Про любовь к нагам

В кабинете Амалаяни было зелено от лиан и тихо от уважения к ее настроению. Это была не просто тишина — это была тишина людей, нагов, духов и даже мебели, которые прекрасно знали: если Амалаяни довольна — Вайраджин цветет, если нет — погода начинает нервничать.

На низком столе лежали свитки. Они появлялись один за другим — с золотой пылью, легким хлопком воздуха и видом «извини, но это срочно». Мир, казалось, считал своим личным долгом подбрасывать ей работу.

Амалаяни развязывала ленты и читала вслух, чтобы не сорваться в сарказм только внутри себя:

— «Верни мужу волосы на голове…» — она вздохнула. — В молодости были, теперь нет, я скучаю…

Она положила в стопку «нет».

— Волосы — это характер. Характеры я не чиню… по понедельникам.

Новый свиток лег ей на ладони. Она открыла. Закрыла. Положила.

— «Сделай, чтобы свекровь стала святой»… — короткая пауза. — Гм. Это звучит как покушение.

И именно в этот момент Шаяссараян решил, что он больше не может смотреть на богиню удовольствия, которая сидит и мучается бумагой без него.

Он не вошел. Он втек.

Змеевидное тело скользнуло по мрамору так тихо, что звук был не слышен, но ощутим — как шелест травы перед броском. Чешуя королевской кобры поблескивала оливковым и черным, рисунок капюшона то наплывал на его спину, то исчезал, как настроение. Верхняя половина тела — гибкая, нагло-красивая. Волосы густые, темные, с зеленоватым отливом, украшены золотой нитью. На руках — браслеты, на ухе — рубин, на шее — цепочки. Как всегда, немного «слишком», и он гордится этим.

И да — выглядел наг так, будто собирается на фестиваль богинь и певчих юношей одновременно.

Раздвоенный язык мелькал постоянно, как дыхание: цсс… тсс-цсс…

Он вкушал запахи комнаты и ее настроение. Особенно — ее настроение.

Шаяссараян скользнул к креслу, обвил ножку, поднялся выше, проигнорировал приличия и гравитацию, и устроился почти рядом с ее плечом, как живое дорогое украшение, которое само себя выбрало.

— Тебе не кажетссся, — прошептал он прямо в ей ухо, едва коснувшись кожи холодным раздвоенным языком, — что богиня удовольствия занимается подозрительно большим количеством безрадостных бумажек?

Она не отвела глаз от свитка.

— Кое-кто, — мягко сказала Амалаяни, — очень хочет превратиться в учебную ящерицу для послушников-жрецов.

— Ящериц тоже любят, — уверенно ответил он, — но маленькую змейку — больше.

Он перетек перед ней, закрывая часть стола плечом, и наклонился так, чтобы его волосы мягко касались ее руки. Браслеты звенели нарочно. Он вытянулся полукольцом вокруг кресла, потом вторым, затем третьим — не связывая, но намекая, что это легко устранимо по заявке.

— Я мешаю? — спросил он голосом существа, которое не знает такого варианта ответа, как «да».

— Удивительным образом, да, — ответила она.

— Прекрасно, — удовлетворенно прошипел он. — Значит, маленькая змейка все делает правильно.

Язык щелкнул. Он проверил: в тепле ли у нее ноги не пустой ли столик для фруктов не пахнет ли от нее усталостью

Его задача была проста и одновременно сложна: Амалаяни должна быть довольна. Гарем богини - огромный, жрецы — старательные, массажисты — божественны, музыканты — бесподобны. Но сейчас она была одна, и он решил, что это вопиющий организационный сбой.

— Ты ела? — тут же спросил он. — Ты спала? Спина болит? Волосы расчесывали? Кто сегодня отвечает за твое настроение? Им уже страшно?

— Шая, — сказала она.

— Да? — моментальная готовность.

— Никого нельзя кусать.

Он вздохнул, рисунок капюшона едва тронул плечи.

— Даже чуть-чуть?

— Даже мысленно.

Он печально повис у нее на коленях подбородком, как трагедия индийского театра.

Новый свиток упал на ее колени, как капля дождя до муссона. Наг выпрямился и совершенно бесстыдно накрыл свиток своими ладонями.

— Не хочу, чтобы ты читала чужие просьбы, — сказал он. — Хочу, чтобы ты слушала мои.

— А если я откажусь? — спросила она, приподняв бровь.

— Тогда я стану особенно обаятелен, — мрачно пообещал он и перешел к практике.

Он скользнул за ее спину, наклонился так близко, что его густые темные волосы щекотали ее шею; холодный кончик языка коротко коснулся кожи у виска. Плечи у него едва заметно разошлись — капюшон наметился тенью: не угроза, а поза «посмотрите, какой я прекрасен и трагически недолюблен».

— Ты пахнешшшшь благовониями и властью, — прошипел он. — А я — талантлив, красив и невыносим. Нас связывает судьба и мой непростой характер.

Свиток под его ладонями жалобно хрустнул.

Амалаяни положила ладонь на его щеку и чуть повернула к себе лицо нага.

— Шаяссараян.

Он замер.

— Да? — надежда в голосе расцвела быстрее джунглей после дождя.

— Убери руки со свитков.

Он театрально вздохнул и не убрал.

— Сначала поцелуй, — нагло предложил он. —Для благополучия страны. Ради фермеров. Подумай о людях.

Она смотрела на него секунд пять. Потом улыбнулась — тихо, опасно, очень по-настоящему.

— Шая…

— Да?.. — он уже победил весь мир внутри себя.

— Если ты сейчас же не уберешь руки…

Он убрал. Молниеносно. Но остался так близко, что уступкой это можно было назвать только из уважения к словарю.

Новый свиток проявился в воздухе и упал ей на колени. Она взяла его.

Наг снова переплелся вокруг ножек кресла, лениво чертя хвостом узоры на полу, и буркнул:

— Ладно. Маленькая змейка подождет. Но будет ждать красиво. И с намеками.

И ждал. Очень выразительно ждал.

Свитки рождались и рождались. Один, другой, третий — про дождь, про соседей, про коров, которые ведут себя подозрительно философски.

И вдруг воздух перед ней потяжелел. Не вспыхнул ярко — наоборот, померк. Золото проявилось не светом, а холодным блеском, как лунная дорожка на воде. Свиток не упал — он лег, как кладут ребенка.

Шаяссараян перестал шевелиться. Это было хуже любого шипения. Его язык коротко щелкнул в воздухе, еще раз, третий — уже быстро-быстро, по-змеиному тревожно. Капюшон слегка обозначился без его воли.

— Этот — не как остальные, — сказал он тихо, без игры.

Амалаяни кивнула. Она тоже это чувствовала — не кожей даже, а как чувствуют море за мгновение до шторма.

Она взяла свиток. Пальцы на мгновение стали холоднее. Бумага пахла: сырым камнем влажной землей и чем-то острым, змеиным, до боли знакомым.

Шаяссараян не спрашивал «можно?». Он просто оказался рядом. Поднялся, выпрямился, кольца вокруг кресла стали дыбом.

— Читаем вместе, — прошептал он.

Она развернула.

Буквы будто не лежали — ползли.

«О великая Амалаяни, живая улыбка Лалитаи.
Не требуем, не смеем приказывать.
Умоляем.
Наше священное яйцо украдено.
Его несут прочь из джунглей.
На скорлупе — знак Найяссари.
Мы не знаем, благословение ли это… или проклятие.
Мы — те, кто шепчет Сарасару.
Мы боимся. Помоги.»

Она дочитала.
Свернула свиток очень аккуратно — так держат не бумагу, а чью-то судьбу.

Он сказал только одно:

— Наши.

И не как «наши-наги», а как «мои-дети-мое-логово-мое-я».

Она попыталась включить рассудок:

— Нет.

Он даже не удивился.

— Да.

— Нет, — твердо сказала она. — У меня — Вайраджин. У меня — храмы, урожай, министры, которые обижаются на собственные тени. Я не могу сорваться в джунгли из-за каждого…

— Это не «каждый», — мягко перебил он. — Это — яйцо.

Он выпрямился до конца. Не мужчина, не украшенный бард, не любимый нахал — королевская кобра. Плечи разошлись, узор капюшона проступил ясно, глаза сузились в острые щели. И при этом он был тихий. Очень тихий.

— Найяссари, — спокойно сказала она. — На скорлупе — ее знак. Ее клан. Ее дети. Пусть сама разбирается. Я не обязана закрывать за богами их разборки.

Он приблизился. Очень медленно. Взял ее ладонь. Поднес к своей шее — туда, где пульс и яд опасно рядом.

— Я могу укусить тебя всегда, — сказал он. — Но не укушу. Потому что верю тебе больше, чем себе. Они — тоже.

Она почувствовала, как бьется его сердце — быстрое и встревоженное.

— Даже если я захочу поехать, — мягко сказала она, — я не могу исчезнуть. У меня гарем. У меня служение. Если я надолго уйду в джунгли, начнутся слухи, паника и нехватка моего хорошего настроения. А его, как ты знаешь, страна потребляет тоннами.

— Возьми маленькую змейку, — мгновенно сказал он.

— Я заметила твое желание, — сухо ответила она. — Но один ты — не весь гарем.

Он задумался на секунду. Совсем чуть-чуть. Потом серьезно произнес:

— Маленькая змейка за троих. Иногда — за пятерых. Если вдохновлен и накормлен манго.

Она рассмеялась несмотря на все, и тут же нахмурилась обратно, вспомнив, что вообще-то она собиралась быть серьезной богиней.

— И где я, по-твоему, буду спать? — продолжила Амалаяни. — Кто будет следить, чтобы я не поранилась, не простудилась, не перегрелась, не проголодалась, не заскучала и… — она сознательно не договорила последнее.

Он понял все без слов. Улыбнулся медленно, ярко и смертельно очаровательно.

— Маленькая змейка проследит. Маленькая змейка накормит, уложит, развеселит, согреет. Маленькая змейка талантлив и мотивирован.

Она прикрыла глаза ладонью.

— Ты невыносим.

— Я такая крошечная и беззащитная змейка, — вздохнул он нарочно приторно. — Спасенная тобой из яйца. Воспитанная твоими руками. Привыкшая спать у твоих коленей. Хочешь бросить маленькую змейку одного?

Она посмотрела на него взглядом «карма тебя все равно догонит», но устоять было трудно.

— И все-таки, — тихо сказала она, — это дело Найяссари.

Он не зашипел. Он просто перестал дышать на миг.

— Если мальчика или девочку вывезут далеко от клана, — очень спокойно произнес он, — они вырастут без нас. Без песен. Без сказок. Без Сарасары. И будет мир, где нас — меньше.

Она молчала. Комната замолчала. Лианы за окнами замерли, как будто слушали.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я… подумаю.

Он наклонился и осторожно коснулся ее виска холодным концом языка. Как благословением наоборот.

— Ты уже думаешь, — прошептал он счастливо.

— И еще, — добавила она строго. — Если это сделали люди, я сначала разбираюсь словами. Без твоих трагически прекрасных «случайных укусов».

Он поклонился.

— Я поэт, — торжественно сказал он. — Я сначала прочту стихотворение. А потом посмотрим.

Она посмотрела на него долгим божественным взглядом и сказала:

— Убери хвост с моего стола.

— Не хочу, — честно ответил он. И не убрал.

Свиток лежал между ними.

Не просто просьба.
Не просто беда.
Амалаяни

Двор храма бурлил. Формально — никто не бегал. Все было чинно, достойно и с правильными поклонами. Но это было именно бурление: слуги «неспеша» носились, жрицы «с величественной степенностью» спешили туда-сюда, наги-стражи делали вид, что им все равно, что вокруг них сновали люди, хвосты, охапки тканей и тюки с подушками.

Амалаяни стояла на ступенях и смотрела на гору вещей. Гора вещей смотрела на нее в ответ. Укоризненно.

— Это… все мое? — осторожно уточнила она.

Старшая прислужница склонилась до пола:

— Это минимум, о богиня. Без этого нельзя никак.

— Что здесь? — обреченно спросила Амалаяни.

Жрица стала перечислять с тем спокойствием, с каким лекарь объявляет очень длинный рецепт:

— Ложи для сна, украшенные подушками.

— Подушки для подушек.

— Сундук с платьями.

— Сундук с другими платьями, которые «вдруг пригодятся».

— Сундук с теми платьями, которые «ни за что не понадобятся, но вдруг».

— Набор благовоний.

— Запас благовоний к набору благовоний.

— Зеркала.

— Зеркала поменьше.

— Три кресла для отдыха.

— Я древняя богиня, — устало сказала Амалаяни, — а не передвижной театр.

— Тогда театр — при Вас, — очень серьезно ответила жрица.

Снизу послышался сдержанный рыдающий хор. Это был гарем. Люди и наги одинаково страдали, но по-разному:

·         люди хватались за сердца и лбы, падали красиво на подушки;

·         наги изгибались кольцами, подползали поближе «в последний раз посмотреть» и тут же отползали «не мешать, но умирать рядом».

— Мы погибнем без тебя! — искренне сообщил прекрасный юноша-человек. — Я завяну, как плохо политый лотос!

— Поливайся сам, у тебя есть руки — посоветовала ему Амалаяни.

Шаяссараян не страдал. Он мешал. Он скользил туда, где нужно было пройти, обвивал ножку кресла, в которое как раз собирались что-то положить, оказывался именно там, где ставили следующий сундук, и при этом выглядел невиннее только что напечатанной молитвы. Хвост то лениво волной отталкивал чей-то таз с фруктами, то странным образом оказывался точно под ногой прислужника, который тут же начинал танцевать сложные па. Раздвоенный язык мелькал непрерывно — он «пробовал» на вкус запахи, движение воздуха, тоску гарема и настроение Амалаяни.

