Рог, чистые полотна, склянку с Солнечным Нектаром и инъектор! Все, что готовили! – командую я, уже поднимаясь.

Медлить нельзя. Мужчина, назвавшийся Стелланом, смотрит на меня с новой волной надежды.

- У меня лошадь… добрая… быстро домчит…

- Отлично, – киваю я. – Лира, ты остаешься здесь. Если что – ты знаешь, что делать.

Я не могу рисковать еще и ею в чужой деревне, где меня никто не знает, и где ситуация может быть непредсказуемой.

Через несколько минут я уже сижу на лошади позади Стеллана, вцепившись в его пояс. Сумка с инструментами надежно приторочена к седлу. Мы мчимся по лесной дороге, ветер свистит в ушах, ветки хлещут по лицу. Я мысленно перебираю все возможные осложнения, все, что может меня ждать.

Слабость родовой деятельности, неправильное предлежание плода, разрывы… Без возможности сделать кесарево сечение, без нормальной анестезии, без антибиотиков… мои возможности ограничены. Но я должна попытаться.

Лошадь влетает в деревню Эрленвальд, заметно более крупную и зажиточную, чем наш Рейнхолт. Стеллан останавливает ее у крепкого дома, из трубы которого валит дым, а у крыльца толпятся испуганные и шепчущиеся люди. Из дома доносятся приглушенные стоны и плач.

- Сюда, лекарша, скорее! – Стеллан спрыгивает на землю и помогает мне спуститься. Ноги подкашиваются от быстрой езды и напряжения. Я делаю глубокий вдох, поправляю сумку на плече и решительно шагаю к двери.

Сейчас от меня зависят две жизни. И я не имею права их подвести.