Проблемы узурпатора

Гостиная когда-то была хороша и уютна. Оставалась бы такой и сейчас, если бы не ощущение запустения, которое буквально пропитало стены и от которого потускнели светло-зелёные обои, крепкая мебель казалась унылой и рассохшейся, а люстра над головой светила вполсилы — артефакты в ней были на грани истощения.

Восемь мужчин в чёрных мундирах, которые собрались здесь, казались в такой атмосфере зловещими призраками. Хотя золотые аксельбанты, эполеты и пуговицы никуда не делись, но блистать они были готовы в других интерьерах, а не за пустым столом, лишённым скатерти несколько лет назад.

Сидели вокруг стола кто как. Кто-то вольно развалился на удобном стуле с подлокотниками, кто-то тяжело опирался локтями на стол, кто-то сидел с прямой спиной и печатью спокойствия на лице. Но в воздухе отчётливо ощущалась нервозность: все прекрасно понимали, что повод для встречи невесёлый, пусть мало кто знал его точно.

Хозяин дома знал. Генерал Рауль Браво де Кастильо единственный не сидел у стола, а стоял, облокачиваясь на спинку стула. Самый молодой из всех, он тем не менее заслужил уважение товарищей личной доблестью, поразительным чутьём и умением быстро принимать сложные решения. Поэтому тому, что собрал их именно он и именно теперь, не удивился никто.

— Почтенные сеньоры, как вы находите вчерашний приём у короля? Довольны ли полученной наградой? Восхищены ли блеском двора?

— Кастильо, хватит ёрзать, как юная проститутка под первым клиентом, давай к делу! — оборвал его генерал Октавио Торрес де Нинья, тучный и одышливый почти лысый мужчина неопределённого возраста, мундир на котором сидел кое-как. Он заведовал обозами и снабжением, и ценили его за умение обеспечить войску достойное существование в любых условиях. Как — не понимал никто, но восхищались. — Все знают, что эта старая крыса предпочла бы всплакнуть над нашими гробами, а взамен пришлось бросать псам тухлые кости. Да не дождётся, у нас желудки лужёные! — бодро закончил он и громогласно рыгнул.

Кто-то тихо усмехнулся, хозяин дома — кривовато улыбнулся в ответ.

— Зато ты, Торрес, прямолинеен, как старая маркитантка, — отозвался он. — Ну извини, у меня такого опыта пока нет!

— Ладно, пошутили — и будет, — оборвал их негромкий старческий голос. — Мне никогда не нравилась манера речи Октавио, но по сути я согласен. Я вижу, как ты нервничаешь, Рауль, и от этого мне тоже не по себе. Пожалей старика, давай без обходных манёвров.

Старый кавалерист Мануэль Рамос де Вега в свои годы едва ходил, высох до одного скелета, но в седле до сих пор держался как приклеенный. Он был свято уверен, что погибнет в бою, но, кажется, упустил последнюю такую возможность. О чём искренне сожалел, однако с фатализмом истово верующего человека принимал возложенный на него небесами долг. В этой маленькой команде он был негласным лидером и пользовался непререкаемым авторитетом благодаря своей мудрости и громадному опыту.

— К делу. Вот дело. — Рауль бросил на стол нетолстую папку без каких-либо надписей на ней, которую до сих пор держал обеими руками. — Хорхе любезно поделился документами. — Он коротко кивнул в сторону мужчины, сидевшего по правую руку. — Объяснишь?

— Нет уж, ты взял на себя роль докладчика, ты и говори. А то вдруг кто-нибудь вспомнит, что раньше гонцов, приносящих дурные вести, казнили? — криво усмехнулся тот.

Генерал Хорхе Флорес Феррер отвечал за армейскую разведку во всех её проявлениях и делал это, несмотря на молодость, хорошо. Он был всего на пару лет старше Рауля, эти двое сдружились ещё в бытность лейтенантами и, хотя служили отдельно и в разных местах, умудрились и дружбу сохранить, и карьеру сделать удивительно похожую.

— Спасибо, друг, за благородство и доброту, — с отчётливой иронией коротко поклонился хозяин дома. — Если кто-то желает, можете ознакомиться подробнее. Если коротко, Алехандро — не сын династии Бланко. Информацию эту удалось перехватить, но слухи уже гуляют, и мы добились только небольшой отсрочки.

— Это точная информация? — хмурясь, спросил Мануэль.

— Всё проверено, и не один раз. Если чуть вдаться в подробности… Не секрет, что покойная королева не ладила с его величеством изначально, и со временем размолвка крепла. Оказывается, не ладили они настолько, что королева много лет не допускала его в свои покои, впрочем, старина Федерико вроде и не переживал по этому поводу. Первенца она прижила от тогдашнего камердинера мужа. За что бедолага заплатил жизнью. Всё это время правду скрывали с помощью амулета на крови, который остроумно сделали из нательного креста. Сначала покойная королева, потом сам Алехандро. Когда правда всплывёт… За связь с чёрным артефактором, подобное святотатство и ритуалы на крови его растерзает толпа, а все бывшие соратники сделают вид, что они незнакомы.

— А принцесса Альба? — нарушил повисшее тугое, тяжёлое молчание кто-то ещё, но с одинаковым вопросом в глазах на хозяина дома уставились почти все.

— Принцесса Альба — плод насилия, — проговорил вместо него Мануэль. — Эту историю и так многие знают, я в некотором роде был свидетелем. Уж что ему взбрело в голову — неизвестно, но Федерико тогда решил востребовать супружеский долг, вломился к королеве в спальню. Господу было угодно благословить это… свидание дочерью. Я полагаю, именно поэтому Альбу король искренне любит и балует, а к наследнику и первенцу всегда был холоден. Но продолжай, Рауль. Не будем ломать традицию.

Послышались разрозненные невесёлые смешки. Рауль в этой сплочённой компании зачастую озвучивал то, что все понимали, но никто не набирался решимости сказать. И он же предлагал выход, на который другие не могли решиться. Сдать крепость. Провернуть настоящую аферу и малыми силами ударить в спину противника. Перебросить войско там, где это казалось невозможным. С трёхдневного марша вступить в бой.

И что самое странное, почти все эти парадоксальные решения приводили к успеху. За три года войны у всех уже сложилось суеверное мнение, что если выход предложит именно генерал Браво де Кастильо, тот обязательно будет правильным.

— Ну что ж, как скажешь, дон Мануэль. Все мы понимаем, что с обнародованием этой информации Бастия затрещит по швам.

— Можно подумать, она сейчас этого не делает, — тихо проворчали сбоку.

— Сейчас трещит, а после такого её порвёт на десяток провинций и полсотни мелких делянок, — в свойственной ему манере возразил Торрес. — Стоило ради такого задницу на три части рвать, а?

— И опять Октавио исключительно точен, — вздохнул Рауль. — Мне неприятно это говорить, но его величество определённо не способен удержать страну. Он и сейчас этим не занимается, а члены Совета больше обеспокоены собственными личными владениями и кошельками. И я, честно говоря, не вижу другого выхода и других желающих сохранить сейчас Бастию целой, кроме здесь присутствующих. Мы пролили достаточно пота и крови, чтобы выиграть эту войну, и никому из нас не хочется, чтобы жертвы оказались напрасными. Поэтому спрошу прямо, и если среди нас есть крысы — я по крайней мере не увижу, чем всё это закончится, — он усмехнулся. — Как вы смотрите на то, чтобы закончить одну большую победоносную войну одним маленьким государственным переворотом?

Смешки и шуточки посыпались сразу. Когда прозвучали самые страшные слова, все одновременно вздохнули с облегчением: молния ударила, напряжение спало. А терять после того, как цель собрания прозвучала, им и вовсе было нечего. Тут либо в руках меч, либо голова с плеч.

Желающих покинуть собрание не нашлось.

Часа два шло бойкое обсуждение что и как делать, откуда можно ждать основных проблем, как половчее обнародовать попавшие в руки доказательства и как договариваться с церковью. Последнее предсказуемо взял на себя отец Серхио, носивший высокое звание предводителя Войска Господня и такой же чёрный мундир, как остальные генералы. Он командовал войсковыми клириками — и псами-ищейками, и мечами, и щитами, и целителями.

— Церковь не примет казни короля, — по обыкновению тихим, усыпляющим голосом заговорил отец Серхио, худощавый, бритый налысо мужчина неопределённого возраста. В мундире он смотрелся куда естественней, нежели в сутане, да и чувствовал себя — тоже. — Но если мы отправим его величество в почётную ссылку в удалённый монастырь под её крыло, это поможет задобрить Первосвященника. Церкви тоже выгодна сильная Бастия, иначе её, как и нас всех, поглотит кто-то из соседей. Есть один нюанс. Принцесса Альба. Мы с поразительным единодушием обходили в обсуждениях её судьбу.

— Потому что это самый щекотливый вопрос, как ни странно, — с усмешкой проговорил Мануэль. — Федерико стар и болен, он не сможет произвести на свет нового наследника, что давно известно и что может подтвердить любой целитель. Алехандро, как мы узнали, не Бланко по крови, и это тоже подтвердят клирики, притом с удовольствием. Церковь не любит, когда её водят за нос, да ещё такими средствами, — он кивнул на папку. — Но Альба — законная дочь и законная наследница. Если мы отодвинем её от трона, ни к чему хорошему наши попытки навести порядок не приведут. И соседи, и народ, при всей эйфории победы и любви к нам армии, не поймут такого грубого захвата власти. И непременно попытаются использовать её как знамя для собственного воцарения. А убивать… Признаться, мне искренне жаль девочку, она ни в чём не виновата. Да и мы — солдаты, а не убийцы. Поэтому напрашивается единственный выход: нужен толковый консорт. Рауль?

— Что — Рауль? — хмуро уточнил хозяин дома, который давно уже занял своё место за столом и теперь исподлобья глядел на Рамоса де Вегу, прекрасно понимая, к чему тот клонит. И понимая, что он прав.

— Из здесь присутствующих и, значит, единственно достойных доверия, холостых четверо. Я понимаю, что кому-то может показаться заманчивым избавиться от старой надоевшей жены и заменить её молодой принцессой. — Он с насмешливой улыбкой обвёл присутствующих взглядом, кое-кто заулыбался, Октавио пошло хохотнул. — Но такого не одобрит ни церковь, ни народ. Из четверых… Я старик, который давно готов отправиться на суд божий, отец Серхио принял обет безбрачия. Остаёшься ты и Хорхе. Ты лучше, потому что из старого дворянского рода, который пусть и пришёл в упадок, и потерял все земли, но древностью и чистотой крови даже без особых обстоятельств вполне годился бы в мужья принцессе. Падре?