— Ты можешшшь взять только одно кресло, — задумчиво прошипел он тоном стратегического советника. — Конкретно то, на котором обычно сижу я.

— Ты на нем не сидишь, ты на нем лежишь, — заметила Амалаяни.

— Это форма сидения, — обиделся он и покрепче обвил кресло хвостом, прижимая его к себе с видом «это мое, как детство».

Капюшон у него чуть обозначился — не угроза, а чистая эмоция: ревность, эстетика и желание внимания.

Капитан стражи прибыл так, как прибывают горы: внушительно, без суеты и с ощущением «если на него упасть — будет поздно что-то менять». Огромный наг-сетчатый питон, широкоплечий, с массивной человеческой грудью и спокойными глазами существа, которое умеет решать проблемы удушением — аккуратно, дозированно и по приказу.

Он приложил руку к груди.

— Амалаяни, — сказал низким, тяжелым голосом. — Я проведу личный осмотр периметра, удвою караулы и…

— И не будешь ничего душить без приказа, — предупредила она.

Он подумал секунду. Честно.

— Почти ничего, — поправился.

— Имя? — спросила она.

— Варукшем, — напомнил он. — К Вашему распоряжению.

— Варукшем, — вздохнула она, — если хоть одна лиана сунет хоть один лист внутрь храма без моего приглашения — считай, это была последняя лиана.

— Понял, — кивнул он и пополз дальше, расчищая пространство просто фактом своего существования.

— Это беспорядок, — вдохновенно сообщил Шаяссараян у нее за спиной. — Прекрасный, великий, исторический беспорядок.

— Это подготовка, — отрезала она. — И ты в ней мешаешь.

— Я украшаю, вдохновляю, раздражаю завистников и обожаю тебя, — перечислил он добросовестно, поправляя цепочки на шее и встряхивая густыми блестящими волосами. Сегодня он выглядел особенно «излишне прекрасным»: браслеты, серьга, тонкая красная линия краски вдоль ключицы.

Он так перепутался у нее под ногами, что она едва не наступила.

— Шая! — Амалаяни поймала равновесие. — Ты сделал это нарочно!

— Н-нет, — абсолютно беззастенчиво солгал он. — Это судьба. И архитектура моего прекрасного тела.

Гарем между тем продолжал рыдать.

— Мы осиротеем!

— Кто будет петь нам утром?

— Кто скажет, что мы прекрасны?!

— Зеркало, — подсказала Амалаяни. — Оно честнее.

Она посмотрела на гору вещей и почувствовала, как у этой горы появилось мнение.

— Как я все это унесу? — спросила она у вселенной.

— Никак, — радостно сообщил Шаяссараян. — Поэтому все это понесут другие. Мы — божественные. Они — мотивированные.

Он подполз ближе, извился полукольцом у ее ног и шепотом добавил:

— А тебя понесу я.

Она посмотрела так, что цветы у входа чуть поникли. Это не помогло — он все равно улыбался.

— И вообще, — продолжил он, — ты не взяла главное.

— Что? — насторожилась она.

— Меня.

— Тебя берут с собой только если хотят сойти с ума, — ответила Амалаяни.

Наг приложил ладонь к сердцу так трагично, что павлины на стенах фресок испытали сострадание.

— Я смертельно обижен.

— Ты смертельно ядовит, — поправила она. — И мешаешь.

Он наклонился к ее плечу, чуть приоткрыв капюшон; холодный кончик языка коснулся кожи на шее.

— И вкусен, — добавил он шепотом.

— Шаяссараян, — сказала она тем тоном, после которого вулканы задумываются о карьере холмов.

— Д-да? — он прямо излучал надежду.

— Если ты не перестанешь мешать мне собираться… я оставлю тебя здесь.

Это попало точно. Он замер. Раздвоенный язык остановился на полпути. Взгляд стал очень круглым, насколько это вообще возможно у кобры.

— Что? — тихо спросил он.

— Оставлю, — повторила она спокойно. — Ты останешься в храме, читать стихи стражам и раздражать ковры. А с собой я возьму… — она оглядела гарем, — например, Равиаяна.

«О-оооо», — сказало пространство двора.

Он появился сразу, как красиво поставленная реплика. Наг-радужный удав: длинное мощное тело отливало медью и зеленью, каждая чешуйка играла светом. Верхняя половина тела — высокая, сильная, спокойная. Разноцветные пряди волос спадали на плечи. Взгляд — ласковый и уверенный. Улыбка — предельно вежливая.

Он поклонился — идеально.

— Ты звала меня, Амалаяни, — мягко сказал он глубоким голосом.

Шаяссараян фыркнул. Фыркнул с такой художественной яростью, что погасли две лампады и один барабанщик передумал репетировать.

— Нет! — прошипел наг-кобра. — Нет-нет-нет, он не идет!

— Почему это? — удивилась Амалаяни невинно. — Равиаян — спокоен, надежен, умеет молчать и, в отличие от некоторых, не превращает каждый сбор в трагедию на три акта.

Равиаян чуть склонил голову в его сторону:

— Я готов служить. И сопровождать.

— И не мешать, — добавила Амалаяни.

Шаяссараян извился так, что любая кобра-мать сказала бы: «сынок, успокойся».

— Я буду послушным, тихим и полезным! — быстро выпалил он. — Тише тишины! Послушнее листа у твоей стопы! Полезнее, чем… чем… чем он!

Он ткнул в сторону удава:

— Это просто блеск с хвостом!

— Спасибо, — спокойно сказал Равиаян. — Я стараюсь.

Конфликт видов повис в воздухе:

·         кобра — яд и капюшон;

·         удав — сила и кольца.

— Шая, — устало сказала Амалаяни. — Либо ты перестаешь путаться под ногами и начинаешь помогать, либо…

Она не договорила.

Он уже понял. И это было видно: плечи чуть опали, язык перестал играть, ревность и страх столкнулись внутри.

— Я помогу, — тихо сказал он. — Только не оставляй.

Она коснулась его щеки.

— Тогда не мешай, — мягко сказала она. — И не кусай никого из ревности.

— Никого, — серьезно ответил он. Потом честно добавил: — Попробую.

Двор все еще бурлил. Гора вещей все еще росла. Рыдания все еще лились рекой.

Амалаяни вдохнула.

— Все разобрать, — сказала она.

Стоны пронеслись по двору.

Сундуки потряслись крышками от ужаса. Подушки обиженно припухли краями. Зеркала посмотрели на нее так, как никто из людей смотреть не умеет.

— Все, — повторила она. — Ничего не беру. Ни кресел, ни сундуков, ни подушек для подушек. Я иду налегке.

Жрицы переглянулись так, будто человечество только что отменило прически.

— Налегке… — эхом повторила старшая служанка. — Совсем?

— Совсем, — кивнула она. Пауза. — Хотя… маленький сунду…

— Налегке, — строго хором сказали три жрицы.

— Налегке, — смирилась Амалаяни. — Это я сказала, да.

Она повернулась к гарему:

— Вы останетесь здесь. Ведите себя прилично. Старайтесь быть счастливыми. И перестаньте рыдать, я не умираю.

Рыдания усилились.

Шаяссараян возник прямо перед ней, как талантливое осложнение.

— А я? — спросил он. — Я остаюсь несчастной маленькой змейкой здесь или еду быть незаменимой маленькой змейкой там?

Она посмотрела на него так, как смотрят на любимый, но очень пряный десерт.

— Я пойду с Равиаяном, — напомнила Амалаяни.

Тишина сказала: «ой».

Равиаян склонил голову без тени торжества. Радужная чешуя мягко вспыхнула.

— Он — воин, — продолжила она. — Сильный. Надежный. Способный молчать целыми абзацами. И да — прекрасный любовник и музыкант, но сейчас мне важнее первое. Кроме того, он не кусается.

— Могу, если надо, — вежливо уточнил Равиаян.

— Не надо, — холодно сказал Шаяссараян, не отводя от него взгляда. — Никому не надо, кроме меня.

Амалаяни посмотрела на нага-кобру прямо.

— А ты — смертельно ядовит, нервный, ревнивый и слишком разговорчивый. Это не самое удобное сочетание в экспедиции.

Шаяссараян сглотнул.

— Я тебе нужен, — сказал он негромко. — Я чувствую опасность раньше других. Я — яд, песня и щит с характером. Я твой.

— Вот это меня и пугает, — спокойно ответила она.

Он тихо вдохнул. Капюшон чуть тронулся. Хвост сжался в кольцо.

— Ты оставишь меня? — уже очень тихо спросил он. Без театра. По-настоящему.

Она выдержала паузу.

— Возможно, — мягко сказала Амалаяни. — Если ты продолжишь мешать, ревновать все, что движется и не движется, путаться под ногами и кусать всех за лодыжки.

Наг открыл рот, закрыл, язык щелкнул. Сражение внутри проиграли сразу двое — гордость и страх остаться без своей богини.

Равиаян тактично смотрел в сторону. Каменное спокойствие с радужным отблеском.

Амалаяни сложила руки.

— Тебя… я могу взять третьим. Только при одном условии.

— Любом! — выпалил Шаяссараян.

— Ты будешь хорошо себя вести. Не мешать. Не провоцировать. Не кусать. Не шипеть на людей и нагов дольше необходимого минимума. Не устраивать сцен ревности.

Он расправил плечи, как перед казнью, и торжественно кивнул:

— Обещаю все и сразу. Я буду кроток, тих и полезен. Я стану воплощением благоразумия. Я… выдержу, даже если он, — быстрый взгляд на Равиаяна, — будет блистать неприлично сильно.

— Не верю, — честно сказала она.

Он приблизился.

— Тогда проверяй, — прошептал он. — Веди — и смотри, как маленькая змейка старается.

Она молчала секунду. Другую. Третью. И улыбка появилась сначала в глазах — та самая, после которой погода в Вайраджине делает глубокий вдох.

— Посмотрим, — сказала Амалаяни.

И этого хватило, чтобы гарем облегченно ахнул, Равиаян тихо улыбнулся, а Шаяссараян одновременно расцвел счастьем и начал всем телом изо всех сил учиться не мешать.

Получалось ужасно. Но он старался.
Шаяссараян и Равиаян

Когда богиня говорит «налегке», мир все равно пытается незаметно подсунуть ей лишнюю подушку.

Жрицы пытались сделать вид, что ничего не происходит. Прислужники пытались не смотреть. Гарем пытался не рыдать. Наги-стражи пытались не шевелиться. Не получалось у всех.

Амалаяни спускалась по храмовым ступеням — босая, легкая, с тихим звоном украшений. Воздух был сладким от жасмина и горячим от камня. Без процессии. Без золотых носилок. Без театра.

Рядом с ней ползли два нага.

Справа — Равиаян. Он двигался низко, мощно, экономно. Его радужное тело перетекало кольцами, как вода в медленном потоке. Верхняя половина прямая, спокойная — воин. Нижняя работала за двоих, за троих, за всю физкультуру мира.

Он оглядел джунгли и мягко сказал:

— Дальше тропа узкая. Корни скользкие. Есть ветки, которые считают себя судьбой.

— Я с ними знакома, — ответила Амалаяни. — Они все заканчиваются словами «ай».

Слева — Шаяссараян. Он не просто полз. Он жил, пока полз. Он то сворачивался изгибами вокруг ее шага, то внезапно выгибался буквой «S», то приподнимал половину корпуса, чтобы выглядывать поверх травы, а иногда, совершенно случайно, оказывался между богиней и Равиаяном. Капюшон то намечался тенью, то снова складывался. Раздвоенный язык щелкал очень часто: воздух, кожа, запахи, настроение — все нужно было попробовать.

— Маленькая змейка все контролирует, — сообщил он. — Маленькая змейка следит за каждым листиком, за каждым корешком, за каждым подозрительным комаром.

— Следи прежде всего за тем, чтобы не попасться мне под ногу, — заметила Амалаяни.

— Это невозможно, — счастливо сказал он. — Я создан, чтобы попадаться тебе под ноги.

Хвост Равиаяна решительно подвигнул Шаяссараяна в сторону, освобождая тропу.

— Не путайся под ногами богини, — сказал он спокойно. — Богиня идет. Мы сопровождаем.

— Я сопровождаю эстетично, — возмутился Шаяссараян, перекрещивая собственные кольца. — Ты сопровождаешь, как скала сопровождает реку.

— Скалы полезны, — заметил Равиаян.

— И скучны! — победоносно зашипел Шаяссараян.

— И не умирают от первого же укуса, — невозмутимо добавил удав.

У Шаяссараяна вскинулся капюшон: на спине вспыхнул болезненно-красивый рисунок. Он плавно приподнял верх корпуса и наклонился к удаву:

— Маленькая змейка не боится удавов.

— Маленькая змейка, — ответил Равиаян с намеком, — боится остаться без Амалаяни.

Капюшон сложился. Язык щелкнул. Шаяссараян на секунду стал очень тихим.

— Да, — сказал он уже почти нормально. — Это правда.

Джунгли приняли их влажным звуком листвы. Амалаяни шла по тропе, листья прятались ей с дороги. А справа и слева скользили две совершенно разные змеиные силы:

·         радужная — тихая и тяжелая,

·         черно-оливковая — нервная, блестящая и разговорчивая.

— Смотри ей под ноги, — сказал Равиаян.

— Я смотрю на ее ноги, — мечтательно сообщил Шаяссараян. — Это важнее.