— Подтверждаю, — коротко кивнул тот. — При всём моём уважении к Хорхе и любви к хорошему мёду, сын пасечника не лучшая фигура для трона, то ли дело — род твоего отца, Браво, а больше — род матери, Кастильо, состоящий в пусть и дальнем, но обозримом родстве с Первосвященником. Это небольшой, но приятный для него аргумент. К тому же ты южанин из Андалии, и это наверняка понравится всему южному дворянству, которое давно мечтает посадить кого-нибудь своего на место Бланко. Впрочем, если Хорхе горит желанием…

— Нет-нет, благодарю покорно! — расхохотался тот. — Я, как сын пасечника, предпочту лет через десять жениться на премиленькой молочнице или лучше дочке пекаря, оно как-то спокойнее. Не кисни, дружище! — он хлопнул сидящего рядом мрачного Рауля по плечу. — Видел же, принцесса юна, свежа и хороша собой, чего тебе ещё надо? Не мне тебя учить женщин очаровывать!

— Ты действительно думаешь, что принцесса охотно падёт в объятья того, кто силой притащит её к алтарю? — угрюмо спросил Рауль. — А насилие… Ты извини, но на такое я даже ради блага Бастии не смогу пойти. Телу не прикажешь.

— Ну есть же всякие средства на такой случай…. Ладно-ладно, молчу, это просто неудачная шутка! — поспешил заверить он, поймав зверский взгляд друга.

— Меня, как священника, безусловно радует такая твоя добродетельность, мой друг, — с тонкой улыбкой заговорил Серхио, вмешиваясь в перепалку и одним своим тихим голосом легко остужая горячие головы. Он взялся опекать Хорхе ещё шесть лет назад, четыре — Рауля и давно уже стал для обоих другом. — Но вы оба сгущаете краски. Расторгнуть брак из-за его бездетности можно только через пять лет, а это долгий срок, и проверять, как именно исполняется супружеский долг, никто не посмеет. Господь заповедовал, что таинство, происходящее в брачном алькове, касается двоих и Бога, который есть в их любви.

— Прекрасно. Пять лет с врагом под одной крышей, — проворчал Рауль, непонятно, кого в большей мере имея в виду, себя или принцессу.

— Принцесса Альба юна, не испорчена мужским вниманием, о чём отдельно позаботился её отец, а весомого повода для ненависти у неё не будет, — спокойно продолжил Серхио. — Казнь отца она бы, скорее всего, не сумела простить, но почётная ссылка в тихий монастырь — это совсем другое. А с братом они никогда не были близки, и скорбеть о нём принцесса не станет, их встречи за всю жизнь можно пересчитать по пальцам одной руки. Ты же… Уж насколько я далёк от мирских страстей, но даже я прекрасно знаю, что до войны ты не жил монахом и в женщинах недостатка не знал. Вот и примени полученный опыт к делу, прояви терпение и фантазию, очаруй её. А всё остальное — в руках божьих.

— И хватит нос воротить! — поддержал с ухмылкой Октавио. — Можно подумать, ему старуху какую-нибудь трахнуть предлагают! А тут настоящую принцессу, красавицу вон какую, в жёны, а он недоволен!

Рауль в ответ на это только недовольно скривился. Требовать от Торреса тактичности в формулировках бесполезно, все знакомые уже давно перестали пытаться, а по сути… По сути возразить было нечего. И хотя принцесса, которую он вчера видел и с которой успел потанцевать, безусловно была весьма хороша собой, перспектива эта не очень-то радовала.

Он понимал, что вариантов нет, и смирился с таким вероятным исходом заранее. Но это не помогало радоваться скоропалительной женитьбе, кем бы ни была потенциальная невеста. Он, как и Хорхе, предпочитал отложить этот решительный шаг на неопределённое будущее.

— Ты так много о ней знаешь, как будто успел подготовиться, — предпочёл он немного сменить тему, опять обратившись к отцу Серхио.

— Я знаю принцессу с пяти лет, её духовник — член моего ордена, мой бывший наставник и нынешний хороший друг.

— Духовник принцессы — клирик? — удивился Рауль.

— У её высочества открылся дар целительницы, ты разве не знал? — в свою очередь удивился падре. — Это не афишируется, но и не скрывается. В пять лет оказалось, что на ней особое божье благословение. Поскольку забрать принцессу крови в орден на обучение было невозможно, братья решили обучить её так. Если Господь дал такой дар, то не позволить ему прорасти — святотатство. К тому же запретный плод сладок, и кто знает, что могло вырасти из изначально благословенного семени под тлетворным воздействием и без божественного наставления? У принцессы есть свой зверинец, она любит возиться с животными, дар применяет к обитателям своего крыла дворца и практикуется в королевском госпитале. Она гордая, упрямая девушка, избалованная, но добрая и сострадательная. Её любят слуги и народ.

— Прекрасно! — Рауль опять тяжело вздохнул. Приведённое описание, конечно, было лучше «заносчивой стервы», но всё равно мало подходило идеальной, с его точки зрения, жене. Но спорить он уже не пытался. — Значит, можно рассчитывать на помощь духовника?

— Не думаю, — озадачил его Серхио и с лёгкой улыбкой пояснил: — Старик упрям и не поверит на слово даже мне. Вернее, он поверит в наши добрые намерения, не станет чинить препятствий, но и помощь от него ты сможешь заслужить лишь поступками. Если он увидит, что ты достоин доверия и можешь стать хорошим мужем его подопечной, тогда — поможет.

— То есть очаровать мне надо не только взбалмошную избалованную девчонку, но ещё и сварливого упрямого старика? — мрачно уточнил хозяин дома. — Словами не передать, как я счастлив!

— Кровь, жизнь и душу, Рауль, — тихо напомнил Мануэль слова присяги, и спор на этом увял. В конце концов, что спорить о будущем этого нелепого брака, если до него дело может так и не дойти?

— Да чтоб черти на сковороде… — возмущённо прорычала разозлённая принцесса.

— Альба! — строго окликнул духовник.

— Простите, падре, — буркнула она, перекрестилась, но никакого раскаяния в голосе не прозвучало.

Принцесса мерила шагами будуар, каблучки звонко и гневно цокали по паркету. Больше всего ей хотелось что-нибудь разорвать или разбить, но вряд ли присутствующие в комнате позволили бы. Оставалось метаться, словно зверю в клетке.

— Чтоб они провалились, эти мужланы! — нашла она приличные слова. — Да как они смели! Нет. Чтоб их затоптали собственные кони! Впрочем, нет, благородные животные-то в чём виноваты. Нет, чтоб им…

— Альбитта, милая, но ведь всё не так ужасно! Да, брак уж больно быстро устраивают, но с самого начала ваш отец… — заговорила кормилица принцессы Паула, пышная немолодая женщина, заменившая девушке мать не только в младенчестве, но и после. Она сидела на кушетке и нервно трепала простой белый платок.

Они были слишком неравны по положению, чтобы в иной ситуации женщина могла бы позволить себе обращаться к наследнице престола с подобной фамильярностью. Но та искренне любила свою Пуппу, как привыкла называть её с раннего детства, и позволяла ей очень многое. Да и присутствовали здесь лишь свои, самые близкие, не от кого таиться.

— Мой отец сослан в монастырь! — Альба гневно топнула ногой. — А я иду приложением к короне для этого… этого…

— Красавчика, — хихикнув, подсказала горничная, которая сидела перед надетым на манекен платьем прямо на полу и сноровисто подшивала подол. Самый низ юбки был отделан богатейшим кружевом, поэтому его приходилось поднимать, но шила девушка отлично и выходило совсем незаметно.

— Чита! — возмущённо прикрикнула принцесса на свою молочную сестру.

— А что я такого сказала? — делано удивилась та, бросив на Альбу насмешливый взгляд. — Вы, ваше высочество, после последнего бала только о нём и говорили — и учтив, и выправка, и танцует. И какие у него глаза, а какие у него плечи... Да и вообще, все говорят, что генерал де Кастильо исключительно благороден и хорош собой.

— Ты его не видела!

— Видела, они же все во дворце теперь живут, — возразила горничная. — Хорош. И статный, и лицом красавец, а уж взгляд такой, что так всё внутри и замирает, — она мечтательно вздохнула, искоса хитро поглядывая на принцессу, а потом заговорила не в пример рассудительней: — Служанки из Большого дворца болтали, что держатся разместившиеся там офицеры не в пример достойнее дворян. Одна жаловалась, что уж она и так глазки строила, и этак, и грудь в вырезе, и плечико, но эти словно монахи какие-то, простите, падре. Говорят, и впрямь какие-то обеты давали едва ли не всем полком.

— У него шрам на лице! — обиженно заявила принцесса.

— Это очень пикантно, мужчину украшают шрамы.

— Он старый!

— Всего тридцать, самый расцвет сил, — возразила Чита. — Вот бы и мне замуж за такого красавчика-офицера… Как думаете, матушка, а? Достойная партия?

— Уймись, трещотка, — отмахнулась от неё мать.

— Падре! Ну хоть вы им скажите! — попыталась Альба воззвать к духовнику, который наблюдал за метаниями принцессы невозмутимо, даже почти безучастно, и беззвучно перебирал простые деревянные чётки, добела вытертые частыми прикосновениями.

— Успокойся, дитя. — Отец Валентин, сухопарый старик с узким лицом и почти лысой головой, усыпанной тёмными пятнами, посмотрел на свою воспитанницу задумчиво и строго, и под этим взглядом Альба невольно замерла.

Она сжала руки в кулаки, набрала в грудь воздуха для новой гневной тирады, но только шумно выдохнула — в метаниях и ругани выплеснулась достаточная часть обиды и злости.

— Но, падре… — жалобно начала принцесса.

— Мне тоже неприятна поспешность этого брака, однако Первосвященник полагает, что он пойдёт на благо всей Бастии. И для тебя, Альба, это не худший выбор. Генерал Браво де Кастильо из старого, достойного рода. Не ровня принцессе, но… вспомни наших ближайших соседей, неужели ты считаешь кого-то из членов тамошних правящих семей более подходящим для себя мужем?

— Отец не считал, — смущённо призналась Альба, умолчав о том, сколько слёз она пролила, упрашивая отца подобрать ей достаточно молодого и привлекательного мужа. Мольбам любимой дочери старый король внял, и вот…

— Утром я имел разговор с генералом.

— И что? — встревоженно вскинулась принцесса, глядя на духовника с надеждой. — Что он сказал?

— Он производит впечатление достойного человека. Умён, благороден, им движет чувство долга и забота о будущем Бастии, — задумчиво проговорил клирик. — И я знаю его духовника, отец Серхио в своё время был моим учеником, он также ручается за де Кастильо. Из того же, что касается тебя лично… Генерал понимает, что этот брак — высокая честь. Он сознаёт, насколько это всё неожиданно и болезненно для юной девушки. Он пообещал быть тебе добрым, достойным мужем, дать время привыкнуть и освоиться.

— Мало ли кто что может пообещать! — недовольно пробурчала Альба, расстроенная таким ответом и ещё больше обиженная. То есть на священника у него время есть, а на будущую жену — нет?!

Кормилица ахнула, а Валентин строго нахмурился:

— Альба! Я понимаю, дитя, что ты расстроена, но всё же следи за словами. Ты обвинила достойного дворянина в том, что он не держит слово. Это повод для дуэли. И если ты скажешь нечто подобное о ком-то другом, именно твоему мужу придётся отвечать за твои слова. Будь благоразумна.