Амалаяни остановилась и посмотрела на него. Он полностью остановился тоже. Полностью — значит полностью: даже язык не шевелился.

— Да, моя любимая богиня? — самым невинным голосом спросил он.

— Шая, — сказала она ласково. — Если ты упадешь мне под ноги еще раз…

— Да?.. — он засветился надеждой.

— Я не возьму тебя на ночь в палатку. Даже спать в углу.

Наг задумался. Очень глубоко. Потом сказал:

— Маленькая змейка будет осторожнее.

**

Амалаяни присела на упавшее дерево. Это было не просто дерево, это стало удобное для нее дерево. Природа понимала приоритеты.

Равиаян скользнул за спину, поднялся чуть выше и уверенными сильными руками начал массировать ей плечи — медленно, размеренно, как умеют только те, кто знает тело по памяти.

— Твоя спина напряжена, — сказал он спокойно. — Ты несла на ней весь Вайраджин утром.

— И часть гарема, — добавила она.

— С остальной частью разберусь я, — Ответил наг- радужный удав серьезно.

В этот момент Шаяссараян подпер голову рукой и протянулся перед ней на траве, изогнувшись идеальной красивой дугой, чтобы чешуя максимально блестела на солнце.

— А маленькая змейка займется твоим настроением, — объявил он радостно. — Маленькая змейка - развлекательный отдел. Музыка, поэзия, эстетическая поддержка, по желанию — легкое шипение.

Он посмотрел на нее снизу вверх.

— Ты немножечко недовольна, — диагностировал он по вкусу воздуха. — Чуть-чуть устала. Чуть-чуть сердита. И… — он улыбнулся опасно, — немножечко голодна и не только по еде.

— Шая, — предупредила она.

— Да? — он уже считал это приглашением.

— Перестань облизывать воздух вокруг меня.

— Не могу, — честно сказал он. — Воздух — вкусный.

И если бы кто-нибудь тогда смотрел на них со стороны, он увидел бы: человеческую женщину,
и по обе стороны две змеиные линии, которые то пересекались, то расходились, то переплетались ревностью, нежностью и долгом.

Песнь с ядом.
И тишина с силой.

И все это — ради одного украденного яйца.

**

Вечер в джунглях никогда не бывает темным. Он блестит глазами, светляками, полосками лунного света на листьях и тем звоном насекомых, который не прекращается ни на вдох, ни на выдох.

Они выбрали место — маленькую поляну среди корней, где деревья стояли полукругом, как вежливые зрители.

Амалаяни села на гладкий корень. Корень мгновенно стал мягким и удобным. Джунгли знали, для кого стараются.

Равиаян обвился кольцами вокруг ствола позади богини, создавая что-то среднее между спинкой кресла и живой стеной. Его радужная чешуя в полумраке переливалась очень мягко, неярко — как дыхание цвета.

— Здесь безопасно, — спокойно сказал наг. — Запах крупных хищников уходит на север. Внизу — вода. Вверху — ничего, что упадет неожиданно.

Он говорил как картограф, который одновременно и карта, и местность.

Шаяссараян не искал безопасного положения. Он искал эффектное.

Он выполз в круг света, который устроили светляки, изогнулся буквой «S», приподнял верх корпуса, капюшон легчайшей тенью обозначился сам собой.

— Небо красиво, — сказал он. — Но маленькая змейка красивее.

— С тобой трудно спорить, — устало улыбнулась Амалаяни. — Ты потрясающе скромен.

— Я тренируюсь, — серьезно кивнул он. — Завтра смогу быть еще скромнее. Если будет необходимость. Но лучше — если не будет.

Он подплыл ближе, именно подплыл, змеиной волной. Раздвоенный язык мягко щелкал: воздух, ее кожа, настроение ночи.

Он замер рядом, посмотрел на нее так, как смотрят не на богиню, а на тепло.

— Ты замерзла? — спросил он.

— Нет.

— Замерзнешь, — уверенно заключил Шаяссараян.

И, не дожидаясь дальнейших аргументов, он обвил ее хвостом чуть ниже колен, но не затягивая — так, чтобы было тепло, а не охрана; забота, а не плен.

Равиаян разрешающе кивнул:

— Согревание я одобряю.

— Одобрение удавов не очень интересует маленькую змейку, — театрально сказал Шаяссараян.

Он осторожно коснулся ее запястья языком.

— Ты устала.

— Я богиня, — сказала Амалаяни. — Я не устаю.

— Врешь, — мягко ответил он. — Но красиво.

Она вздохнула. Джунгли вздохнули вместе с ней.

Ночь уже разлилась по листьям теплым молоком тумана, когда Равиаян поднял голову и тихо прошипел:

— Ты не ужжжинала.

Амалаяни хотела возразить, но в животе что-то очень неделикатно напомнило о себе.

— Я не голодна, — тем не менее с достоинством сказала она.

Оба нага одновременно повернулись к ней. Одновременно. Медленно. Очень выразительно.

— Она голодна, — хором заключили они.

И растворились в джунглях. Не ушли — рассыпались тишиной.

Там, где секунду назад были двое красивых нагов, теперь была только ночь и шорох листьев. Лишь изредка в отдалении мелькала радужная полоска или вспыхивал капюшон в лунном отблеске.

Через короткое время они вернулись. Равиаян — первым: тащил на хвосте целое зеленое богатство — манго, гуаву, какие-то теплые желтые плоды, пахнущие солнцем и липким счастьем. Листья под ним не шелестели — они, кажется, его уважали. Шаяссараян вернулся с видом существа, которое только что победило мир в номинации «самый прекрасный добытчик».

— Маленькая змейка нашла самое сладкое, — объявил он и гордо положил перед ней груду ярких плодов. — Они сами упали мне в объятия. От восхищения.

— Ты их тряс, — спокойно заметил Равиаян.

— Я вдохновлял, — поправил Шаяссараян.

Они устроили ей что-то вроде трона: теплые корни, мягкие ткани из сумки, их собственные тела — как живые подушки и спинка дивана. Листья на деревьях наклонились над головой богини, светляки собрались ближе.

Амалаяни ела. Сначала нормально. Потом уже почти мурлыкала от удовольствия. Сок стекал по пальцам, она машинально лизнула его с запястья — и мир сделал вид, что не заметил, а оба ее спутника сделали вид, что заметили слишком хорошо.

Раздвоенный язык Шаяссараян щелкнул — коротко, нервно, сладко.

— Не смотри так, — сказала она.

— Я не смотрю, — соврал он. — Я молюсь.

Он аккуратно взял другой плод, поднес ей к губам — не дотрагиваясь — и тихо спросил:

— Можно?

Она чуть наклонила голову. Шаяссараян кормил очень бережно, как будто фрукт мог укусить, если его держать грубо. Пальцы нага касались ее губ — невзначай. Или не очень невзначай.

Равиаян подался ближе и вытер каплю с ее подбородка большим пальцем. Просто жест внимания. Но палец задержался. На миг. Чуть дольше, чем нужно.

— Сок, — объяснил он.

— Я поняла, — сказала Амалаяни, не отводя взгляда.

Ночь стала гуще. Джунгли стали слушать более внимательно.

Равиаян расположился за ее спиной и чуть согнул кольца, как кресло-ложе, приподняв ее так, чтобы она удобно полулежала.

— Если не удобно — скажи, — мягко произнес он.

— Удобно, — сказала она так, что фрукты смутились.

Шаяссараян не выдержал и обвился у ее ног — не затягивая, не удерживая, а просто присутствуя. Его хвост был на удивление теплым. И шумно ревнивым.

— Маленькая змейка тоже греет, — сообщил он. — И тоже полезен. И тоже… очень любит быть рядом.

Он поднялся чуть выше, наклонился к ее шее, вдохнул запах кожи:

— Ты пахнешшшь сладким.

— Манго, — подсказала она.

— И ссссобой, — прошептал он.

Капюшон едва-едва обозначился — не угрозой, а игрой желания укусить и не укусить. Он приблизился к ее плечу — так близко, что чувствовалось дыхание, но не прикоснулся. Только его тень касалась тела богини.

Равиаян в это время осторожно провел ладонью по ее волосам, распутывая чуть влажные пряди, массируя кожу головы — медленно, уверенно, как умеют удавы: чуть сжимая, чуть отпуская, на грани между лаской и силой.

Шаяссараян наблюдал за удавом ревниво, но сдержанно — как мог.

— Если он раздавит тебя своим массажем, — предупредил он, — маленькая змейка будет вдовцом. Юным. Прекрасным. Драматичным.

— Я аккуратен, — спокойно ответил Равиаян.

— Я тоже аккуратен, — возмутился Шаяссараян, и уточнил — Иногда.

Наг-кобра подался ближе, оперся локтем на траву, заглянул ей в лицо снизу.

— Тебе не скучно? — спросил он очень серьезно.

— Пока нет.

— Сделаю скучно невозможным, — пообещал он. — Песни? Сказки? Я могу прочесть стихотворение про луну, ревность и одну очень занятую делами богиню.

— Только не громко, — попросила она, закрывая глаза. — Джунгли и так шумят.

Он зашептал. Не вслух — почти воздухом. Шипящая, мягкая речь, как змея в траве: «ссс» и «шшш» вплетались в ночь, слова текли, больше слышались кожей, чем ушами. Он знал ритм ее дыхания и подстраивался, как поэт под музыку слушателя.

В какой-то момент она перестала есть и просто закрыла глаза. Шаяссараян и Равиаян прижались ближе, их тела касались ее в трех местах, дыхания переплетались. Язык кобры едва тронул ее ключицу — быстро, как молния, как обещание и вопрос.

Она открыла глаза и улыбнулась уголком губ:

— Шая.

— Мм? — у него голос стал ниже.

— Сегодня не кусаться.

— Я и не кусаюсь, — обиделся он. — Я почти святой.

Равиаян наклонился к ее уху и тихо сказал:

— Но мы рядом. Всегда.

И было: тело за ее спиной — большое, сильное, теплое; тело у ее ног — гибкое, гладкое, шипящее;
и она — между ними, как сердце между двумя ритмами.

Ей было тепло. И очень-очень спокойно. Она улеглась удобнее.

Оба нага инстинктивно сузили круг, охватывая ее кольцами — не затягивая, не властвуя — держали мир на расстоянии.

— Спи, — сказал удав.

— Маленькая змейка постережет, — прошептал кобра.

В какой-то момент Амалаяни перестала им отвечать. Не потому, что не хотела, а потому, что тело выбрало отдых и позволило мыслям распуститься.

Равиаян стал неподвижен, как теплый камень за ее спиной. Шаяссараян уже не шептал — просто лежал рядом, изогнувшись кольцами так, чтобы касаться ее, но не мешать.

Иногда хвост Шаяссараяна чуть шевелился — проверял, здесь ли она.
Иногда хвост Равиаяна чуть сжимался — проверял, спокойно ли она дышит.

Джунгли вокруг этого выбора согласились и начали беречь ее сон.

Где-то громко крикнула ночь. И получила шипящее предупреждение двух направлений одновременно.

— Моя, — тихо сказал Шаяссараян.

— Под моей защитой, — так же тихо сказал Равиаян.

Амалаяни не услышала. Она спала. Улыбалась едва-едва — ровно настолько, чтобы наутро в Вайраджине было хорошее солнце и прошел небольшой освежающий дождь.

Селение королевских кобр встречало их так, будто само было огромным капюшоном. Все здесь расправлялось, шипело, выглядело гордо и очень оскорбленно вселенной.

Когда Амалаяни проползла на центральную площадку (ладно, прошла, но тропа до места была точно только для ползания), движение вокруг приняло позу «мы не паникуем, мы излучаем достоинство». У Шаяссараяна на спине прорисовался капюшон, плечи разошлись. Равиаян напрягся на всякий случай.  

— Покажите место, — сказала богиня, очень сдержано.

— Сссейчас, — ответили сразу пятеро, и все попытались оказаться самыми полезными.

Святилище было прохладным, как родник. Каменные стены, рельефы, запах благовоний и… пустоты. На постаменте — гнездо из мягких трав и золоченых нитей. В центре — только круглая тень, где должно было быть яйцо.

Амалаяни наклонилась. Пальцами медленно провела над местом — не касаясь. Воздух там был… тихим. Слишком тихим.

— Тут было заклинание молчания, — сказала она. — Чтобы никто не услышал.

Равиаян тем временем работал методично. Скользил кругами по залу, запоминая рисунок движения, наклон травинок, следы на пыли. Он говорил коротко:

— Два нага. Один стоял у входа, другой — возле постамента. Люди были. Легкий запах пота и железа. И… — он прижался щекой к полу, — трава, маскирующая след.

— Работали аккуратно, — кивнула Амалаяни.

Шаяссараян тоже был при деле. Он кружил. Он наматывал витки вокруг гнезда, язык щелкал без перерыва, капюшон то проявлялся, то исчезал, как актерская эмоция на репетиции.

— Это нашшше яйцо, — прошипел он низко. — Наш узор. Наш клан. Я очень невежжжливо разозлен.

Старшая кобра, величественная, прямая, как упрек, поднялась чуть выше остальных, привлекая к себе внимание.

— Люди были, — сказала она. — Две тени. Корзина. Запах смолы и моря. Мы думали — приносят дары. А они уносили наше дитя.

Капюшоны селян синхронно дрогнули.  

— Кто видел их ближе всех? — спросила Амалаяни.

— Я, — отозвалась молодая кобра, вся из нервов и благих намерений. — Я подползала, но… я испугалась.

Шаяссараян мягко подвинулся ближе — совсем близко, но ласково.