— Но падре! — Альба всплеснула руками. — Неужели это всё, что он сказал? И почему он говорил это вам, а не мне?!

— Возможно, потому, что день перед свадьбой будущим супругам надлежит провести в посте, молитвах и мыслях о душе, а не мирских разговорах? — губы священника тронула понимающая улыбка, а взгляд потеплел. — Отец Серхио тоже должен был говорить с тобой, но мы решили не беспокоить тебя его визитом.

— В мыслях о душе! Как же! — устало выдохнула принцесса и осела прямо на пол у ног кормилицы, обняла её колени, положила на них голову. — Пуппа, ну как же так? Что мне делать?! Вот так вот просто идти замуж?! Я совсем его не знаю!

— Не грусти, милая, — Паула ласково погладила девушку по волосам. Строго взглянула на дочь, и Чита, бросив на молочную сестру сочувственный взгляд, тихо выскользнула за дверь. — Господь тебя любит, и если Святая Сестра посылает такого мужа, то оно и к лучшему. Наших генералов любит армия, а армию любит народ. Генерал Браво де Кастильо неглупый, благородный мужчина, из него получится хороший супруг и король.

— Мой отец — хороший король, — капризно проворчала Альба, бездумно ковыряя ногтем вышитый узор на платье кормилицы.

Как Паула обменялась быстрыми тревожными взглядами со священником, который тоже поднялся и тихо отступил к двери, она не видела, и вовсе прикрыла глаза, когда мягкая полная ладонь кормилицы снова погладила её по голове, а потом отец Валентин вышел и тихо прикрыл за собой дверь. Они сразу решили, что вести этот разговор лучше женщине, а не священнику: Паулу принцесса любила, доверяла ей. Духовнику, конечно, тоже, но он был больше наставником и целителем, а в делах сердечных Альбу скорее убедила бы взрослая женщина, жена и мать.

— Его величество стар, — начала Паула, с трудом подбирая слова. — Ему тяжело за всем уследить. А его высочество Алехандро… Вон как всё получилось. Ну да бог судья вашей матушке. А ты наследница по крови. Но ты ведь понимаешь, что не справишься одна.

Она говорила медленно, осторожно, и очень боялась сказать что-то лишнее. А сильнее прочего боялась показать воспитаннице собственный страх.

Восемнадцать лет назад Паула была достойной горожанкой. Совсем не богатой, замужем за простым служащим, она два дня как родила дочку Читу — второго ребёнка в семье после старшего сына. Здоровая и крепкая девочка, да и мать оправилась от родов легко и быстро. И продолжала бы Паула жить спокойной тихой жизнью, наверное, родила бы ещё много сыновей и дочерей, если бы не стечение обстоятельств и её отец, служивший в дворцовой охране.

Она тогда и не знала, что с отцовской подачи уже давно на примете у короля: её величество должна была скоро разродиться, и будущую кормилицу подбирали очень тщательно. Тогда его величество Федерико был ещё достаточно силён и твёрд, крепко держал страну в руках и проявлял внимание к мелочам. И тот целитель, который осматривал роженицу, был приведён не её мужем, как думала сама женщина, а прислан короной.

За восемнадцать последующих лет Паула ни на минуту не пожалела о том, что выбрали для этой чести именно её и что она тогда согласилась. И дело было совсем не в монаршей милости, благодаря которой простой служащий сумел обзавестись хорошим куском земли с виноградниками, обеспечить будущее сыну и не только хорошее место и хорошее приданое для дочери, но и её последующее удачное замужество: личная горничная и молочная сестра принцессы — прекрасная партия.

Малышка со слишком суровым и грозным для неё именем Альба за эти годы стала Пауле родной, словно тогда она родила двойню. Ей было жаль бедную девочку, которая родилась очень слабой и болезненной и была не просто не нужна собственной матери — покойная королева откровенно ненавидела этого ребёнка. И Паула очень постаралась её заменить. Они с мужем больше не заводили детей, кормилица осталась при принцессе сначала няней, потом воспитательницей, а теперь и камеристкой.

Любимица венценосного отца, рядом с которой тот отдыхал душой, Альба росла нежным тепличным цветком, и слуг в малый дворец отбирали очень тщательно. За лишние слова можно было лишиться не просто хорошего места, но свободы и даже головы.

Большинство, впрочем, служили не за страх. Горячая, непоседливая, очень сострадательная, юная принцесса могла оставить равнодушным только того, у кого не было сердца, — во всяком случае, так считала безоговорочно преданная ей кормилица. Да и остальные немногочисленные слуги любили маленькую сеньориту. Альба была избалована любящим отцом, она ругалась, она могла в сердцах сказать что-то злое и обидное, но никогда не отказывала в помощи. Она капризничала, проказничала, била посуду, но в семь лет, сама ещё кроха, бесстрашно бросилась наперерез сорвавшемуся с цепи здоровенному злющему псу, защищая трёхлетнюю дочку кухарки. О чём король, к слову, так и не узнал: всё обошлось — и ладно, а узнай он, полетели бы головы.

Ограждать её от боли и обид мира за пределами дворца было не только приказано королём, но и приятно. Никто не сомневался, что его величество Федерико и мужа любимице подберёт достойного, такого, который продолжит тщательно беречь его самое большое сокровище. Да, может быть, та же Паула порой беспокоилась о будущем девушки, совершенно оторванной от действительности, но кто она такая, чтобы перечить королевской воле?

Никто не задумывался всерьёз, что Альба может оказаться единственной наследницей. Был же старший сын рода, Алехандро, которого приняли все, включая церковь! И кто мог предположить, что его мать обманула всех, допустив столь страшную ересь: церковников обманули с помощью креста, напитанного силой и кровью короля. Королеве повезло, что до этого дня она не дожила, не поднималась на плаху и не видела казни своего сына. Который, как оказалось, прекрасно обо всём знал и каждые пару лет после смерти матери продолжал напитывать амулет кровью сестры для поддержания лжи. Непоседливая девчонка, которая большую часть жизни проводила со своими зверями, то и дело пестрела ссадинами и царапинами. И несмотря на то, что на целительнице все ранки заживали очень быстро, добыть немного крови всё равно было несложно.

Колдунов, связавшихся с тёмными чарами, боялись и ненавидели, смертная казнь полагалась и им самим, и их «клиентам». Кровавое колдовство уродовало и пятнало душу, и это отлично объясняло многие особенности характера кронпринца — жестокого, равнодушного и жадного до развлечений.

И вот теперь Алехандро казнён, старый король отправлен доживать свой век в монастырь, а от бедной Паулы зависит будущее не только её неискушённой, доверчивой воспитанницы, но и без малого судьба страны. И они с отцом Валентином, конечно, говорили об этом, и духовник принцессы был доволен беседой с генералом, но мучительно подбирать слова приходилось именно кормилице. И страшно было не за себя; страшно было принять неверное решение и увидеть его последствия.

— Не зря ведь говорят, самой лучшей лозе, чтобы принести плоды, нужна надёжная опора, — продолжала Паула.

— А ещё говорят, чтобы дать хорошее вино, лоза должна страдать, — вздохнула Альба. — Но я не хочу, Пуппа!

— Отчего ты вздумала страдать, Альбитта? — ласково спросила она. — Ты выходишь замуж за достойного, привлекательного сеньора, который сразу тебе приглянулся, вспомни! Да, брак слишком скоропалительный, и тебе страшно, но ты же такая смелая девочка!

— Этот привлекательный сеньор женится не на мне, а на короне, — с горечью возразила она, прерывисто вздохнула, безуспешно пытаясь сдержать слёзы.— А я ему, наверное, даже не нравлюсь!

— Милая, ну как ты можешь не нравиться? Ты самая красивая девушка Бастии, ты милая, добрая, нежная, и, уж поверь старой Пауле, за тебя бы насмерть дрались на дуэлях, даже если бы ты не была принцессой! Тебе, верно, было бы не очень приятно такое, а?

— Неприятно, — эхом откликнулась Альба.

Хотя отец и старался оградить дочь от мира, в полной изоляции она всё же не жила. Знала, что едва закончилась война, знала, что люди порой убивают людей. Считала это ужасным, но мирилась с человеческой природой, о чём отдельно позаботился её духовник. Хотя Федерико возражал, но и ему пришлось смириться. Позиция клириков была тверда: целитель должен видеть смерть, быть с ней знакомым и не бояться, потому что всесилен только Бог, и самый одарённый из смертных не может спасти всех. Он должен делать всё возможное, но также — быть готов отпустить умирающего на высший суд.

— Пуппа, но, если я так хороша, отчего он не пришёл, не просил моей руки? Пусть всё решено, но он и минуты не нашёл для разговора! На падре время нашёл, но жениться-то он намерен на мне! — она подняла полный обиды взгляд на кормилицу. Та вздохнула и так и не убранным платком бережно промокнула принцессе слёзы.

— Не плачь, Альбитта. Ох уж мне эти мужчины! — проворчала с укором. — На поле боя герои, а как до женских слёз доходит — так первыми дезертируют! Мой Фабио точно такой, и твой генерал уж верно не лучше…

— О чём ты? — растерянно нахмурилась Альба.

— Бьюсь об заклад, этот бравый де Кастильо, верно, побоялся встретиться с твоими слезами, предоставил успокаивать тебя духовнику и мне.

— Слезами? — искренне возмутилась принцесса. — Он что, всерьёз думал, что из-за него я… — заговорила негодующе, но осеклась и, обиженно надувшись, выхватила у кормилицы платок.

Ну да, плакала, и именно из-за него. А чего он?..

— Юным девушкам свойственно встречать новость о нежеланном браке слезами. — Видя, как воспитанница сосредоточенно нахмурилась и явно окончательно собралась, Паула и сама выдохнула с облегчением. — Помнишь же, верно, как его величество с тобой о замужестве заговорил после дня рождения!

Альба смутилась и ничего не ответила, принялась аккуратно складывать на коленях кормилицы платок. Потому что помнила.

— Думаешь, дело в этом? — спросила осторожно через несколько секунд.

— Конечно, в этом, — заверила Паула. — И сам он впервые женится. Да и устроить всё нужно, проследить — шутка ли, за два дня свадьбу приготовить! У него верно дел невпроворот.

— Падре сказал, что день перед свадьбой стоит провести в мыслях о душе, а не в мирских заботах, — вредным тоном передразнила принцесса, отстранилась от кормилицы и задумчиво расправила серебряное кружево на пышной розовой юбке, которая лежала вокруг неё облаком.

— Не капризничайте, ваше высочество, — улыбнулась Паула. — Сейчас Чита принесёт какао, и жизнь станет получше, да?

— Получше, — согласилась Альба, разглядывая издалека своё подвенечное платье, склоняя голову то на одну сторону, то на другую.