— И правильно, — сказал он неожиданно теплым голосом. — Глупо погибать героически, если можно жить полезно. Ты позвала старших — и это мудрость.

Она расправила плечи-капюшон на целый миллиметр гордости.

Все вышли из святилища. Амалаяни прошла по краю селения.

— Они уходили по корням, — сказала она. — Чтобы не оставлять следов на мягкой земле. Знали, что делают.

— И спешили, — добавил Равиаян. — Ветка срезана неровно.

Шаяссараян ткнул хвостом:

— Один порезался. Кровь и соль. Они идут к воде. Маленькая змейка это чувствует и хочет поговорить с ними лично.

Кобры вокруг одобрительно зашипели.

**

Свидетели приходили по одному.

Молодая нагиня-стражница дрожала так, что браслеты тихо позванивали.

— Мы не спали, — шепотом говорила она. — Мы слышали… ничего. И это было страшнее, чем если бы что-то было.

Старый жрец склонил голову:

— Я молился. Я чувствовал присутствие яйца Великой королевской кобры. А потом — как будто его завернули и унесли. Не руками. Словами.

Амалаяни слушала внимательно. Не перебивая. Иногда задавала короткий вопрос, прямо в точку.

Равиаян аккуратно уточнял:

— Видели силуэты?
— Где стояли лампы?
— Кто последний прикасался к гнезду?

Он не давил, и все говорили ему правду.

А ближе к вечеру случилось то, что обычно случается, когда рядом находится красивый удав. Три нагини стояли чуть поодаль и смотрели на Равиаяна так, как смотрят на очень качественный музыкальный инструмент, на котором хотелось бы… поиграть.

Шаяссараян заметил первым.

— Нет, — сказал он мгновенно. — Нет-нет-нет. Не смотрите так. Он занят. Он духовно сосредоточен. Он… мебель!

Равиаян вежливо поклонился нагиням.

— Не мебель, — мягко поправил он. — Но сейчас — при деле.

Амалаяни покосилась на него прищуром. Он выдержал взгляд и сказал честно:

— Я справляюсь.

Шаяссараян ехидно прошипел:

— Да, он справляется. Он уходит в кусты, думает о высоком и долго дышит. Вдохновляюще. Иногда кусты краснеют.

Равиаян вздохнул так терпеливо, как могут только удавы и очень воспитанные люди.

— Я контролирую себя, — спокойно произнес он. — Но, если это отвлекает мою богиню…

Он повернулся к Амалаяни и очень тактично добавил:
— В селении есть нагини, которые, возможно, захотят помочь. Я прошу позволения.

Она моргнула.

— Ты сейчас серьезно? — уточнила она.

— Да, — ответил он так просто, что даже лианы перестали тайком подслушивать и стали слушать честно. — Если я напряжен, я хуже, как воин. А нам нужна моя полная собранность. Я спрошу разрешения у тебя. Потом — у нее. Потом уйду недалеко и ненадолго. И вернусь спокойным.

Шаяссараян приложил ладонь ко лбу:

— О великие духи джунглей, он просит разрешение быть распутным организованно…

— Он просит разрешение быть эффективным, — поправила Амалаяни сухо. — И делает это культурно. Это ценится.

Она задумалась, потом махнула рукой:

— Ладно. Только с согласием. Только быстро. Только без драм. И чтобы потом ты играл, воевал и молчал так, как только удавы умеют.

— И пел, — добавил Шаяссараян. — Потому что, когда он поет после… он невыносимо блаженный.

Равиаян поклонился ей чуть ниже обычного:

— Благодарю.

Он плавно отполз к краю селения, где одна нагиня, кажется, давно ждала приличного повода смотреть на него не украдкой. Они перекинулись несколькими шипящими фразами. Она кивнула. Он еще раз посмотрел на Амалаяни — молча спрашивая разрешение — и, получив ее ленивое «иди уж», исчез с нагиней за корнями.

Шаяссараян тут же подполз ближе к Амалаяни и сделал вид, что совершенно случайно оказался у ее колена.

— Видишь? — шепнул он. — Удав убежал за любовью. Остался только маленькая змейка. Опасный. Преданный. Нежный. И с художественным вкусом.

— Маленькая змейка сейчас перестанет прижиматься, — предупредила она, — иначе маленькая змейка останется без хвоста.

Он отодвинулся ровно на один сантиметр, для приличия.

— Так тоже можно, — сказал он довольным шепотом.

Через какое-то время Равиаян вернулся — спокойный, собранный, сильно сияющий внутри и чуть-чуть снаружи. Нагиня за его спиной выглядела очень довольной жизнью и религией.

Шаяссараян фыркнул:

— Блестит. Неприлично блаженствует и переливается.

— Зато теперь он сосредоточен, — сказала Амалаяни. — А ты сейчас просто ревнуешь.

— Я ревную всегда, особенно к нагиням. — признался наг-кобра честно. — Но люблю только тебя.

**

К ночи они уже точно знали: яйцо вынесли через тайный боковой ход заклинание молчания было наложено профессионально участвовали люди и кто-то из нагов им помогал.

То есть, это было уже не просто исчезновение. Это было предательство.

Амалаяни стояла у постамента. Долго. Равиаян — рядом, спокойный и теплый, как скала, на которую можно опереться. Шаяссараян тоже был рядом. Не шумел. Не шипел. Не играл трагедию. Просто тихо касался хвостом края одежды аватара верховной богини, так, чтобы она чувствовала: «маленькая змейка здесь».

И в этой тишине у Амалаяни уже рождалось следующее решение, но оно еще не было произнесено вслух.

**

Ночь в джунглях смыкалась кругами, как кольца огромной змеи. Амалаяни сидела у воды. Теплый пар поднимался от источника и медленно вился, превращаясь в тонкие прозрачные шлейфы.

— Найяссари, — тихо сказала она. — Выходи.

Вода дрогнула. Тень из глубины вытянулась вверх, как отражение, которое решило стать оригиналом. Свет скользнул по жемчужной чешуе, по длинным волнистым волосам. Женщина-змея вышла из пара так, будто ее выдохнул сам источник.

Найяссари была божеством из шепота и яда. Волосы — как темная вода, улыбка — как обещание, от которого лучше отказаться заранее. Она посмотрела на Амалаяни так, будто видит украшение, которое когда-то разбила и не жалеет. На спине у нее переливался живой узор, глаза были слишком спокойными, чтобы успокаивать.

— Я думала, ты будешь дольше тянуть, девочка, — мягко проговорила она. — Ты умеешь страдать красиво, как и твоя богиня.

— Не называй меня девочкой, — сказала Амалаяни. — И перестань копировать мои интонации.

Найяссари улыбнулась медленно, как яд просыпается в клыках.

— Ты пришла спросить про яйцо.

— Я пришла спросить, почему оно отмечено твоим знаком, — ровно ответила Амалаяни. — И почему ты лезешь туда, где тебя не звали.

— О, меня зовут везде, — лениво сказала Найяссари. — Иногда вслух, иногда и телом. Разве ты не замечала?

Имя Амараяна повисло в воздухе без звука — оно было не нужно.

Богиня нагов и змей провела рукой по поверхности воды, та послушно приподнялась, как если бы хотела коснуться ее пальцев губами.

Амалаяни не шелохнулась.

— Ты опоила Амараяна, — сказала она тихо. — Ты знала, что делаешь.

— Он не возражал, — так же тихо ответила Найяссари.  

Воздух напрягся. Вода теплого источника на мгновение остыла.

— Ты разрушила семью, — бросила Амалаяни.

— Я напомнила богине, что ревность — это тоже чувство, — пожала плечами Найяссари. — И что бессмертные не такие уж невинные. Ты — ее ответ на меня, верно? Сладкая, слабая, о-очень живая рана.

Они смотрели друг на друга долго.

Вдруг Найяссари чуть склонила голову набок, и взгляд ее скользнул мимо Амалаяни — туда, где в тени ждали двое. Равиаян замер, как вырезанный из света и радужной чешуи. Спокойный, собранный и тревожно внимательный. Шаяссараян был тенью с капюшоном, прижатым нервным усилием. Он шипел едва слышно, как угроза, которой не позволяют проявиться.

— Ооо, мои любимые наги, — сладко пропела Найяссари. — Подойдите.

Они не двинулись.

Команда богини была мягкой. Сила за ней — нет. Простая магическая волна скользнула по воздуху; не удар, а давление, которому приходится повиноваться, как закону природы.

Равиаян заметно стиснул челюсти: — Не надо.

Шаяссараян прошипел: — Не смей.

Найяссари улыбнулась так, как улыбаются перед тем, как специально уронить чужое хрупкое счастье.

— Подойдите, — повторила она уже громче.

Наги заскользили, пытаясь сопротивляться каждым сантиметром тела. Капюшон Шаяссараяна распахнулся сам, как у кобры, которую душит не страх, а ярость. Равиаян держался прямо, как воин, который движется не по приказу, а через него.

Амалаяни подняла руку.

— Хватит.

Вода вспухла, как живая, воздух натянулся, но воля Найяссари была уже внутри тел нагов — вязкая, липкая, как сладкий дым. Равиаян на секунду закрыл глаза и открыл их уже с тем выражением, от которого Амалаяни захотелось отвести взгляд: он полностью в себе, но тело его не слушается.

Наги остановились у ног Найяссари.

— Ты же знаешь меня, — ласково проговорила Найяссари. — Я говорю не словами. Язык власти — жесты.

Она опустила пальцы — легкий, почти ленивый жест, как будто стряхнула каплю воды. И двое наклонились ниже. Не по своей воле. Не из почтения. Из-под их кожи шла борьба, это было видно по каждой сопротивляющейся мышце, по дрожи хвостов. Они тянулись, как будто мир стал скользким, а их воля — исчезла. Они коснулись своими раздвоенными языками ступней богини змей — не страстно, не жадно — как касаются того, что ненавидят, но не могут не делать.

Язык Шаяссараяна дрогнул. Он не смотрел — он горел. Равиаян побледнел до прозрачности, но не отстранился: не мог. Стыд за нагов ударил, как жара. Амалаяни сделала шаг вперед.

В ее голосе не было грома, только тишина перед ним.

— Я сказала: хватит.

Найяссари встретила ее взгляд. На миг в воде дрогнул свет, и ее магия сорвалась, как ткань, срезанная ножом. Давление на нагов исчезло. Шаяссараян отпрянул резко, как раненая молния, убирая капюшон усилием воли. Равиаян выпрямился и сразу отвел взгляд — не от богини, от себя.

— Прости, — сказал он хрипло. — Я…

— Тсс, — мягко ответила Амалаяни. — Это не твоя вина.

Наг-кобра дышал часто, язык бил воздух, он не находил, куда деть руки.

— Она… — сорвалось у него. — Она залезла внутрь. Маленькая змейка ее ненавидит. Очень. Искренне.

Найяссари смотрела на Амалаяни поверх голов нагов, как на игру, в которой она только что выиграла партию.

— Ты хотела ответов, — сказала она. — Вот один: пока ты играешь в благость, я играю в победу.

 — Зачем ты отметила яйцо? — спросила Амалаяни уже без обиняков.

Найяссари перестала улыбаться.

— Потому что оно должно родиться между мирами, — сказала она. — Не только у нагов. Не только у людей. Потому что старые правила… — она чуть наклонила голову, — наполняют мир скукой.

— Ты подвергла ребенка опасности, — жестко произнесла Амалаяни.

— Я подарила ему судьбу, — мягко ответила Найяссари. — А опасность — это просто другое имя судьбы. Ты же знаешь.

Пар между ними сгущался. Казалось, он зашептал множеством чужих голосов.

— Ты пытаешься соблазнить нагов, — сказала Амалаяни. — Перетянуть их к себе.

— Я не «пытаюсь», — усмехнулась Найяссари. — Они сами ползут ко мне, когда им становится одиноко. Я слушаю. Я ласкова. Я не требую слишком многого… вначале.

Она приблизилась еще на шаг, пока не касаясь тела Амалаяни, но уже почти.

— И ты, воплощение Лалитаи, — добавила Найяссари мягко, — так похожа на нее в тот миг, когда она еще не решила, прощать или сжигать.

Амалаяни вздохнула.

— Скажи прямо, — сказала она. — Яйцо украли с твоего ведома?

Найяссари наклонилась и что-то шепнула воде — вода ответила легкой рябью.

— Яйцо украли люди, — сказала она. — Но дорогу им показал тот, кто слишком сильно желает перемен. И да… я знала, что мой знак защитит дитя, пока оно не вылупится.

— Где оно? — спросила Амалаяни.

Найяссари улыбнулась снова, слишком красиво, чтобы было безопасно.

— Если ссскажу, будет неинтересно, — прошипела она. — А если ты найдешшшь сама — примешшшь решшшение, за которое никто не будет отвечать кроме тебя. Твоего решшшения я и жду.

Она потянулась к левому плечу Амалаяни, по-прежнему не касаясь, но на волосок от касания.

— Береги своих нагов. Они так легко поддаются песне. И так приятно сопротивляются перед тем, как согласиться.

Амалаяни отступила на шаг.

— Еще раз коснешься моих нагов — и я вспомню, кто я такая на самом деле, — тихо сказала она. — И то, что сейчас я в этом виде, тебе не поможет.

На миг мир замер. Потом Найяссари рассмеялась, негромко, как колокольчик над водой.

— Найди людей у воды, — сказала она. — Там будут ответы. И новые вопросы. И да… — она склонила голову, любуясь своим отражением в воде, — твой Амараян постоянно скучает по моему яду. И с тех пор, как ты ушла от него, он ни разу не вспоминал имя «Лалитая».