Конечно, времени на пошив совсем нового платья не оставалось, но портниха принцессы со своими помощницами сумела сотворить чудо из почти готового наряда для бала в честь дня рождения короля, до которого оставалось чуть меньше месяца. Благо кружева, вся верхняя отделка и шитьё для него были выполнены белым по белому, а простую однотонную основу легко удалось заменить. Теперь, вместо положенного принцессе на торжественный случай геральдического голубого, основа тоже была белой.

Принцесса не любила белый. И хотя все в один голос твердили, что к её смуглой коже и синим глазам он идёт изумительно, и что жених потеряет дар речи при виде этакой красоты, легче не становилось. Но тут принцесса не спорила: она прекрасно понимала, что ради неё никто не станет отступать от вековых традиций, а позорить себя и род не хотелось.

Альба охотно позволяла себе капризы, но тогда, когда понимала, что от них будет прок. А что толку кричать и требовать, заведомо зная, что это напрасно? Поэтому известие о свадьбе она встретила со всем возможным достоинством, как и ссылку и отречение отца.

Позапрошлый день принцесса провела в зверинце, помогая с тяжёлыми родами своей любимице Снежинке: пара единорогов была сокровищем королевского зверинца, а уж то обстоятельство, что они принесли потомство, и вовсе являлось уникальным случаем и предметом зависти многих исследователей. Но от писем с просьбами позволить взглянуть на приручённых единорогов принцессу ограждал отец, а сама она не задумывалась о какой-то необычности этого явления. Она просто любила живущих у неё зверей, искренне переживала за Снежинку и радовалась, что всё прошло успешно.

О том, что в это время страна за пределами дворца стремительно менялась, о том, что в столицу вошли войска и королю выдвинули ультиматум, она не знала. И Федерико, который пришёл вечером к дочери, не обмолвился и словом о грядущих переменах, а ведь именно тогда секретарь составлял документ о его отречении. Он с удовольствием выслушивал восторги дочери, улыбался, и лишь напоследок, обнимая её, попросил быть стойкой и сильной, как и положено истинной Бланко. Альба, за всеми своими переживаниями не придавшая этому значения, с лёгким сердцем пообещала и попрощалась с отцом. Тогда она думала, что прощается всего на несколько дней, как обычно.

А утром в коридорах мундиры дворцовой стражи сменились пехотными. Альба этого и не поняла поначалу, только удивилась непривычному цвету и покрою. Она встала на рассвете, слишком не терпелось проверить Снежинку, и потому кормилица не успела с новостями. Оделась принцесса сама, у неё было несколько простых платьев для таких случаев — для зверинца и похода в сопровождении духовника в королевский госпиталь. Вернувшись же, она застала любимую Пуппу встревоженной и даже перепуганной — та боялась, что с воспитанницей что-то случилось, и сначала кормилицу ещё пришлось успокоить.

Ночью король подписал отречение, Алехандро на рассвете был казнён. Служанки не знали, какая участь уготована принцессе, но и она вскоре прояснилось: к Альбе явилось трое мужчин в генеральских мундирах. Генерал Рамос де Вега — сухой старик с холодным взглядом, генерал Парра Ортего — огромного роста бородатый здоровяк, пугающий одним своим видом, и генерал Браво де Кастильо, произведший на принцессу прекрасное впечатление на балу. Первом в её жизни, на котором ей был представлен двор и на котором казалось, что жизнь только начинается.

Говорил старик. Он был очень вежлив и уважителен, выразил сожаление, что всё складывается именно так, и сообщил условия отречения короля Федерико от престола в пользу его дочери принцессы Альбы и её будущего супруга Рауля Браво де Кастильо. Там даже указывалось, какие фамилии получат их дети.

Рамос де Вега даже нашёл нужным сообщить, что все необходимые формальности будут улажены в срок, что ей не стоит беспокоиться об убранстве церкви, что личная портниха принцессы прибудет вскоре, что...

Дети!..

Сохранить лицо принцессе в тот момент помог шок. Какие дети, Всевышний, какое замужество?! Да она видела этого человека второй раз в жизни!

А генерал Браво де Кастильо, который и на балу был немногословен, всю эту короткую сцену молчал. Когда кланялся, когда брал безвольную руку принцессы, чтобы осторожно надеть на палец изящное кольцо в знак помолвки, когда с новым коротким поклоном учтиво целовал эту самую руку. И на прощание он поклонился молча.

Альба, впавшая в оцепенение после такого внезапного поворота, тоже, можно сказать, молчала. Не считать же разговором короткое распоряжение подать завтрак в будуар! Кормилица видела состояние воспитанницы, но не трогала её, боясь сделать хуже.

А кольцо оказалось хорошим. Белого золота виноградная лоза с небольшим, но очень красивым тёмным изумрудом — старое, родовое. Артефакт, который принцесса не сумела снять, хотя и попыталась — не из протеста, просто из любопытства, чтобы рассмотреть внимательней. Она понимала, что избежать брака по приказу отца не выйдет, и не пыталась спорить.

Избежать брака, избежать…

Это что же, она теперь станет королевой? Святая Дочь, спаси и сохрани!

Потом была портниха. Потом Паула попыталась остаться на ночь с принцессой, всерьёз обеспокоенная её поведением, но Альба отказалась.

Полночи она плакала от обиды, разочарования и тоски об отце, встала опять с рассветом и тихо сбежала в зверинец, где её и нашёл духовник. Разговор с ним, примерку платья — всё это принцесса вытерпела стойко. А вот потом, оставшись с доверенными людьми после ухода портнихи, наконец сорвалась и высказала вслух то, что обижало сильнее всего.

Позволила себе сорваться.

Не сам брак злил и расстраивал, нет. Она сознавала, что вскоре ей это предстоит, дочь рода Бланко — не та девушка, которая долго останется без жениха. Хотя отец внял её мольбам, тщетными надеждами Альба себя не тешила. И генерал Браво де Кастильо действительно был куда лучше многих других кандидатов; да что там многих, всех, кого предлагал отец! Она бы, может, и не спорила с Читой, но...

Но всё было неправильно. Даже если спешка и обстоятельства, он сам, сам должен был с ней говорить! Преклонить колено, просить оказать честь, и плевать, что выбора как такового не было!

А он молчал. И потом не нашёл нужным поговорить с невестой, сказать ей хоть что-то!

Хотелось ответить тем же, обидеть, задеть. Но чем? Всё, что приходило в голову, бросало тень в первую очередь на саму Альбу, а этого ей точно не хотелось.

— Я сделаю тебе чудесную причёску, — по-своему истолковала долгий взгляд на платье Паула, перебирая длинные распущенные волосы принцессы — густые, гладкие, волнистые, чистое сокровище. Альба нечасто их собирала, только направляясь в зверинец, а так — закалывала гребнями за ушами. Не сама, конечно, горничные. — Ты будешь самой красивой невестой!

— Да. Буду, — согласилась она.

— Ты умница, я очень тобой горжусь. И отец, верно, гордится.

— Отец? Да, наверное, — рассеянно подтвердила принцесса. — Пуппа, приготовь мне, пожалуйста, ванну. Ты же почитаешь мне что-нибудь?

— Конечно, милая! — повеселела та, подхватилась с места. — Вот и славно, вот и умница. Ванна, какао, и жизнь станет гораздо лучше!

Альба тоже встала, подошла к платью, бережно огладила кончиками пальцев кружева.

Нет, она не будет портить эту красоту, хотя такая мысль и мелькала. В ярости могла бы, но сейчас уже успокоилась и понимала, что это не выход. Всё же жаль труда белошвеек и кружевниц, жаль этого волшебства, да и не стоит генерал испорченного платья. А вот про отца Паула напомнила очень вовремя.

Этикет принцесса знала назубок, учили её хорошо. И этот этикет предписывал юной аристократке, идущей под венец, жемчужные украшения как символ её чистоты, невинности и достоинства. В сокровищнице хранился комплект церемониальных украшений, в которых принцесса должна была идти замуж.

Ещё считалось приличным, если к свадьбе жених преподносил драгоценный гарнитур в цветах рода: невеста так демонстрировала уважение к семье, в которую переходила с замужеством. Но жених Альбы подобным подарком не озаботился, да и род она не меняла, так и оставалась Бланко.

И вот именно за это принцесса сейчас зацепилась. Она наследница, без пяти минут королева, и раз Браво де Кастильо берёт в жёны не достойную девушку Альбу, а возможность надеть корону — так пусть это и получает. И под венец она пойдёт в голубых топазах и бриллиантах рода Бланко, на которые имеет полное право. Раз уж он выказал ей пренебрежение своим поведением, так и она ответит тем же. И пусть только посмеет что-то об этом сказать! Она ему тоже… скажет!

От мстительных мыслей Альбу отвлёк стук в дверь.

— Входите, кто там? — разрешила она, оборачиваясь.

— Здравствуй, прелестная кузина. Позволишь? — на пороге возник хмурый и задумчивый кузен Алонсо. Вошёл после приглашающего кивка, поклонился, окинул быстрым взглядом её и будуар. — Ты одна?..

— Кормилица в соседней комнате, — отозвалась она с улыбкой. — Здравствуй. Ты давно прибыл?

Кузен Алонсо Медина де Бланко, сын гранда и его богобоязненной супруги, последней из младшей ветви Бланко, приходился Альбе троюродным братом. Высокий, привлекательный молодой мужчина, с порывистыми движениями и собранными в низкий хвост мягкими кудрями, слыл известным дамским любимцем. Особой дружбы между ними не водилось, кузен был на шесть лет старше и жил не в столице, а в Дариме, богатом торговом городе в трёх днях пути к западу. Но, несмотря на это, отношения с ним у принцессы были лучше, чем с братом Алехандро — тот был заносчив и презрителен, а Алонсо — улыбчив и обаятелен. К тому же он иногда привозил кузине всевозможные диковинки, а один раз подарил живого котёнка рыси, который, конечно, давно вырос, но до сих пор жил у Альбы в зверинце и ел у неё из рук.

— Нет, буквально час назад. Как ты? Это правда, тебя вынуждают идти замуж за этого узурпатора?! — он бросил понимающий взгляд на платье.

— Это воля отца, — растерялась Альба. — И я…

— Ваше высочество, что же происходит?! — прозвучал возмущённый голос Паулы. Она стремительно вошла в будуар и накинулась на пришельца с ходу, приседая в реверансе, которому волей-неволей пришлось научиться: — Разве можно так, ваша светлость? К юной девушке в покои! Посторонний мужчина! Вы же видели, она тут одна!

— Верная Паула, как всегда, на страже, — улыбнулся Алонсо, вежливо склонив голову. — Не гневайтесь, грозная воительница, я просто хотел поговорить с кузиной и поддержать её.

— Не самое лучшее время, — нахмурилась кормилица. Кузена воспитанницы она недолюбливала и считала скользким и бесполезным хлыщом и радовалась, что навещал он родственницу нечасто. — Её высочеству необходимо отдохнуть и как следует приготовиться к завтрашнему дню.

— Ничего страшного, Пуппа, — отмахнулась Альба — Я уже не одна, вот же ты здесь, а Алонсо — не посторонний мужчина, а мой кузен. Не будет беды, если я с ним поговорю.

— Как вам угодно, ваше высочество, — поклонилась кормилица, недовольно поджав губы.

— Не дуйся, — улыбнулась ей принцесса и быстро поцеловала в щёку. — Садитесь, — махнула она рукой и сама первая опустилась на кушетку, которую недавно оставила кормилица. — Так о чём ты хотел поговорить?

Паула, всё ещё недовольная, перечить при постороннем не стала, села подле своей сеньориты.

За годы жизни при дворце женщина заметно изменилась, вместе со своей воспитанницей научилась этикету и многим другим вещам, о которых в прежней своей жизни и не задумалась бы. Теперь она вполне могла бы сойти за почтенную сеньору, даже аристократического рода, чем порой не стеснялась пользоваться, получая от этого удовольствие. Однако и грань, которую не стоит переступать, Паула прекрасно знала. Не от всего защитит любовь принцессы, и лучше не испытывать эти чувства на прочность по пустякам. Сейчас же помалкивать советовал и этикет, и опыт простой горожанки.

Больше всего Паула жалела, что духовник принцессы ещё не вернулся. Уж лучше бы разговор этот вёлся в его присутствии!

— О твоей свадьбе. Альба, ты не обязана вот так выходить замуж за неизвестного выскочку!

— Но отец распорядился… — растерянно начала принцесса.

— Неужели ты думаешь, что он сделал это по доброй воле? Ему приставили нож к горлу, он что угодно подписал бы!

— Откуда ты знаешь, ты же сам приехал час назад? — искренне изумилась она.

— Альба!.. — выдохнул он едва ли не со стоном. — Есть доверенные люди, и само появление этих генералов — захват власти!

— Что значит — захват власти? Почему ты так в этом уверен? — принцесса нахмурилась.

— Да они сейчас везде устанавливают свои порядки, они…

Слушая его, Паула едва не хваталась за сердце. Наговорит же, молодой дурак, и Альба сгоряча глупостей натворит! Но перечить вслух она не смела и вскоре всерьёз задумалась о том, чтобы по примеру томных юных сеньорит изобразить обморок, чтобы отвлечь от опасного разговора воспитанницу.

Однако вскоре от этой необходимости её спасла без стука распахнувшаяся дверь. На пороге возникла встревоженная Чита с подносом в руках, а за ней, к облегчению Паулы, вошёл строгий и хмурый отец Валентин.

— Ваше высочество, ваша светлость, с прибытием, — коротко поклонился он.

— Святой отец. — Алонсо поднялся, приветствуя священника. Тот числился рядовым клириком, однако о его связях и о том, что Первосвященник очень уважает этого старика, не слышал только ленивый. И Алонсо, хоть и королевский родственник, предпочёл выказать уважение тому, перед кем не гнушался наклонить голову король Федерико.

А вот спрятать недовольную гримасу кузен не сумел даже от принцессы, и Альба ещё больше растерялась.

— Я рад, что в это сложное время вы нашли возможным прибыть ко двору и поддержать её высочество, — продолжил священник.

— Да, конечно. Я не мог поступить иначе, — кисло ответил Алонсо. — Прошу прощения, я зашёл всего на минуту, поздороваться. Счастлив был повидаться, Альба, — он учтиво поклонился кузине, поцеловал машинально протянутую руку и вышел.

— Падре, что он такое говорил? — хмурясь, принцесса подняла взгляд на священника, а явно взволнованная Чита сноровисто выставляла на столик какао, тарелочки с крошечными пирожными, блюдце со сдобными булочками, сливки, свежее масло. Тончайший валларский фарфор, белый с виноградными лозами, любимый сервиз Альбы; изящное столовое серебро — принцесса обожала тонкие, нежные, воздушные вещи, о чём прекрасно знали все слуги.

— Как я могу ответить, если меня тут не было? — спросил Валентин, пусть и догадывался, с какой целью явился Алонсо. Приблизился к креслу, тяжело опустился в него, цепляясь за подлокотники: ходил он стремительно и уверенно, почти как в лучшие годы, а вот лестницы и стулья оказывались трудным препятствием.

— Он сказал, что отца силой заставили подписать отречение. Что генералы захватили власть. Он лгал? А если нет, то почему я должна выходить замуж за врага и захватчика?

Жидкие седые брови священника задумчиво хмурились, а сухие пальцы с обычной неспешностью перебирали чётки. Отвечать он не спешил, но Альба, глядя на него, потихоньку начала успокаиваться: она прекрасно знала этого человека и точно знала, что сейчас он не волновался, просто был чем-то недоволен. Когда отец Валентин беспокоился, чётки он сжимал крепко и нервно теребил попавшую между пальцами бусину. А если спокоен он, значит, всё не так ужасно, как представилось минуту назад.

— Падре? — не выдержала молчания принцесса.

— Он преувеличил, — наконец, проговорил священник. — Потому что не знает подробностей. Его величество желал уберечь тебя и хотел держать в стороне от власти, но ложь Алехандро и его матери перечеркнула эти планы. Твоё скоропалительное замужество и кандидатура Браво де Кастильо были предложены не королём, но он согласился, что это лучший выход. Да, на нём настоял не король Федерико, его действительно вынудили. Но предложить вариант лучше он не сумел, и потому согласился. Если хочешь знать правду, не вижу другого пути и я. И Первосвященник, которого уж точно никто ни к чему не пытался принудить, поддерживает подобное решение. Генерал — надёжный, преданный Бастии человек, который делом доказал свою верность и благородство.

— Но как же… — тихо пробормотала она и осеклась. Как же что? Чувства принцессы? Невозможность нормально проститься с отцом? Его отсутствие на её свадьбе?.. — Почему отец всего этого не сказал сам?

— Его величество очень тебя любит, милая, — заговорила Паула. — И очень бережёт. Ему, верно, больно было тебя расстраивать, вот и не сказал. А что на свадьбу не остался… — она запнулась и глянула на священника в поисках поддержки.

— Спроси об этом своего супруга, — посоветовал тот. — Я не присутствовал при их разговоре.

— А если я откажусь выходить замуж? — предположила Альба, захваченная этой идеей. — Против воли Святая Дочь не благословит брак. Если я для него ступенька к трону, пусть ищет себе другую!

— Не благословит, — согласился Валентин, глядя на воспитанницу остро и пронзительно, отчего та неприязненно поёжилась, но лишь упрямее вздёрнула подбородок. — Но защитить тебя в этом случае будет некому.

— Защитить? — удивлённо вскинула брови Альба. — От чего?

— От других желающих использовать тебя как ступеньку к трону. Генерал на Святом писании поклялся мне, что не обидит тебя и сделает всё возможное для твоего счастья. Он человек слова, и я ему верю. А остальные клятв не давали.

— Но я могу отказать всем! — нахмурилась принцесса.

— И тогда под угрозой окажется не только твоя свобода, но и жизнь.

— Жизнь?! Они не посмеют!.. — неуверенно возразила она. — Я же Бланко!

— До сих пор тебя защищала власть отца. Ты сама понимаешь, что он стар и болен, и его может не стать в любой момент. Неизвестно, как бы всё сложилось, не приди Браво де Кастильо и его люди с этим предложением. Призови Всевышний Федерико, и дело могло повернуться куда хуже. На всё Его воля.

— Альбитта, а что же мы сидим, там уж вода небось остыла! — всполошилась Паула. — Пойдём, милая, мы с Читой тебе поможем, вода горькое и недоброе вымоет, легче станет… — ворковала она, обнимая воспитанницу за плечи и ведя её в сторону заветной комнаты. Альба, хмурая и погружённая в мысли, двигалась походкой сомнамбулы и, кажется, не слушала.

Горничная, стоявшая тут же в замешательстве, обняв поднос, беспомощно посмотрела сначала на какао на столе, потом — на священника.

— Иди, помоги принцессе раздеться, — освободил её от мук выбора отец Валентин. — Потом вернёшься за чашкой.

Когда служанка вышла, клирик задумчиво посмотрел на чашку, но, поборов искушение, мелко перекрестился. Подлить воспитаннице успокаивающую настойку — что может быть проще? Несколько часов умиротворения и покоя, Альба бы заснула и хорошо выспалась, а утро встретила вялой и заторможенной, и на венчании не доставила бы проблем.

Но простой путь часто ведёт ко злу. Да, всего лишь очередная маленькая ложь, но эту девочку и так окружало слишком много обмана. Целый мир, любовно возведённый вокруг дочери венценосным родителем. Вроде бы для её блага, но скорее — для собственного удовольствия.

Валентин с самого начала был против решения короля оградить дочь подобным образом, но Федерико отличался завидным упрямством. Обучение целительству — это был единственный компромисс, на который король нехотя пошёл, не желая серьёзного конфликта с Первосвященником. Обучение в обмен на соблюдение установленных правил. Утомлённый интригами и лицемерием блистательного двора, Федерико любил свою непоседливую дочку за её искренность и бесхитростность, отдыхал рядом с ней и совсем не хотел, чтобы Альба взрослела. Остановить бег времени и естественный ход вещей он не мог, но пытался оттянуть неизбежное.

Валентин видел волю Провидения в том, что в девочке проснулся сильный и ценный дар. Если бы не вмешательство Церкви, принцесса вообще ничего не знала бы о жизни за пределами дворца, для неё не существовало бы смерти, зла и потерь. Счастливая, безмятежная жизнь, зыбкая, словно полуденный мираж, такая же обманчивая и способная прерваться в любой момент.

Альбе и сейчас предстояло непростое знакомство с действительностью, но стараниями духовника она оказалась хоть немного подготовлена к этой встрече, а дальше…

Дальше оставалось уповать на волю Господа и преданных принцессе людей, включая самого священника. И надеяться, что генералу Браво де Кастильо хватит выдержки и обаяния, чтобы найти подход к молодой жене. Он показался Валентину человеком надёжным, незлым и искренним, и их долгий обстоятельный разговор произвёл на священника благоприятное впечатление, иначе тот не уговаривал бы сейчас свою воспитанницу. Но чем это обернётся завтра?

Звон в ушах начался вчера рано утром, незадолго до рассвета — негромкий, но неотвязный, — и преследовал Браво де Кастильо весь день. Он появился вместе со странной лёгкостью, пустотой и видом на окружающий мир словно через дрожащую толщу воды. Сквозь эту толщу Рауль наблюдал за происходящим с некоторой отстранённостью, и хотя принимал в нём посильное участие, всё равно не мог до конца погрузиться. И тянулось это унылое однообразие до самого вечера, и неизвестно, насколько бы затянулось ещё, если бы не духовник.

Рауль с Мануэлем обсуждали очередную стопку донесений из отдалённых провинций, когда совещание в оккупированном королевском кабинете прервалось появлением отца Серхио. Священник, не ответив на приветствия, подошёл к столу, смерил взглядом старого кавалериста, а потом подошёл к сидящему над расшифрованными посланиями Раулю и положил ему на голову холодные твёрдые ладони — реакция того оказалась слишком притуплена усталостью, чтобы Браво де Кастильо своевременно отшатнулся.