Ее силуэт начал растворяться в паре. Узоры на песке погасли последними.

— Найди яйцо, — донесся ее голос откуда-то из глубины источника. — И тогда мы поговорим снова. Ты уже чувствуешь, куда идти.

Пар растаял. Вода успокоилась. Запах жасмина пропал, тишина вернулась.

Равиаян опустил голову.

— Я не… — начал он и запнулся.

Амалаяни подошла и коснулась его щеки.

— Я знаю.

Шаяссараян метался по берегу короткими резкими дугами, как молния, потерявшая гром.

— Маленькая змейка не хотел! — кричал он. — Маленькая змейка не служит ей. Маленькая змейка… стыдится.

Она обняла его за голову и крепко прижала к плечу. Это заняло одну секунду и спасло многое.

— Это была ее воля, — сказала она тихо. — А ваша — впереди.

И добавила уже холодно:
— И за это — с ней тоже будет разговор.

Джунгли вздохнули. Они знали этот тон.

**

Пещера дышала теплом, воздух был влажным, как после долгого сна, а из каменного «чаши» источника поднимался пар с запахом минералов и чего-то лениво-сладкого. Наги постелили вокруг мягкие циновки, разложили фрукты и лампы с живыми светлячками. Тени по стенам казались лентами, что то сворачивались, то расползались.

— Здесь вам будет… очень удобно, — заверили хозяева селения и тактично уползли, оставив троицу и горячую воду наедине.

Амалаяни сняла украшения, разомкнула застежки, распустила волосы — они рассыпались по плечам тяжелой теплой волной. Теплый пар сразу обнял ее, и мир заметно улучшился.

Этого парового момента как раз дождались оба ее спутника.

— Я помогу, — мягко сказал Равиаян, уже оказываясь рядом так естественно, будто всегда стоял именно тут.
— Маленькая змейка тоже поможеееет, — протянул Шаяссараян, как будто слово можно было сделать убедительнее, если потянуть его хвостом.

Амалаяни вошла в воду и вздохнула так устало, что оба ее спутника бросились к ней одновременно.

— Даже не думайте, — предупредила она. — По одному.

— Я первый, — сказал Равиаян так спокойно, будто это решение богов.

— Маленькая змейка первый! — мгновенно возразил Шаяссараян. — Потому что маленькая змейка… маленькая!

— Шая, — она повернулась только чуть-чуть. — Ты три метра яда. Ты не маленький, а очень даже большой.

— В душе маленькая, — трагически уточнил он.

Они начали помогать. Но у змей «помочь» — это отдельный жанр.

Равиаян держал ее голову на ладони и массировал шею таким образом, что из нее стекала не только вода, но и заботы за последние пару дней. Он делал все размеренно, как дыхание леса.

Шаяссараян подходил со стороны плеча, щекотал воздух беспокойным языком и каждый раз спрашивал:

— Можно?
— Нет.
— А теперь?
— Нет.
— А если совсем чуть-чуть?
— Нет, Шаяссараян.
— Я чувствую дискриминацию маленьких змеек…

Он все-таки коснулся — не зубами, пальцами. Осторожно, осторожнее, чем обычно дышит. И сам от этого нервничал: язык щелкал, капюшон дергался, он сдерживался с видом святого, который в прошлом был совсем не святым и все еще об этом помнит.

Проблемы начались, как обычно, с хвостов. Наги оба делали вид, что контролируют их. Хвосты делали вид, что контролировать можно все, кроме них. У Равиаян хвост «совершенно случайно» обвился вокруг талии Амалаяни. Он не тянул, не давил, просто держал, как большой теплый ремень безопасности. У Шаяссараяна хвост «совершенно случайно» попытался сделать то же самое и встретился с удавьим. Вода тихо чавкнула напряжением.

— Разошлись, — спокойно сказала она.

Два хвоста нехотя разошлись. Один шипел, другой сиял добродетелью.

Дальше стало сложнее.

Им обоим приходилось помнить слишком много одновременно: кобре — не раскрывать капюшон слишком резко, чтобы не вывихнуть женское плечо; удаву — не сжимать, как его природа просит, даже если очень хочется; обоим — не использовать то, что природа придумала для змей, а не для людей.

В какой-то момент Шаяссараян завис на волосок от ее левой груди, глаза узкие, голос совсем шипящий:

— Я… хххочччу… укусить. Чуть-чуть. Беззз яда. Совсем беззз. Символически.

— Нет, — сказала Амалаяни и ткнула его пальцем в лоб. — Мы помним прошлый символизм.

Он жалобно вдохнул и прижал капюшон обратно, как виноватую занавеску.

У Равиаяна была своя беда. Он был слишком спокоен. А потом перестал. Вода вокруг него стала чуть теплее, он тихо замолчал, а потом коротко сказал:

— Простите.

И отплыл в сторону — быстро, по-военному собранно.

Шаяссараян ехидно зашипел:

— Удав уходит думать о философии. Сейчас философия победит.

Равиаян вернулся не сразу. Лицо — абсолютно ровное. Дыхание — ровное. Взгляд — ясный и очень спокойный.

— Я в порядке, — сказал он.

Амалаяни кивнула. Она знала, что это значит: он предпочел переждать, чем делать больно.

Шаяссараян никогда не пережидал. Он предпочитал мучить самого себя. Вскоре он подался ближе, почти касаясь лбом ее виска, капюшон вздрогнул и снова сложился.

— Маленькая змейка… очень просит, — зашипел он тихим, почти виноватым голосом. — Только кончик. Ненадолго. Чтобы перестать… дрожжжать внутри. Когда ты рядом — маленькой змейке становится слишшшком много счастья, оно щщщекочет изнутри.

Он сам смутился от собственных слов и опустил глаза. Хвост у него лежал рядом, как послушный, но очень надеющийся отдельный орган. Амалаяни посмотрела на него долгим взглядом. Потом — на Равиаяна. Равиаян кивнул: «я рядом, все под контролем».

— Ладно, — сказала она спокойно. —Только я решаю, когда хватит. И если я коснусь твоей руки — сразу остановился. Понял?

— Д-да, — прошептал Шаяссараян. — Маленькая змейка будет ссссвятой, совсем сссвятой.

Святость у него получалась нервной. Он пододвинулся ближе, медленно, как будто каждое движение проходило через три совета безопасности. Кончик его хвоста лег в ее ладонь — легкий, теплый, живой. Он ждал, не дыша.

— Спокойно, — сказала она. — Не дергаться. Не расправлять капюшон. Не сжимать никого от счастья.

— Не буду, — очень серьезно ответил он.

Она коснулась губами его хвоста — аккуратно, как хрупкой вещи, которую ей доверили на время. Шаяссараян вздрогнул всем телом сразу, но не дернулся; только язык щелкнул в воздухе — коротко, как молния без грома. Она продолжила медленно вбирать змеиный хвост в свой рот, неглубоко, ровно настолько, чтобы он перестал трястись, как струна перед песней.

Шаяссараян замер. Потом глаза у него закрылись, плечи расслабились, капюшон лег сам собой. Он перестал быть «грозой в банке» и стал просто счастливым нагом, у которого мир наконец-то на месте. Он почти не звучал — только тихое шипение благодарности, как кот, который забыл, что он кобра.

— Хватит, — мягко сказала Амалаяни через некоторое время.

Он послушался мгновенно. Отпрянул ровно на то расстояние, которое она задала, прижал капюшон и шепнул:

— Спасибо. Маленькая ззззмейка теперь… жжживет.

Равиаян усмехнулся краем губ:

— И не взрывается.

— И не кусает, — добавила Амалаяни.

— Никого! — поспешно подтвердил Шаяссараян и обвил довольным хвостом ее за плечи так осторожно, словно она - богиня. Что, в общем-то, так и было.

Потом они перебрались на сушу. И началось главное — координация.

Амалаяни легла между ними, и сразу стало ясно, что между удавом и коброй не лежат — там маневрируют. Оба пытались быть ближе, оба пытались убрать из процесса конкурента, и оба все время забывали следить за хвостами.

— Шаяссараян, твой хвост.
— Что с моим хвостом?
— Он на его хвосте.
Пауза.
— Он сам пришел!

— Равиаян, — сказала она.
— Да?
— Ты сейчас стал тяжелее.
— Прости, — очень спокойный голос. — Исправляюсь.

Он ослабил объятие. Удав может быть мягким и не давящим. Если очень любит.

И да — им всем приходилось помнить еще одно: обычного змеиного пути** с ней нет. Поэтому все строилось из: рук губ дыхания касаний умения слушать женское тело искреннего старания довести ее до нужного результата.

Наги следили за каждым ее вздохом, спорили, смеялись, перешептывались, как две стихии, которым разрешили быть рядом, но не разрешили забыть законы природы.

Когда все закончилось и ночь стала тихой, Амалаяни лежала и смотрела в потолок пещеры.

— Вы оба… молодцы, — сказала она лениво.

— Я всегда знал, — прошептал Шаяссараян. — Маленькая змейка — герой.
— Я просто делал, что должен, — ответил Равиаян.

— И кто из вас победил? — зевнула она.

— Ты, — ответили они одновременно.

Проблемы с хвостами вернулись через минуту.

— Шая.
— Что?
— Твой хвост снова на его хвосте.
— Он сам пополз! Я ни при чем!

— Равиаян, ты снова стал тяжелее.
— Исправляюсь, — безмятежно ответил удав и действительно исправился.

Они еще немного спорили шепотом поверх нее («я справа», «я ближе», «ты блестишь, перестань»), но в итоге легли ровно так, как ей хотелось: тепло слева, тепло справа, мир под контролем.

И когда она уже засыпала, Шаяссараян прошептал совсем тихо:

— Маленькая змейка… был паинькой. Сегодня. Почти.

Теплый пар все еще лениво держался под сводами пещеры. Светлячки в лампах задремали. Амалаяни спала, расслабленная, тяжелая от довольства, с мягкой улыбкой во сне. Волосы расплылись по подушке, дыхание было ровным и счастливым.

С двух сторон ее держали два теплых змеиных тела. Равиаян — спокойно и надежно, как оберегающий браслет. Шаяссараян — ближе, чем нужно, и гордый этим, как кошка, укравшая подушку.

Они обнимали ее бережно, чтобы не разбудить, и… шептались.

— Дисциплина, — едко прошипел Шаяссараян. — Смотри на него: ушел «подышать воздухом», «созерцать звезды», «переждать». Великий монах ордена Святого непорочного удава. Маленькая змейка бы не выдержала, маленькая змейка — живой!

— Маленькая змейка живет слишком громко, — так же тихо ответил Равиаян. — И шуршит всем телом. Тебя сейчас слышит каждая летучая мышь в радиусе трех деревень.

— Зато маленькая змейка осталась рядом, — победно шепотом заявил Шаяссараян. — Не отползла «философствовать». Не оставила богиню без… музыкального сопровождения.

— Маленькая змейка еще и поэт о себе в третьем лице, — мягко поддел Равиаян. — Сложный диагноз.

Капюшон у кобры чуть дрогнул — от возмущения и удовольствия одновременно. Язык щелкнул — коротко, чтобы не разбудить Амалаяни.

— Ну скажи, скажи честно, — продолжил он. — Как ты так делаешь? Уполз, вернулся — и снова как камень-дзен. А внутри же все… поет!

— Тренировки, — прошипел Равиаян. — Дыхание. Самоконтроль. И уважение к коже богини.

Короткая пауза. Потом он добавил с невинной вежливостью, которая была хуже удара:

— А ты… как сам себя не поранил, скажи? Со своим… природным вооружением?

Шаяссараян замер на долю секунды. Потом так же шепотом, но возмущенно:

— Очень аккуратно! Маленькая змейка — ювелир. Маленькая змейка все делает осторожно, с уважением к собственной анатомии. Если каждый день приходится договариваться с тем, что природа снабдила по ошибке зубчиками, то научишься.

— Не по ошибке, — возразил Равиаян. — Для нагинь — очень даже по назначению. Для людей — не по назначению совсем.

— Я знаю, — Шаяссараян вздохнул драматично. — Поэтому маленькая змейка просит… альтернатив. И получает. Иногда. Если богиня добра.

Амалаяни во сне улыбнулась еще шире, как будто услышала их нелепую серьезность.

Равиаян на секунду посмотрел на нее, смягчился и снова понизил голос:

— Главное — чтобы ей было хорошо. Все остальное — вторично.

— Маленькая змейка тоже так считает, — тут же согласился Шаяссараян. — Но маленькая змейка страдает художественно.

— Маленькая змейка будет страдать тихо, — строго предупредил удав. — Амалаяни спит.

— Я тихий, — обиделся Шаяссараян громким шепотом. — Тихий, как стих. Очень ядовитый стих.

Они замерли на пару вдохов, слушая ее ровное дыхание.

Потом кобра не выдержал:

— Все равно… дисциплина — скучно.

— Скучно — это когда кто-то поранен, — спокойно ответил Равиаян. — А когда все целы и довольны — это называется «мудрость».

— Фу, — прошипел Шая. — Ты превращаешься в старого занудного змея.

— А ты так и не вырос, — сдержанно улыбнулся Равиаян. — Маленькая змейка.

Шая хотел обидеться — и не смог. Он прижался к Амалаяни чуть сильнее, уткнувшись лбом ей в плечо, и прошептал:

— Маленькая змейка счастлива.

— И будет молчать, — мягко напомнил удав.

— До утра, — согласился Шая. — Ну… почти.