А потом стало поздно. От виска к виску голову пронзила такая боль, что Рауль не сдержал стона, но это была мелочь в сравнении с последовавшей за тем короткой и злой отповедью. Серхио отчитал его как мальчишку. Немного утешило то, что досталось и Мануэлю — старику, в отличие от большинства людей, хватало четырёх часов сна, а вот Раулю, который находился на ногах уже четвёртые сутки, был легко ранен и за всё это время спал урывками где придётся, этого явно недоставало.

Впрочем, с позором изгоняя будущего короля в покои, Серхио ругал не только его, но и всех остальных своих соратников. Дел было невпроворот, а обязательность и нежелание упустить что-то важное держали на ногах всех, пока это не исчерпало терпение целителя. И он пошёл отлавливать их по одному и разгонять по постелям.

Сегодняшнее утро, утро собственной свадьбы, Рауль встретил в отвратительном настроении. Он помнил, как добрался до спальни, а вот как раздевался — уже нет, но этот пробел легко заполнил ординарец. Сегодня был черёд старшего из двоих, ворчливого седоусого здоровяка Бруно, который не замедлил выговорить генералу за то, что вещи побросал абы как прямо на пол и всё помялось. И брюзжание верного, но весьма нудного ординарца не добавляло радости.

Хромой старый солдат служил ещё с отцом Рауля и достался сыну по наследству, искренне любил обоих Браво — одного как брата, второго как сына, — и служил за совесть. Из любви и уважения ему прощалось многое, но порой об этом хотелось забыть.

Раздражение и недовольство жизнью, конечно, были лучше недавней апатии, но понимание правоты Серхио, настоявшего на отдыхе, утешало мало.

Генерал Браво де Кастильо чувствовал себя жонглёром, который схватил разом слишком много факелов и вот-вот упустит все. Недовольные послы, взбешённые дворяне, волнения по всей стране, тревожно гудящая столица и мучительная неопределённость, заставлявшая всю Бастию нервозно перешёптываться и рождать самые безумные слухи… Грядущая свадьба должна была уменьшить напряжение, но одновременно она была той самой виноградной косточкой на весах терпения, которая грозила окончательно сломить выдержку генерала.

Рауль напоминал себе об обещании, данном духовнику принцессы, и усталая злость крепче сжимала горло. Да, он обещал уговорить, беречь, быть терпеливым, снисходительным и великодушным, но… Видит Бог, душевное равновесие венценосной девицы заботило его преступно мало, а флирт и женские прелести — последнее, о чём он мог сейчас думать! Но очень надеялся при встрече наскрести для принцессы Альбы хоть немного тёплых слов и светлых чувств, потому что срывать дурное настроение на девушке — последнее дело.

Пока генерал мылся и брился, пытаясь отыскать в себе остатки сострадания и человеколюбия, Бруно позаботился о том, о чём его командир, конечно, не подумал. И когда уже чуть более благодушный, чем спросонья, Рауль в одних свежих кальсонах, найденных в ванной вместе с полотенцем, вошёл в спальню, на постели был любовно и бережно разложен вычищенный парадный мундир, а на столе у большого камина источал потрясающие запахи плотный завтрак.

— Когда ты успел его притащить? — полюбопытствовал генерал, кивнув на китель, который последний раз видел почти месяц назад, когда надевал его на большой королевский бал в честь победы.

— Да уж не стали вашего приказания-то ждать, дон генерал, — отозвался в своей обычной ворчливой манере Бруно. — Мы с Николасом уж позаботились, кое-что из ваших вещей-то принесли, а то шныряют тут всякие… Ливрейные.

— Это ты о ком? — уточнил Рауль и с удовольствием налёг на еду. Есть в минувшие дни тоже приходилось кое-как, урывками, и плотный завтрак был очень кстати, как и добрые восемь часов крепкого сна.

Поспать бы, конечно, стоило подольше, и он клятвенно обещал Серхио следующую ночь тоже провести в постели. Вряд ли у молодой супруги, потому что он обоснованно сомневался в своей способности столь быстро найти к ней подход, но хотя бы в своей собственной.

То есть нет, не своей. После свадьбы и коронации им с супругой предстояло занять Большие королевские покои, и единственное, что радовало в этом Рауля, — так это то обстоятельство, что комнаты те пустовали уже полвека, с тех пор как умерла бабка Альбы и вдовый король перебрался в другую спальню. Федерико с женой ладил скверно, и в Большие королевские покои никто из них не совался.

Причина стала понятна, стоило в них заглянуть. Формально раздельные, они были созданы для супружеской пары, в которой царит мир и согласие. Две анфилады тянулись параллельно, зеркальное отражение друг друга, и каждая пара комнат была связана тонкой дверью. Ванные комнаты, спальни, будуар и небольшой тихий кабинет и, наконец, просторная общая семейная гостиная. Только гардеробные, попасть в которые можно было из спален, смотрели в разные стороны.

— Бруно? — окликнул насупившегося ординарца Рауль. — С кем ты успел пособачиться и по какому поводу?

— Да вам оно зачем? — попытался увильнуть тот, но поймал многозначительный, сквозь насмешливый прищур, взгляд командира и принялся каяться.

Ничего страшного не произошло, но де Кастильо искренне порадовался, что настоял на ответе: история соперничества его ординарцев с дворцовыми слугами повеселила и подняла настроение.

Личный и бессменный камердинер короля Федерико отбыл с ним вместе, по-настоящему преданный своему сеньору, но и помимо него нашлись желающие. Многие из тех, кто спокойно принял смену власти в отдельно взятом дворце, были не прочь занять более высокое место, услужив будущему королю, происхождение которого занимало их меньше всего.

Но шансов сдвинуть Бруно, по мнению Рауля, не было ни единого. И дело не только в том, что сам генерал ни за что не променял бы верных и проверенных людей на непонятно кого, как не променял бы привычный мундир на придворное платье. Просто Бруно прекрасно справлялся со всеми вероятными противниками самостоятельно и не поставил бы командира в известность о том, что были какие-то варианты, если бы тот не поймал на слове.

— Ты в Больших королевских покоях уже побывал? — спросил Рауль, прикончив завтрак, который под занимательную историю пошёл ещё лучше.

— А то как же, — ответил хозяйственный ординарец. — И скажу я, дон Рауль, здешние слуги — бездельники и лентяи. У меня в деннике Даровом чище, чем в этих королевских покоях было!

Подарка, горячего рыжего жеребца, Бруно любил едва ли не сильнее, чем его хозяина, и чуть пылинки с него не сдувал.

— Даже не сомневаюсь, — почти без иронии пробормотал генерал, с подозрением принюхиваясь к чашке кофе. Пахло оттуда странно — то ли рыбой, то ли гарью, — но изумруд в родовом перстне оставался всё таким же тёмным.

Будущего короля не пытались отравить, что не могло не радовать. Просто кофе во дворце готовили дрянной.

Северяне. Они никогда не умели варить нормальный кофе.

Но сейчас привередничать не приходилось, и Рауль пил что принесли, морщась от едкой горечи. Дрянь или нет, главное, крепкий и неплохо прочищает голову, а вкус можно забивать… да вот хотя бы ветчиной, она-то выше всяких похвал.

— Но вы не извольте беспокоиться, — продолжал тем временем Бруно, не заметивший страданий командира над чашкой, — я уж нашёл пару девиц посообразительнее, они там всё вычистили, никакой пыли не осталось, я проверил!

— На женской половине тоже?

— Само собой! — почти обиделся ординарец. — Не хватало ещё такую славненькую сеньориту в свинарник приводить!

Рауль опять усмехнулся. Его всегда забавляла хозяйственность Бруно, повеселила и теперь.

Напоминать ординарцу, кто кого и куда приводил на самом деле, генерал не стал, того это не касалось, а вот ещё одной оговоркой подчинённого заинтересовался:

— А принцесса, значит, славненькая?

— Точно говорю, — веско покивал ординарец.

— Из чего ты сделал такой вывод? Слуги болтают?

— И это тоже, да только здешних лодырей слушать без толку, — рассудительно продолжил тот. — Я сходил глянул вчера ещё. Издаля, конечно, я же с пониманием, неча сеньорите под нос лезть. Хорошенькая она, точно куколка. Но больше зверинец её, конечно.

— А что зверинец? В зверинце слуги. Может, у него просто смотритель толковый.

— Э-нет, дон Рауль! Смотритель хорош, а только всё под рукой принцессиной, я уж вызнал. И вот ещё штука какая, у ней там пара единорогов живёт, и они приплод принесли. А это, я вам скажу, дело особое, благословенное!

— Единорогов? — недоверчиво уточнил генерал. — Действительно, особое…

— Про принцессу Альбу болтают, будто при её рождении сама Святая Дочь сошла с небес и поцеловала дитя в лоб, благословляя, — чуть понизив голос, поделился ординарец сплетней. — Даже кое-кто из слуг видел светлую фигуру в белых одеждах. Так-то! — удовлетворённо подытожил он, довольный пристальным вниманием командира. Обычно генерал пропускал всю эту болтовню мимо ушей или явно потешался над слухами, а сейчас слушал внимательно и молчал.

А версия и впрямь была интересной, совпадений хватало. Например, то, что королева Луиза не вытравила плод насилия, и Альба вообще родилась на свет. Богобоязненностью покойная королева не отличалась никогда, и грех чадоубийства вряд ли мог её устрашить. Да и сам факт недобровольности рождения ребёнка ставился этим слухом под сомнение: Божья Дочь София, принявшая мученическую смерть в руках насильников и убийц, никогда бы не одарила столь щедро дитя, зачатое подобным образом, и его отца.

Рауль в суеверия, конечно, не верил и без труда мог подобрать логическое объяснение: король как-то сумел договориться с женой и попросту заплатил за ребёнка. Не деньгами, но способы воздействия у него наверняка были. Спросить у Федерико напрямую никому не пришло в голову, а сейчас уже было не до того. Но не верить Рауль мог во что угодно, а широкой публике правдоподобная версия была гораздо менее интересна, чем божественное благословение. И это самое благословение и совпадения вокруг него можно было неплохо использовать для наведения порядка.

Прекрасное противопоставление. С одной стороны — Алехандро со всем своим разгульным весельем, средоточием всего того, что не любили в аристократии простые люди, казнённый за чёрное колдовство. А с другой — добрая и чистая Альба, милосердная целительница, которую почти никто и в глаза не видел, но это делало выдуманный образ ещё привлекательнее и усиливало веру в него.

Да и как тут не уверовать, в самом деле? Если Святой Сын был защитником рода людского, мечом и щитом, который кровью своей искупил людские грехи, то Святая Дочь — воплощённым милосердием, символом материнства, волшебства и домашнего очага. Она покровительствовала целителям, женщинам и детям, и волшебным животным — тоже. Её часто изображали верхом на единороге, и стоило ли удивляться, что питомцы принцессы приводили простой люд в священный трепет?