Амалаяни спала, а два змея по обе стороны продолжали ее беречь: один — дисциплиной, другой — неисправимой нежностью и каплей безумия.

И пещера слушала их дыхание — довольное, разное, змеиное.

==

** У самца змеи обычно по два спаривательных органа, скрытых внутри тела – гемипенисы. В невозбужденном состоянии они не видны. При возбуждении они выворачиваются наружу, выглядят как шары и имеют острые шипики (тонкие зубчики) для сцепления с самкой. Именно поэтому интимная близость мужчины-нага с женщиной-человеком в принципе небезопасна для последней, а «классический» вариант секса - невозможен.
Найяссари

Джунгли продолжали дышать, как обычно, жаром и влагой. Среди огромных корней и лиан расчищенная поляна была похожа на арену, которую сама зелень согласилась отдать ради зрелища.

На арене — два удава.

Один — Равиаян: радужно переливающаяся чешуя, спокойствие статуи и движения воды. Второй — настоящий змей, гигант из чащи, раза в два толще и длиннее, с глазами, в которых читалось простое «сейчас мы посмотрим, кто кого».

Амалаяни устроилась на большом корне-«троне». Рядом с ней, конечно же, Шаяссараян. Точнее, не просто рядом: он был рядом во всех возможных смыслах. Он лежал полукольцом у ее ног, хвостом обвив корень, локтем облокотившись на ее колено, и болел так, как будто поставил все состояние гарема на победу Равиаяна.

— Давай! Давай-давай-давай! — шипел он так яростно, что листья поворачивались посмотреть. — Покажи ему, что дисциплина — это тоже искусство!

На поляне два тела переплетались и расходились. Это была жестокая схватка, тренировка для нага и настоящий бой для соперника. Равиаян позволял гиганту ухватить себя, уходил скольжением, переливался дугой и мягко навешивал ответное кольцо. Все — без оружия, без крови, без паники. Чистая техника.

— Он же больше Равиаяна вдвое, — спокойно заметила Амалаяни. — И явно этим доволен.

— Размер — это не аргумент, — уверенно сказал Шаяссараян. — Это… повод для поэзии и правильного рычага.

Он на секунду отвлекся от зрелища, чтобы провести кончиками пальцев по ее запястью и очень невинно положить ладонь на талию и провести дальше. Еще бы чуть-чуть ниже, и было бы уже «совсем не невинно», поэтому он остановился ровно там, где еще можно спорить о намерениях.

Раздвоенный язык кобры коротко щелкнул — он «пробовал на вкус» ее настроение.

— Ты волнуешшшься? — прошептал он у ее уха.

— За него, — ответила она.

— А я — за себя, — драматически признался он. — Если он проиграет, мне придется утешать тебя всю ночь. Это огромная ответственность для маленькой змейки.

Гигантский удав попытался бросить Равиаяна всем весом. Равиаян ушел в сторону, и мир внезапно обнаружил у себя еще один узел из змеиных тел. Радужная чешуя вспыхнула всеми цветами сразу; огромный противник негромко фыркнул и попытался сжать сильнее.

Амалаяни подалась вперед. Шаяссараян тоже подался вперед — но не забывая жизнь и приоритеты. Его хвост как-то сам собой лег на ее обнаженные ступни, кисть сместилась еще ниже, а щека коснулась ее плеча.

— Он не даст себя задушить, — уверенно сказал он. — Это же удав. Они с удушьем как музыканты с лютней: знают, где струна, где перебор, а где — лишнее.

На поляне Равиаян перевернул ситуацию буквально: расслабился на долю секунды и в этот же миг выскользнул из хватки удава, перекинул свое мощное кольцо хвоста через шею соперника и мягко прижал. Не душил — удерживал. Спокойно, точно, без суеты. Гигант пару раз уперся хвостом, потом признал очевидное поражение и замер.

— Есть! — взорвался Шаяссараян. — Видела? Видела?! Это был поворот судьбы в трех кольцах!

Он, не сдержавшись, обнял Амалаяни за плечи обеими руками, прижал к себе ровно настолько, чтобы это можно было назвать «непроизвольной радостью», и очень быстро добавил еще каплю нежности — хвостом, который погладил ее по лодыжке.

— Шая, — спокойно сказала она, даже не отводя взгляда от поляны. — Руки.

— Они сами, — искренне шепнул он, но руки послушно стали вести себя приличнее. Зато плечо осталось рядом. И щека. И теплый выдох у ее шеи.

Внизу Равиаян отпустил противника, уважительно коснулся его морды, гигант лениво свернулся и уполз в зелень, где его ждала заслуженная гордость.

Равиаян поднял взгляд на своих зрителей. Янтарные глаза — спокойные, внимательные.

Шаяссараян в ту же секунду сидел на почтительном расстоянии от богини, идеально воспитанный, руки на виду, хвост сложен примерным кольцом. Лицо — «я ни при чем, я весь в болении».

— Хорошая тренировка, — одобрительно сказала Амалаяни.

Равиаян склонил голову.

— Всегда полезно знать, каково это — оказаться в чьих-то кольцах, — сказал он мягко. — Особенно, если потом из них можно выбраться.

Шаяссараян не выдержал:

— Маленькая змейка очень переживал, — торжественно сообщил он. — И ни разу не мешал.

Амалаяни повернула к нему голову и посмотрела в упор, со значением. Наг улыбнулся. Совсем не виновато и очень много довольно.

— Почти ни разу, — уточнил он.

**

Джунгли пели — густо, липко, зелеными голосами. Тропа петляла между корнями, лианы свисали, как мысли, которые забыли убрать на место. Амалаяни шла впереди — босиком, уверенно, как будто сама выбирала, где будет лежать земля. За ней скользили два нага: радужный широкий след Равиаяна и тонкая дуга, полная характера, — Шаяссараяна.

Она обернулась на них через плечо:

— Итак, повторим. Мы приближаемся к людской деревне. Что мы там делаем?

— Не пугаем, — честно сказал Равиаян.

— Не кусаем, — добавил Шаяссараян автоматически.

— Даже если просят, — подчеркнула она голосом.

— Даже если очень просят, — вздохнул наг-кобра и закатил глаза. — Мир так неблагодарен к искусству.

Амалаяни продолжила:

— Мы не расправляем капюшоны. Мы не пробуем старосту на вкус. Мы не демонстрируем крестьянским девушкам «какие мы длинные». Мы…

— …помогаем, — мягко закончил Равиаян.

— Именно, — кивнула она. — Мы приходим как гости. А не как природная катастрофа с поэзией.

Шаяссараян прижал руку к груди:

— Маленькая змейка — само обаяние. Маленькая змейка никого не пугает. Маленькая змейка просто… впечатляет.

— Маленькая змейка, — спокойно сказала Амалаяни, — однажды останется без десерта на месяц.

— Я понял, — тут же ответил он. — Маленькая змейка — образец скромности.

Они прошли еще немного. Слева мелькнула голубая ящерица, справа — обезьяна решила, что они неинтересны, и передумала паниковать. Джунгли шумели, как рынок сплетен. Лианы старательно старались выглядеть занавесками, тропа изгибалась, словно ей было неловко. Амалаяни шла впереди, а за ней скользили два нага — радуга силы и тонкая линия каприза.

Богиня как раз открыла рот, чтобы продолжить лекцию о правилах поведения в деревне, когда ее опередили.

— Нам нужно обсудить важное, — неожиданно серьезно сказал Равиаян.

Она обернулась:

— С провиантом все в порядке. С караулом тоже. Что еще?

Он выдержал паузу, как человек, который собирается говорить что-то очень вежливое и очень прямое.

— Твоя… удовлетворенность, — мягко произнес он.

Шаяссараян аж поскользнулся от возмущения воздуха:

— Да! Именно! Маленькая змейка давно хотел поднять этот жизненно важный вопрос!

Он поравнялся с ней, заглянул снизу вверх:

— Ты помнишь, что в деревне тебе, возможно, придется заняться с кем-нибудь сссексом?

Амалаяни моргнула.

— С кем-нибудь? — спокойно уточнила она.

— С кем-нибудь достойным, — быстро добавил Равиаян. — И добровольным. И очень аккуратным. И желательно красивым… — он посмотрел на Шаю, — для него это важно.

— Это важно для всссех, — горячо согласился Шаяссараян. — Потому что, если ты долго остаешься неудовлетворенной, начинается засуха, саранча, плохое настроение и мои стихотворения становятся трагичными.

— Они и так трагичные, — заметила Амалаяни.

— Вот именно, — шепотом ответил он. — А могут стать еще трагичнее.

Равиаян говорил спокойнее:

— Раньше рядом был весь гарем. Сейчас — только мы вдвоем. Мы делаем все, что можем, но… — он развел руками, — мы наги. У нас есть ограничения. Ана–то-мические.

Он произнес последнее слово так, как будто это был сложный ритуал.

— И мы знаем, — продолжил он, — что тебе иногда нужны мужчины-люди. Чтобы все в стране оставалось… в балансе.

Шаяссараян закивал так рьяно, что на спине едва не проступил капюшон:

— Мы будем выбирать тщательно! Маленькая змейка готов лично проводить кастинг. С вопросами. С испытаниями. С рифмой.

— Никакого кастинга, — сказала Амалаяни.

— Минимальный кастинг, — тут же уступил он. — Мы просто посмотрим, чтобы у него были добрые глаза и не было идиотизма на лбу.

Равиаян добавил:

— И чтобы он уважительно относился к тебе. И понимал, что это — не развлечение для него, а забота о тебе. И о всем Вайраджине.

Амалаяни остановилась, посмотрела на них обоих.

— То есть вы всерьез считаете, что в деревне я буду обязательно…

— Да, — вежливо подтвердил Равиаян.

— Если ты захочешь, — добавил он тут же. — Но мы будем внимательно следить, чтобы ты захотела не реже, чем это полезно для погоды.

— И чтобы тебя не обижали, — совсем тихо сказал Шаяссараян. — Мы будем рядом. Если кто-то посмеет… мы сначала поговорим. Потом… подумаем. Очень ядовито.

Она рассмеялась — разом устало и тепло.

— Вы невозможные.

— Зато преданные, — серьезно возразил Равиаян.

— И крайне мотивированные, — добавил Шая. — Потому что, если ты будешь недовольна, у маленькой змейки испортится настроение. А это страшнее засухи.

Она коснулась их обоих рукой, по очереди.

— Хорошо, — сказала Амалаяни. — В деревне я поговорю с людьми. Если все сложится… я выберу сама. А вы будете вести себя прилично.

— Прилично, — кивнул Равиаян.

— Неприлично — только мысленно, — уточнил Шаяссараян и вздохнул. — Ладно. Мысленно и в стихах.

Они двинулись дальше. Джунгли одобрительно пошуршали: тема была, без сомнения, жизненно важная. Тропа вывела их к запаху воды от широкой реки, и до слуха донесся лай собак и деревянные звуки деревни.

Амалаяни остановилась. Деревья и живность вокруг притихли.

— Итак, — сказала она, расправляя плечи. — Улыбаемся. Не шипим. Не кусаем. Не ревнуем демонстративно. Никого не душим профилактически. И помним: мы здесь — гости.

— Мы здесь — восторг, — поправил ее Шаяссараян шепотом.

— Мы здесь — поддержка, — мягко добавил Равиаян.

— Мы здесь — мирные люди, — подвела итог Амалаяни.

Деревня лежала у реки, как большая корзина: крыши — листья, дым — комары, звуки — разные и простые. Увидев непрошенных гостей, она не закричала, она сжалась внутрь, как ежик, который решил не шуметь и, может быть, беду пронесет.

Наги не нравились никому. Их терпели. Амалаяни нравилась всем.

Стоило ей ступить на глину — и по дороге прокатилось шепотом:

— Амалаяни… богиня… живой аватар Лалитаи…

Женщины приложили пальцы ко лбам. Старики сделали вид, что им все равно (не получилось). Дети сделали вид, что им не интересно (получилось еще хуже — они просто смотрели, не моргая).

А вот юноши и молодые мужчины ожили мгновенно.

Они начали возникать отовсюду: опираясь на стены «как бы случайно» перенося тяжести так, чтобы было видно мышцы стоя с выражением: «я не навязываюсь, но, судьба, имей в виду, что всегда готов»

Парень в белом дхоти прошел мимо три раза, каждый раз как бы ошибаясь дорогой.

Шаяссараян это заметил и повеселел:

— О, пошел парад надежд.

И мгновенно превратился в строгую тетушку с ядовитым юмором:

— Вон тот — красивый, но пустой. Если открыть рот — будет ветер.
— Вон тот — рабочий. Ладони хорошие, голова на месте. Маленькая змейка одобряет.
— Тот слишком старается грудью дышать. Устанет к обеду.

Равиаян комментировал мягче:

— Этот добрый.

- Этот спокойный.

- Этот не пьет.

- Этот будет слушать.

Шаяссараян закатил глаза:

— Ты выбираешь зятя, я — любовника!

Амалаяни тихо засмеялась:

— Перестаньте. Я никого отсюда не заберу.

Это услышали не все жители речной деревни. Надежда, обычно, — существо с плохим слухом.

Она подняла руку:

— Я пришла не за любовниками. Я пришла за ответами.

Мужчины стали чуть менее прекрасными. Но остались рядом, на всякий случай.

Расследование началось без особых драматических жестов.

— Кто видел ночью лодку? — спросила Амалаяни.

Молчание. Потом:

— Я видел огни…
— Я слышала плеск…
— Собака рычала, но я ее отогнал — мне спать хотелось…

Тон был один и тот же: мы не вмешивались и не собирались.

— Посторонние? — уточнила Амалаяни.

— Посторонние, — нехотя подтвердил староста. — Наши бы хотя бы объяснили. Эти — нет.

Она шла к реке, как по ниточке, а Равиаян — рядом, «читал» землю: отпечатки ног следы, что было тяжело место, где лодку тянули коряво и очень спеша

— Их было трое, — сказал он. — Один нес яйцо. Двое прикрывали. Не местные. Речной народ, но не местные рыбаки.

— Уверен? — спросила она.

Он кивнул:

— Износ на подошвах специфический. Течение знают. И суета не та, не деревенская.

— И зачем? — спросила Амалаяни не у него, а у мира.

Мир не ответил. Река сделала вид, что занята блеском.

Шаяссараян, тем временем, помогал по-своему. Он заглядывал во все корзины. Щелкал языком возле каждого свидетеля. Спрашивал совершенно не то, что нужно, но люди почему-то все равно начинали говорить больше.

— Кто в деревне сплетничает лучше всех? Мне нужен главный специалист по чужим делам.

— Зинана, — хором отвечала половина деревни.

Зинана была невозмутимой старухой с лицом, на котором можно было писать хронику.

Она смерила нага-кобру взглядом снизу вверх:

— Я вам ничего не должна.

— Никто и не спорит, — почтительно кивнул Шаяссараян. — Но вы все знаете.

Она фыркнула. И знала действительно все:

— Приплыли ночью. Встали не у деревенской пристани, чтобы не платить. Не наши. Говорили мало. Один все время оглядывался. И да — не рыбаки. Руки не такие.

— Куда ушли? — спросила Амалаяни.

— Вниз по течению, — старуха ткнула палкой. — Там переправа, потом - Нагараджапура. Там люди продают все, что плохо лежит и хорошо стоит.

Она пожала плечами:

— Ваше яйцо — не моя жизнь. Но если потеряете — вам будет хуже, не нам.

И повернулась к своему горшку с кашей.

Это и была людская деревня: они помогли, но ровно настолько, насколько не мешало их жизни. Они не возненавидели, не полюбили и не просветлились. Им действительно было все равно.

— Спасибо, — сказала Амалаяни без тени иронии.

Староста поклонился:

— Мы Вас уважаем, божественная. И боимся. А наги… — он кинул взгляд на змеиные хвосты, — наги — пусть живут подальше.

— Мы постараемся, — любезно ответил Шаяссараян.

Юноши у дороги все еще стояли «невзначай красиво». Один все-таки решился:

— Великая… если вдруг тебе нужен… ну… кто-то…

— Мне нужен отдых и дорога, — мягко сказала она. — А вам — жены по уму.

Он неловко заулыбался, но не обиделся, - понял, что сегодня просто не его день.

Когда Амалаяни с нагами ушли к реке, джунгли снова закрылись вокруг.

— След понятен, — сказал Равиаян. — Переправа. Потом город.

— Маленькая змейка недоволен, — громко объявил Шаяссараян. — Яйцо украли, продать хотят, люди ленятся чувствовать трагедию и вовлекаться душой.

Амалаяни кивнула:

— Значит, нам придется чувствовать и действовать за всех.

И река зашуршала в ответ, как собеседник, который пообещал: «чем смогу, помогу».

**

Зал Найяссари не имел стен. Он просто начинался там, где теплая ночь переставала притворяться приличной. Факелы не горели — они томились. Воздух пах жасмином, специями и обещаниями, которые никто не собирался выполнять буквально, но обязательно — красиво.

В центре, как изображение слова «да», лежала Найяссари.

Ни одна женщина в мире не умела лежать так деятельно. Золото на ее коже дышало. Чешуя на плечах играла узорами ночных рек. Волосы стекали по подушкам, как тень, решившая стать материальной. И улыбка была та самая — из тех, что говорят: «ничего не случилось… пока».

Амараян вошел так, как входят те, кто привык появляться эффектно. Гром, мускулы, самодовольство и легкая задумчивость человека, который время от времени забывает, зачем вообще пришел, но уверен, что по делу.

— Ты звала, — сообщил он голосом, который обычно сносит крыши с храмов. Крыши не снесло — у зала их все равно не было.

— Я всегда зову, — сказала Найяссари мягко. — Просто не всегда вслух.

Она не встала. Она позволила ему подойти. Это была сложная дипломатия.

Он подошел. Потом подошел еще раз — ближе. Близость с ней была как теплая вода: вначале осторожно, потом — уже по шею, а потом — удивление, что у тебя вообще была шея.

— Ты снова прекрасен, — вздохнула она так, будто это была ее глубоко личная трагедия. — Каждый раз я думаю: «Нет, быть более совершенным уже нельзя», — и каждый раз ошибаюсь.

Амараян подрос сантиметров на пять. Внутренне.

— Я… да. — Он скромно расправил плечи примерно до горизонта. — Я тренировался.

— Видно, — ее взгляд медленно прошелся по нему так, что даже звезды закашлялись. — Мир держится только на тебе. Если ты чихнешь, горы дрогнут. Если ты нахмуришься, реки остановятся. Если ты улыбнешься…

Она замолчала, потому что он уже улыбался. Очень.

— …то женщины забудут собственные имена, — закончила она.

Он довольно кивнул.

— А эта… — он неопределенно повел рукой в сторону всего неба — …Лалитая. Она… ну… не видела всего этого величия.

— Аххх, — очень сочувственно прошипела Найяссари. — Бедняжжжка. Слепая.

— Она говорила, что я должен «быть ответственным»! — возмутился верховный бог. — И «сдерживать силу»! Зачем же мне сила, если ее сдерживать?!

— Чтобы мучаться, — шепотом подсказала она. — Она любит мучеников. А я — героев.

Он снова подрос. В этот раз уже чисто эмоционально до размеров континента.

Она медленно поднялась, никуда не торопясь, и обошла его. Не «прошла» — скользнула, теплом, ароматом, смехом возле самого уха. Женские пальцы почти не касались кожи Амараяна, и оттого ощущались сильнее.

— Знаешь, что я вижу? — прошептала она. — Я вижу бога, которому тесно в мире, где им командуют.

— Мной никто не командует, — автоматически возразил он.
Получилось так уверенно, что захотелось проверить.

— Конечно, — кивнула она серьезно. — Ты сам выбираешь, кто тебе приказывает.

Он задумался секунду, потом решил, что она сказала что-то умное, и гордо согласился.

Она встала перед ним. Слишком близко. Совсем слишком близко.

— Мир должен склоняться перед тобой, — продолжила она негромко. - Равновесие — красивое слово для тех, кто боится признать, что сильные созданы властвовать.

Бог довольно вздохнул и расправил плечи еще больше. Ему понравилось слово «властвовать». Ему нравилось любое слово, где он был главным.

— Но Лалитая… — начал он и споткнулся о мысль. — Она против.

— Она всегда против всего, где ты — центр, — мягко сказала Найяссари. — Потому что ее мир — про равенство. А твоя природа — про сияние и власть.

Она наклонилась к его уху. Причем наклонилось одновременно и все вокруг.

— Она тебя не достойна.

Он закрыл глаза примерно на полмира.

— И она, — голос Найяссари стал тонким и ядовито-нежным, — желает уничтожить наше с тобой яйцо, будущую Великую королевскую кобру. Я не могу смотреть, как гибнут мои дети…

Она запнулась ровно на половине слезы. Этого хватило.

Амараян вспыхнул.

— Я спасу его!

— Конечно, — шепнула она. — Только ты и можешь. Ты один.

Дальше слова стали почти не нужны. Были взгляды, паузы, прикосновения — короткие, как обрыв фразы, и длинные, как обещание. Ночь незаметно забыла о звездах и увлеклась происходящим.

— Что мне делать? — спросил он уже тем голосом, который обычно говорят «сейчас будет подвиг».

Она улыбнулась — лениво, опасно, как змея, решившая стать единственной идеей мира.

— Яйцо украли люди, — сказала она. — Наги страдают. Лалитая замешана, ее надо остановить.

— Я… — он на мгновение задумался. — Я не хочу ее убивать.

— Ты и не будешь, — мягко ответила она. — Ты просто защитишь свое, … наше. Если она встанет между тобой и твоим ребенком — это будет ее выбор.

Она провела пальцами по его плечу так, что плечо влюбилось в пальцы навсегда.

— Ты — гром. Ты не должен думать. Тебя должны слышать.

Он кивнул. Думать действительно было трудно. И в целом досадно.

— Я сделаю это, — сказал он. — Ради будущего.

— И ради меня? — тихо спросила она.

Он посмотрел на нее и понял, что мир, конечно, важен… но вот она — как-то конкретнее.

— И ради тебя.

Она рассмеялась, тихо, звеня браслетами, как дождь, которому пора идти над джунглями.

Боги не стали обсуждать детали. Ночь сама все поняла и аккуратно прикрыла сцену шелком из тени.

А где-то далеко-далеко вздохнули звезды. Они знали, что начинается не божественный роман, а мировой переворот, замаскированный под любовь.

Но сейчас Амараян был счастлив. Найяссари — довольна. А мир… мир уже чувствовал сквозняк.
Амараян /неверный муж Лалитаи/

Вечер был теплым и ленивым, как кошка после большой миски сливок. Река шуршала о камни, искры костра взлетали вверх и растворялись в темных листьях. Запах жареной рыбы смешивался с дымом и мокрой травой.

Амалаяни сидела на пледе, поджав ноги, и медленно ела свою рыбу — горячую, ароматную, совершенно не по-змеиному приготовленную. Равиаян ел спокойно и красиво, как делал все: сырая рыба исчезала у него из рук без трагедии и лишних звуков. Шаяссараян ел… эмоционально. С рыбой он боролся личностно, побеждал и испытывал сложные чувства.

— Мы зря сидим, — объявил он, проглотив мысль вместе с последним кусочком. — Время шшшипит. Маленькая змейка нервничает. Надо идти прямиком в Нагараджапуру.

Хвост его изобразил решимость, энтузиазм и три восклицательных знака.

Амалаяни зевнула, прикрывая рот ладонью, как приличная богиня.

— Маленькая змейка может идти, — сказала она спокойно. — Я пойду… позже. Через храм.

— В храм?! — Шаяссараян чуть не подавился в условиях отсутствия рыбных косточек. — Ссснова? Мы пропали на неделю, и все остались живы! Свитки подрастут, окрепнут, выучат грамоту и сами себя прочтут!

— У меня работа, — напомнила она. — Дожди сами себя не отрегулируют. Урожаи сами себя не успокоят. А особенно — человеческие мужья не исправятся сами по себе.

— Их уже не исправить, — мрачно согласился Шая. — Но город! Город ждет нас! Точнее, меня. Но с тобой это звучит благороднее.

Он придвинулся ближе, устроился у ее коленей, как будто костер развели исключительно, чтобы подчеркнуть его глаза. Раздвоенный язык коротко коснулся ее запястья — проверить настроение.

— Мы идем в город, — зашипел он убежденно. — Мы идем прямо сейчас. Ну… через пять минут. Или десять. Я еще немного тобой полюбуюсь.

— Мы возвращаемся в храм, — мягко ответила Амалаяни.

— Нет!

— Да.

Он открыл рот для третьего раунда, но его обогнал голос Равиаяна.

— Богиня права.

Тишина на секунду почтительно подумала, что это было важное заявление, и промолчала.

Наг-удав проговорил ровно, без эмоциональных фейерверков ядовитой змеи:

— Дожди слишком частые. В тех деревнях, где мы прошли, жалуются на уловы. Рыбы стало меньше, люди беспокоятся. Это признак.

— Чего? — насторожился наг-кобра.

— Что богиня устала, — просто ответил Равиаян.

Он внимательно посмотрел на Амалаяни.

— Ты много отдала сил. Ты была недовольна… и не до конца довольна. Мы старались, — без тени хвастовства, как факт, — но этого мало. Мир на это реагирует. Баланс — тонкая вещь. Сначала храм. Гарем. Сон. Гладить волосы. Петь. Лелеять. Потом — город.

Шаяссараян вспыхнул капюшоном.

— Шаяссараян всегда старается! — возмутился он. — Шаяссараян из кожи вон… из хвоста в чешую… Эй!

Амалаяни рассмеялась, рыба чуть не выпала из руки.

— Я не спорю, — сказала она ласково. — Ты стараешься. Просто иногда ты стараешься… скорее шумно, чем полезно.

— Это стиль, — обиделся он. — Это художественный метод.

Его хвост незаметно обвился вокруг женской щиколотки, как бы невзначай, как бы он вообще не при делах, просто хвост сам нашел свое счастье. Затем украдкой придвинулся ближе еще на пару сантиметров.

— Я не хочу в храм, — пробурчал он уже тише. — Там меня будут заставлять есть кашу, слушать старших жриц и вести себя прилично.

— А в городе? — спросила Амалаяни.

— В городе я буду блистать, — честно признался он. — И следить за тобой. И отпугивать слишком смелых людей. И кусать… мысленно. Почти всегда мысленно. С капелькой яда…

Равиаян коварно улыбнулся.

— В городе, — сказал он, — сначала будут приставать. Особенно юноши. Особенно красивые. Мы это знаем. И мы знаем, — взглядом он включил туда обоих, — что Амалаяни нельзя оставлять уставшей. Это опасно для всех. И для мужчин особенно.

Амалаяни применила взгляд «я вообще-то здесь присутствую».

— Я… не собираюсь ни с кем по дороге…, — сообщила она, прищурившись. — Я культурная богиня. Потерплю до гарема.

Шаяссараян засиял так, что костер смутился.