До сих пор, больше занятый общей политической ситуацией, про такие мелочи Рауль не задумывался и сейчас сделал себе мысленную зарубку поговорить с Хорхе. Вряд ли тот мог упустить подобную информацию, наверняка уже учёл в своих планах, но надо было уточнить, как в русле его плана стоит действовать мужу такой благостной принцессы. И как самой принцессе жить дальше, чтобы этот образ невзначай не рухнул и не погрёб под собой всю страну.

— Ладно, к чёрту болтовню, — допив пережжённый кофе одним глотком и поморщившись, генерал рывком поднялся. — Подай рубашку.

— Это мигом! — оживился Бруно и заметил с умилением: — Отец бы вами гордился, дон Рауль.

— Если бы не успел до этого отречься, — невесело усмехнулся тот.

Старший Браво хорошо знал и любил короля Федерико, был ему безоговорочно предан и вряд ли простил бы сыну нынешний демарш.

Дотошный Бруно предусмотрел всё — и в зеркало начищенные сапоги, и награды с алой орденской лентой, и парадную шпагу… Последнюю Рауль терпеть не мог — паршивая сталь, неудобная рукоять, плохой баланс, и вообще по его мнению с тем же успехом можно было фехтовать кочергой. Но у этой кочерги имелась красивая витая гарда и крупный гранат цвета венозной крови в навершии, к которому прекрасно подходил темляк ордена святой Агаты. В общем, не оружие, а красивая побрякушка, к которой совсем не подходила привычная дага, и за её отсутствие Рауль отдельно не любил парадный мундир.

К счастью, никто не запрещал под свободный рукав кителя надеть крепление со сложенной навахой — старой, потёртой, но ни разу не подводившей. Это оружие северянин Бруно проводил недовольным взглядом, здесь оно считалось недостойным дворянина. Но Рауль, который вырос на самом юге Бастии, на побережье, навахой овладел раньше, чем шпагой, и доверял ей всяко больше, чем золочёной кочерге.

— Ты в своих утренних прогулках по дворцу не встречал Флавио? — спросил генерал, придирчиво оправляя мундир перед зеркалом, но Бруно, конечно, не допустил бы беспорядка, и на идеально выглаженной чёрной ткани не было ни соринки.

— А то как же! Под дверью сторожит небось.

— Зови, у меня к нему пара поручений. А ты сегодня, как закончишь с вещами, пройдись по городу, потолкайся в толпе, послушай, кто что говорит. Денег взять не забудь.

— Да уж не беспокойтесь, дон генерал, не впервой, — нехотя проворчал Бруно.

«Принюхаться» на местности и потереться в толпе он обычно был не против, но сейчас явно не хотел оставлять командира, несмотря на то, что тот всё это время будет занят совсем другими делами. Но не мог он и нарушить прямой приказ и подвести «своего» генерала, выращенного вот этими самыми руками.

Конечно, люди Хорхе занимались тем же постоянно, но чутью и везению ординарца Рауль доверял безоговорочно. Проблем со стороны простого народа не ожидалось, их скорее должна была подкинуть аристократия, но лишний раз узнать о настроениях в столице от доверенного человека всё равно полезно. Это, с одной стороны, позволяло избежать неприятных сюрпризов, а с другой…

Именно сейчас это давало силы, помогало верить, что они сделали правильный выбор. Потому что среди простого люда преобладало воодушевление. Жители Бенойи волновались, но надеялись на лучшее. Перемены давно назрели, страна устала от безвольного короля и обилия проблем, и появление новой фигуры на троне воспринималось символом этих перемен. Тем более не случайной фигуры, а хорошо знакомой и пользующейся определённым уважением и доверием. После войны генералов действительно любили — за победу, за рачительное отношение к солдатам, за порядок и мужество. Пока им верили. И ему — тоже.

Участники переворота не льстили себе и не позволяли увлечься надеждой, будто вот этой веры и заработанной репутации хватит надолго. Имелся чёткий план, какие и как нужно провести реформы срочно, как пытаться договариваться с кем из аристократов, кого поймать и… нет, не вздёрнуть на ближайшем столбе, как бы ни хотелось, а судить — публично, даже демонстративно. Но наличие плана не гарантировало успеха, и Раулю просто необходимо было отправить Бруно на разведку. Не столько ради сведений, сколько ради слов поддержки, которые он мог принести.

Хотелось верить, что всё не напрасно. Но собственной веры для этого могло и не хватить.

Порядок на улицах обеспечивал полк пехотного корпуса генерала Парры Ортеги. Тот самый, который служил основной силой при перевороте. Особого сопротивления никто не ждал, но решили перестраховаться. К счастью, сокращённого вдвое полка оказалось более чем достаточно.

После войны, безотносительно переворота, численность армии заметно сократили — в казне просто не было денег на содержание такого количества людей, да и нужды в них не было, масштабные боевые действия не предполагались. Отпускали в первую очередь тех, кому было куда идти, и кто с меньшей вероятностью пополнил бы собой ряды разбойников. Во всяком случае, пытались делать именно так, оставив людям свободу выбора. И это тоже была часть плана: возвращение в семьи мужчин, кормильцев, восприняли как благо и милость командования.

Месяца, отведённого ими себе на подготовку, хватило на манёвры. Большинство оставшихся частей разместили ближе к границам и тем ключевым местам, которые вызывали беспокойство. Манёврами армии король не интересовался и в военное-то время, за что офицеры могли только поблагодарить — он не помогал, но и не мешал, — а в мирное, кажется, вообще не задумывался о том, зачем ему армия.

Венчаться Раулю предстояло в кафедральном соборе Санта Хемина Протектория, Святых Близнецов Защищающих, расположенном совсем недалеко от Большого дворца. Неспешным шагом — пять минут, но пешком идти несолидно, и преодолеть это расстояние генералу Браво де Кастильо предстояло в седле, а невесте — прибыть позже в открытой коляске.

Сразу после венчания, не отходя от алтаря, Первосвященник должен был короновать молодожёнов, потом на той же коляске обратно, потом небольшой приём...

Подготовку торжества милостиво взял на себя Серхио, позволив товарищу заниматься другими делами, но регламент сегодняшнего дня Рауль знал прекрасно. Спланировано всё было давно, в организации сомневаться тоже не приходилось, и он старался не думать лишний раз о том, что вообще произойдёт. Просто приказ. Просто какая-то церемония. Просто его долг. Неприятный, но…

Или он, как смеялся Октавио, впрямь зажрался, или что-то ещё, но то, что многие видели в смелых мечтах и ради чего готовы были пройти по головам, вызывало у Рауля чувство тоскливой обречённости.

Он не хотел жениться, тем более на капризной юной девушке, которую видел два раза в жизни: это народ мог позволить себе издалека любить прекрасный образ, а настоящая принцесса вряд ли была столь уж прекрасна. И править он не хотел, он не любил все эти хозяйственные тонкости и в глубине души радовался, что родовое поместье много лет назад ушло с молотка и ему не довелось стать респектабельным идальго.

Знал бы Рауль, что на него свалится взамен!

Корпус Браво де Кастильо был распущен почти полностью, как и корпуса других генералов, согласившихся занять мирные должности. С завтрашнего дня его остатки переходили к другому офицеру, а сам Рауль оставался в роли почётного командира. Но сегодня его офицеры вызвались отдать генералу дань уважения и сопроводить в качестве почётного караула и его, и невесту. Они искренне радовались и даже, кажется, гордились своим командиром, и тот не имел права их подвести, поэтому старательно изображал спокойствие, уверенность и довольство жизнью.

— Скалься чуть менее злобно, невесту напугаешь, — потешался Хорхе, который на правах шафера ехал справа от друга.

— Невеста всё равно не видит, — огрызнулся Рауль. — А если тебе весело, у нас ещё есть возможность поменяться местами.

— Иди к чёрту, дружище! — радостно ответил на это Хорхе. — Я лучше позабочусь, чтобы тебя не отравили ненароком.

— А что, пытались?

— Уже три раза, — усмехнулся тот. — Надо будет рассказать твоей юной жёнушке, как ты ради неё страдаешь.

— Хорхе, ещё слово о моей свадьбе и невесте из тех, которые не предусмотрены церемонией, и я сделаю в тебе лишнюю дырку, — ответил жених, не оценив шутку.

— Этой золочёной крысоколкой? — друг не устрашился, напротив, ещё больше развеселился. О «любви» Рауля к наградному оружию он прекрасно знал и не уставал на эту тему подтрунивать.

— У меня наваха в рукаве. И если ты наконец не заткнёшься, свадьбу придётся отложить ради дуэли, — процедил Рауль, бросив на шафера злой взгляд, и тот умолк, выразив удивление невнятным междометием.

Остаток пути проделали в молчании — по площади к собору, зубчатой белоснежной громадине с высокими стрельчатыми окнами и гранёным узким куполом. Торжественной, холодной, похожей на равнодушную скалу над морем. И человеческое море волновалось, усугубляя сходство.

Рауль не любил эти огромные северные церкви, при виде которых невольно чувствовалось, что Всевышний за что-то очень сердит на него, Рауля, лично. Поэтому он нечасто посещал здешние храмы, старался при этом выбирать часовенки поменьше и попроще, а в кафедральном соборе так и вовсе не был ни разу.

У входа мужчины спешились, пара солдат приняла лошадей. Один залихватски подмигнул и шепнул: «Поздравляю, генерал!», — отчего Хорхе рядом булькнул от смеха, а Рауль нашёл в себе силы поблагодарить, всё же сказано было от чистого сердца.

В этот момент тоскливое уныние с примесью жалости к себе сменилось раздражением и желанием поскорее закончить этот спектакль. По беломраморным ступеням Браво де Кастильо поднимался стремительно, ни на кого не оглядываясь и не обращая уже внимания, идёт за ним слишком разговорчивый шафер или нет. Решительно нырнул в просторный и строгий зал под гулкими сводами с острыми рёбрами нервюр, не глядя обмакнул пальцы в чашу со святой водой, размашисто перекрестился на ходу.

И через заполненный тихо гомонящим народом зал он шагал твёрдо и решительно, словно на быстром марше, не смотря по сторонам. Убранство собора было ему неинтересно, кто из будущих подданных удостоился чести видеть церемонию лично — тем более.

Внутри собор ещё сильнее давил на нервы, и было непонятно, дело в архитектуре или нынешнем состоянии Рауля. Негромко, насколько он вообще это мог, зазвучал с хоров орган, тяжёлый запах благовоний сжимал голову, а прохлада рукотворной пещеры морозом пробирала по спине. Резной белый мрамор навязчиво ассоциировался с фамильным склепом, в котором Браво де Кастильо последний раз был больше пятнадцати лет назад, во время похорон отца, и который оставил неизгладимое впечатление.

Первосвященник уже ждал у алтаря. Этого невысокого старика с небольшой бородкой и венчиком седых волос боялись и шёпотом пересказывали слухи, что он видит людей насквозь, способен читать мысли и видеть будущее.