— Видишь? — объявил он победно. — Она не хочет в храм… нет, подожди…

Он задумался, запутался в собственной логике и хвосте одновременно.

Равиаян наклонился к костру, добавил ветку.

— Ты вернешься, — сказал он мягко. — Отдохнешь. Мы… позаботимся. Как следует. Дольше, чем «пока рассвет не надоест». И тогда — в город. Со свежей силой. И ясной головой.

Шаяссараян шумно вздохнул, как буря, которой запретили устроить драму.

— Ладно, — выдал он. — Но маленькая змейка официально недоволен. Я буду шипеть. Красиво. Местами стихами.

— Уже шипишь, — заметила Амалаяни и потянулась, лениво и счастливо, как будто река пела именно для нее.

Дождь где-то далеко передумал капать. Река вздохнула. Мир очень прозрачно намекнул, что с решением согласен.

Ночь легла на джунгли мягким теплом. Костер потрескивал, угли дышали красным, а над рекой висела луна — ленивая и сонная, как цветок на подоконнике.

Амалаяни устроилась на циновке, подложив под щеку ладонь. Волосы рассыпались темным шелком. Шум джунглей вокруг затихал. А вот наги — нет.

Шаяссараян и Равиаян синхронно зашипели, как два чайника, которым резко напомнили про необходимость демонстрировать характер.

— Я сегодня спереди, — уверено сказал Равиаян, уже скользя ближе и занимая заявленную позицию. — Для разнообразия.

— Ничего подобного, — возмутился Шаяссараян, моментально удлинившись на лишний метр и пытаясь обвиться вокруг богини целиком. — Маленькая змейка всегда спереди! У маленькой змейки хрупкая психика и большие права!

Равиаян тихо, но настойчиво «подползал большинством», легонько выпихивая Шаяссараяна от живота Амалаяни к ее спине. Движения — мягкие, но неотвратимые, как у реки, которая все равно сделает по-своему.

— Это тактически правильно, — объяснил он. — Спереди я грею. Сзади — ты охраняешь.

— Я тоже хочу греть! — возмутился наг-кобра. — И охранять! И еще немного… — он запнулся и очень выразительно не договорил.

Хвосты зашуршали, перекрестились и начали вести переговоры отдельно от хозяев. Земля терпеливо сносила на себе все это богатство чувств.

Амалаяни сонно приоткрыла один глаз.

— Мальчики.

Слово легло на них, как дорогое шелковое покрывало. Наги замерли и одновременно сделали вид, что они вообще-то примиренные воплощения мудрости и спокойствия.

— Хвосты под контроль, — зевнула она. — И никаких дуэлей за моей спиной.

Хвосты немедленно изобразили полное послушание. Один — радужный — аккуратно улегся кольцами у ее ног. Второй — темный — «совершенно случайно» очертил ее талию и сделал вид, что это чисто ради безопасности.

В итоге боевой расклад сложился так:

·         спереди — теплый, тяжелый, надежный Равиаян,

·         сзади — возмущенный Шаяссараян.

— Это насилие над маленькой змейкой, — обиженно прошипел наг-кобра ей в ухо, устраиваясь удобнее. — Я был вынужден, но не согласен.

На самом деле Шаяссараян светился от тихого довольства, но тщательно прятал это лицом трагического героя. Из глубины души раздавалось жирное «хорошо-хорошо-хорошо», но снаружи —капюшон попранной гордости. Он «для вида» еще немного по сопротивлялся усилиям удава, затем очень естественно устроил подбородок у ее плеча. Раздвоенный язык осторожно коснулся пряди ее волос — проверить запах сна, настроения и счастья.

— Руки… — сонно сказала Амалаяни.

— Они ничего, — шепотом ответил он. — Они просто существуют рядом. Совсем рядом. Почти не двигаются. Совершенно не исследуют мир.

— Мир потом, — усмехнулась она, не открывая глаза. — Сейчас — спать.

Он послушно притих — на поверхности. Внутри же натура маленькой шкодливой змейки продолжала извиваться.

Очень осторожно, так, чтобы даже трава не догадалась, Шаяссараян придвинулся на полвздоха ближе к женскому телу. Его пальцы нашли ее кисть, погладили — не требовательно, а словно проверяя: ты здесь? ты теплая? ты по-прежнему моя богиня? Раздвоенный язык едва коснулся кожи на плече — быстро, как тайный поцелуй, который сам собой делает вид, что был всего лишь шепотом воздуха.   

Кончик змеиного хвоста, хитрый как мысль, осторожно скользнул по линии ее бедра, потом вернулся выше, очерчивая ее талию, — не дерзко, а укутывая. Он держал себя в строгих рамках: движение — пауза, еще движение — еще пауза. Так, чтобы никто не заметил, и в первую очередь, - удав.

Руки у него вели самостоятельную жизнь: одна легла у нее на живот, просто чтобы греть, вторая запуталась в ее волосах, медленно перебирая пряди, как струны.

Он знал, что Равиаян слушает мир даже во сне, и двигался меж этими слухами, как тень меж лучами. Ни одного звука. Только дыхание, только шепот чешуи.

— Тише… — шепнул он ей, скорее самому себе. — Маленькая змейка просто любит свою богиню.

Равиаян уже давно дышал ровно, широкая грудь служила ей живой подушкой. Он, не открывая глаз, тихо добавил:

— Мы вас греем. По плану.

— По какому еще плану? — прошептала Амалаяни.

— По правильному, — ответил он и успокоился.

Костер тихо осыпался искрами. Лес шуршал внимательностью.

Так Амалаяни засыпала между двумя нагами:

·         спереди — невозмутимая надежность,

·         сзади — ревнивая поэзия, которая делала вид, что возмущена, а на деле была счастлива до кончика хвоста.

**

Храм встретил Амалаяни как большая восторженная семья, где все говорят одновременно.

— Ох, госпожа, да на Вас же листья!
— Похудела! Потускнела! Устала!
— Посмотрите на тени под глазами! Снимите немедленно!

Жрицы обступили ее со всех сторон и с таким мастерством сняли с нее дорожную накидку, что богиня сама удивилась, когда оказалась уже босиком и без украшений. Наги-стражи почтительно расправились вдоль колоннад, делая вид, что просто каменные творения искусства. Хвосты, правда, нервно шевелились — от радости и уважения.

— Я нормально выгляжу, — попыталась возразить Амалаяни.

— Выглядите ужасно прекрасно, — строго ответила старшая жрица, — но это пока. Через час будете просто замечательно прекрасно.

Богиню унесли на руках. Теплая вода обнимала, как родной океан. Руки служанок ловко расплетали волосы, масла пахли сандалом и медом. Кто-то ворчал:

— Эти Ваши походы… джунгли… ночевки под звездами… Кто Вас так мучает? Назовите имена — мы их благословим отдельно.

Амалаяни смеялась и позволяла делать все, что делают с богиней, когда богиня наконец дома:
полоскать, натирать, сушить, укутывать, кормить фруктами прямо из рук.

Потом был зал полутеней и мягких подушек. Легкое вино рубиновыми бликами смотрело из чаши. Музыка текла из-за ширм — негромкая, обещающая хороший вечер без обязанности думать.

— А теперь главное лечение, — торжественно объявила та же неумолимая старшая жрица, Девикашри, и кивнула.

Из-за занавеси вышел Анандешвар — лучший из любовников гарема, отобранный годами и практикой, красивый так, что статуи одобрительно кивали бы, кабы могли. Он поклонился не слишком низко — ровно настолько, чтобы было ясно: поклонение искреннее, удовольствие — тоже.

— Ты устала, — сладко пропел он. Не спрашивая.

Амалаяни улыбнулась:

— Немного.

Ее уложили на подушки, теплые ладони легли на плечи, на виски, на запястья. Масло на коже заблестело тонким золотом. Поцелуи были осторожными, внимательными — не как у победителя, а как у мастера, который чинит мир.

Где-то далеко благовония тянулись струйками вверх, звенели струны шешавина.

Ничего резкого, никаких бурь — только долгие, ленивые волны удовольствия и смех, который приходил сам собой, когда Амалаяни наконец переставала быть «жрицей, богиней, хранительницей равновесия» и становилась просто женщиной, которую любят и убаюкивают.

За ширмами кто-то шепнул:

— Погода завтра будет хорошая.

И храм целиком согласился.

**

Пока за ширмами Амалаяни наслаждалась заслуженными радостями цивилизации, храм тихо кипел, как кастрюля с молоком, брошенная без присмотра. Жрицы собрались полукругом и организованно возмущались.

— Посмотрите, в каком виде вернулась госпожа!
— Худее, чем позволительно богине!
— Волосы спутаны! Кожа утомлена! Аура усталая!

— Это все их джунгли, — резюмировала Девикашри. — И их «мы все контролируем».

Под «их» подразумевались два конкретных существа.

Как по заказу, за колонной появился длинный силуэт. Нет, не появился — выплыл. Шаяссараян. Три метра чистой изящной наглости и яда: гибкое тело королевской кобры, широкие плечи, тонкая талия, на груди поблескивали кольца, волосы струились по спине, как ночной шелк. Он двигался так, будто у пола были личные с ним отношения, и тот очень просил именно такого скольжения.

Наг изобразил самую невинную улыбку во вселенной.

— Мы очень старались, — прошипел он мягко.

— Видно, — холодно сказала старшая жрица. — Очень старались утомить.

Из соседнего прохода бесшумно извился второй фигурант дела. Равиаян. Радужный удав, почти вдвое шире и длиннее кобры, спокойный и красивый так, что на него хотелось молиться, но только если он позволит остаться целым. Наг склонил голову перед жрицами:

— Признаем: дорога выдалась тяжелой.

— Тяжелой она выдалась у нашей госпожи, — поправили его.

Шаяссараян слегка расправил плечи — намек на капюшон — и осторожно сложил обратно: сейчас было не время блистать.

— Маленькая змейка не хотел ей вреда, — тихо заметил он.

Жрицы посмотрели на него синхронно. Взгляд говорил: «какая, прости богиня, маленькая?». Три метра длины, бронзовая кожа, глаза-клинки, украшений — все как на фестивале тщеславия. Но привычка есть привычка: он сам себя так называл с тех пор, как Амалаяни принесла его из джунглей размером с браслет и вскармливала буквально на руках.

— Маленькая змейка, — медленно повторила Девикашри, — довела нашу богиню до состояния «срочно купать, кормить, мазать маслами и заниматься ею всем гаремом по расписанию»!

— Мы всегда занимаемся ею по расписанию, — искренне обрадовался Шаяссараян.

— Не тем расписанием, — хором ответили три жрицы.

Сзади, из-за ширм, донесся теплый, ленивый вздох Амалаяни. Музыка стала еще мягче. Кто-то тихо рассмеялся. Жрицы одновременно смягчились, на половину уровня убийства.

— Хорошо, — сказала старшая. — Жить будете, временно...

Шаяссараян облегченно извился. Хвост сам собой нарисовал на полу узор радости.

— Но! — добавила она.

Оба нага замерли.

— Мы узнали, — продолжила жрица ледяным голосом, — что вы снова собираетесь уходить.

В храме даже благовония перестали дымиться. Наги попытались сделать вид, что превращаются в каменные колонны. Получилось плохо: слишком блестели.

— Это… важно, — осторожно сказал Равиаян. — Там следы, там люди, там город.

— Там госпожа опять устанет, — отрезала Девикашри. — А мы тут будем собирать ее по частям!

Другая жрица добавила:

— И заново ее кормить, поить, расчесывать, а самое главное — возвращать хорошее настроение на благо стране!

Шаяссараян рискнул подать голос:

— Госпожа сильная. И маленькая змейка рядом…

— Маленькую змейку мы сейчас обратно в корзину сложим, из которой он вырос! — ласково пообещали ему.

Он на всякий случай отодвинул от жриц свой хвост.

— Вы хоть понимаете, — продолжала Девикашри, — что если она снова будет уставшая, недоеденная и недостаточно… довольная, то в стране опять польются дожди, выпадет град, а люди и скот начнут болеть?!

— Уже полились и выпали, — вздохнула третья жрица. — Рыбаки жаловались на улов тоже.

Равиаян тихо кивнул:

— Именно поэтому она и вернулась. Чтобы отдохнуть и восстановить равновесие.

Пауза. Это звучало разумно.

Шаяссараян добавил серьезно, почти без тона шутки:

— И маленькая змейка понимает: сначала храм, еда, сон, вино, мужчины из гарема… а уж потом — города, интриги и геройство.

Жрицы переглянулись.

— Молодец, — признала старшая неохотно. — Редкий случай умной мысли от существа с браслетами и кольцами на всем, на чем можно.

Он гордо расправился. Тут же получил грозный взгляд жриц и снова сложился.

Из-за ширмы донесся еще один счастливый вздох Амалаяни — и все напряжение растаяло, как масло на теплой коже.

— Ладно, — смягчились жрицы окончательно. — Раз она сейчас улыбается — живите.

— Но, если вернется снова измотанная, — грозно добавила старшая, — мы вас не убьем…

Оба нага с облегчением кивнули.

— Мы вас вылечим, — сладко договорила она. — От ревности, от глупости и от способности извиваться не туда.

Шаяссараян наклонился к Равиаяну и шепнул:

— Нам надо будет очень-очень стараться.

— Да, — спокойно кивнул удав. — И вести себя примерно.

— Маленькая змейка будет примерной, — вздохнул кобра.

Их обоих от гнева жриц спасал только один факт: за ширмой богиня смеялась и мурлыкала вслух миру, а мир уже распускался цветами.
Анандешвар