Раулю прежде не доводилось встречаться с ним лично, и он привычно считал слухи слухами. Ровно до того момента, как поймал на себе очень внимательный и пронзительный взгляд светло-голубых, как летнее небо, глаз. Взгляд тяжёлый, физически ощутимый, и мягкая, понимающая улыбка, с которой Первосвященник встретил жениха, не смягчила впечатления.

Оба генерала преклонили колени, обоих святой отец невозмутимо, с удовольствием благословил. Сначала Хорхе, после Рауля, а потом немного склонился к последнему и проговорил едва слышно:

— Не тревожься, сын мой, этот брак осенён Божьей милостью во благо Бастии.

Браво де Кастильо вскинулся, но уткнулся взглядом в вышитый золотом крест на спине роскошной казулы: святой отец уже с деловитым видом отвернулся к алтарю и явно не собирался ничего пояснять.

Похоже, в этот раз слухи оказались правдивыми...

— Рауль, ты что, правда нервничаешь? — негромко и без насмешки, растерянно спросил Хорхе, когда оба встали.

— Помнишь штурм Луццы? — смерив друга взглядом, он решил всё-таки ответить: кажется, тот наконец перестал дурачиться и посерьёзнел.

— А то, — главный армейский разведчик неприязненно передёрнул плечами. Самоубийственный штурм пограничной крепости Луццы был началом карьеры их обоих, тогда ещё зелёных лейтенантов, и лишь чудом не стал её концом.

— Так вот я бы лучше ещё раз сходил в ту атаку, — бросил Рауль.

Хорхе тихо виновато кашлянул, оценив сравнение, и окончательно заткнулся. До сих пор ему казалось, что Браво де Кастильо просто ворчал, потому он и подтрунивал, а сейчас наконец осознал и внял просьбе.

Конечно, на Рауля это было не похоже, но и жениться ему прежде не доводилось, откуда Хорхе знать, как старый друг обычно ведёт себя в подобных ситуациях? И ещё неизвестно, как повёл бы сам генерал Флорес Феррер, если бы выбор соратников пал на него. Может, драпал уже к ближайшей границе. Потому что принцесса хоть и хороша, но уж больно тяжёлое ярмо на всю оставшуюся жизнь.

В повисшем молчании жених молча уткнулся взглядом в искусно вырезанную мраморную статую распятия за алтарём — Божьего Сына Христа на кресте и плачущую Сестру Его Софию, припавшую лбом к коленям. Из глаз Святой Дочери на самом деле сочилась вода, и слезам этим приписывалась чудотворная сила. Одна из достопримечательностей Бенойи, творение гениального художника прошлого века, которой Раулю прежде не доводилось видеть.

Он отстранённо подумал, что уже не зря пришёл сюда сегодня: скульптора была прекрасна, на неё стоило взглянуть.

А кроме того, эта статуя, равнодушная к людям у её подножия, была символом всего того, ради чего на сторону генералов встала Церковь. Святое Писание было одно, и христианская религия как будто одна, но верили все по-разному. В Бастии одинаково чтили обоих близнецов, считая их равными, в соседней Поркетте роль Святой Дочери умалялась до обычной святой, а в расположенном за горами Требьи, напротив, превозносили именно её и даже именовали свою религию софийством, хотя по сути отличалась она не сильно.

Очередное свидетельство того, как по-разному люди могут трактовать, казалось бы, одни и те же события, описанные в одной и той же книге...

Поглощённый и немного успокоенный отвлечёнными мыслями, Рауль не смог бы сказать, что заставило его встрепенуться и обернуться ко входу. Точно не орган, который зазвучал громче и торжественней лишь через пару секунд, и не стихающие голоса гостей. Наверное, сквозь открытые двери докатился отзвук ликования толпы.

Как бы то ни было, оглянулся он как раз вовремя, чтобы увидеть, как на пороге возникли две фигуры, чёрная и белая. К алтарю принцессу вёл духовник — отец на старости лет оказался слишком труслив, чтобы самому открыть дочери глаза на то, от чего старательно прятал её все эти годы.

И пока принцесса под руку со священником с торжественной неспешностью шла к алтарю, Рауль поймал себя на том, что любуется ею. Всё же Альба была хороша, а белый цвет — и платья, и украшающих причёску цветов, — очень шёл ей к лицу, и пусть зрительно делал кожу светлее, её это не портило. Расшитый лиф подчёркивал тонкую талию, глубокий вырез приоткрывал аппетитную грудь, а обнажённые плечи едва прикрывал серебристый туман фаты, добавляя хрупкости и неземной лёгкости.

Тяжёлое ожерелье с голубыми топазами привлекало взгляд в первую очередь тем, что казалось единственным грузом, мешавшим девушке покинуть грешную землю. Пытаясь сообразить, отчего выбор невесты пал именно на эти крупные холодные камни, о тонкостях свадебного этикета Браво де Кастильо вспомнил далеко не сразу. А когда вспомнил, отреагировал совсем не так, как надеялась Альба, настаивая утром на этом демарше. Понимающе улыбнулся, с поклоном принимая у духовника тонкую девичью ладонь в изящной кружевной перчатке… и мысленно обозвал себя слепым ослом.

Дрожащие пальцы. Затравленный, испуганный взгляд синих глаз. И платье было совсем ни при чём: кожу принцессы выбелил страх.

Осёл, точно. Шёл, злился, обижался на судьбу и совсем забыл, что не одного его отправили сюда в приказном порядке. И ладно он, взрослый мужчина, который много чего видел в жизни; но каково этой бедной девочке?

Не задумываясь о том, что нарушает установленный ритуал, Рауль поднёс безвольную ладонь невесты к губам, поцеловал вздрогнувшие пальцы, поймал тревожный, растерянный взгляд сквозь лёгкую дымку фаты. Ободряюще улыбнулся:

— Не трусьте, ваше высочество! Вы прекрасны всегда, но такая бледность вам всё же не к лицу.

Альба отвела взгляд и едва заметно передёрнула плечами. А Рауль не выпустил руки, оборачиваясь вместе с невестой к священнику, чтобы подняться на пару ступеней и остановиться у алтаря.

Понимающий, насмешливый взгляд Первосвященника он проигнорировал, а вот глубокий, судорожный вздох принцессы — услышал. И когда она запоздало сжала в ответ его ладонь — да нет, не сжала, буквально вцепилась! — неожиданно почувствовал себя спокойнее.

Голос священника, глубокий и сочный, зазвучал под сводами храма, унимая шепотки. Орган тоже смолк, и в наступившей тишине слова звучали как-то особенно веско, торжественно и почему-то — радостно. Да и говорил Первосвященник, кажется, совсем не то, что говорили в таких случаях обычно.

Он, обратив своё вступительное слово в проповедь, говорил хорошо, красиво, прочувствовано. Про то, что Провидению угоден этот брак, что перед ним не просто двое человек, но два сердца, которым суждено биться в унисон. Что ему было видение голубки с ветвью лавра, что добродетельность и чистота юной девы найдут опору и защиту в лице достойного мужа…

Первосвященник в совершенстве владел ораторским искусством, и Рауль затылком чувствовал, как проповедь окутывает прихожан незримой пеленой — и здесь, под сводами собора, и за его пределами, потому что голос священника звучал над площадью благодаря старому артефакту, созданному тем же умельцем, что и статуя. И генерал, наверное, тоже проникся и вдохновился бы, если бы пальцы невесты не впивались в его руку всё более остро, судорожно. Чем-то ещё помочь принцессе он не мог, и всё, что оставалось, это поглаживать большим пальцем тыльную сторону девичьей ладони, силясь через это прикосновение и две перчатки передать хоть немного спокойствия и мужества.

То ли Первосвященник что-то заметил, то ли сам собой уже подошёл к сути, но наконец начался обряд. По кивку священника, которого Альба, кажется, не заметила, Рауль сам поднял перепуганной невесте фату. Первое «да» принцессы о готовности разделить кров, пищу и жизнь плотскую вышло звонким и нервным, но это мелочи: главное, оно прозвучало.

Рауль помог отщипнуть от традиционного хлеба кусочек, который вложил в дрожащие пальцы принцессы, чтобы самому потом осторожно забрать губами. Уже по собственному почину мимолётно поцеловал нежную кожу запястья над краем печатки. И хотя взгляд Первосвященника от этого стал ещё более лукавым, Раулю было плевать на святошу: главное, белые щёки невесты опять тронул румянец.

Хлебом из его рук Альба едва не поперхнулась, и второе «да» о готовности разделить радости, горести и жизнь духовную вышло сиплым, сквозь слёзы. Тут кстати пришлась пара глотков вина из большой серебряной чаши, которую тоже держал жених: она и так весила немало, а уж в своём нынешнем состоянии принцесса неизбежно уронила бы сосуд.

И, наконец, третье «да» о готовности вверить себя заботам супруга, слушаться и уважать его, дарить ему заботу и хранить домашний очаг, вышло совсем робким, дрожащим, но Альба всё же сумела его произнести. А вот защёлкнуть на запястье жениха брачный браслет, ловко подсунутый шафером, — уже не смогла, и здесь тоже потребовалась помощь Рауля, который накрыл её ладонь своей, направляя и помогая.

Когда Первосвященник разрешил поцеловать невесту, скрепляя обеты, жених обнял её за талию не столько для поцелуя, сколько ради того, чтобы помочь устоять на ногах. Альба в ответ отчаянно вцепилась в его китель, позволила приподнять своё лицо за подбородок и уставилась на генерала со смесью страха, надежды и Бог знает чего ещё.

По правилам от жениха требовалось лишь лёгкое прикосновение, обозначение поцелуя, но Рауль не собирался упускать шанс если не успокоить, то хотя бы отвлечь невесту. Чёрт возьми, он же обещал, что постарается стать ей хорошим мужем! И как бы ни раздражала его вся эта ситуация, вины Альбы в происходящем не было вовсе.

Бледные губы оказались холодными. От первого прикосновения принцесса вздрогнула и напряглась, но лишь крепче вцепилась в чёрную ткань мундира. А Рауль целовал нежные, безвольные губы как мог мягко, осторожно, легко прихватывая и отпуская то верхнюю, то нижнюю, согревая дыханием, поглаживая и не позволяя себе, однако, переступить грань приличий. А соблазн оказался велик, когда через несколько мгновений Альба начала отвечать — неумело, но старательно.

Рауль напомнил себе не увлекаться, но напоследок не удержался, поймал губами нижнюю губу принцессы, приласкал языком, пробуя на вкус. Альба вздрогнула от неожиданности, но как-то ещё отреагировать не успела: мужчина отстранился и искренне улыбнулся, когда она недоверчиво коснулась пылающих губ кончиками пальцев. Щёки её окрасил румянец, казавшийся лихорадочным, но он был лучше мертвенного оттенка подступающего обморока.

К тактично дожидавшемуся окончания поцелуя Первосвященнику, который уже откровенно посмеивался над парой, Рауль обернулся в задумчивости, а Альба — с некоторым опозданием, всё ещё не опустив поднятой в замешательстве руки. И если девушка была ошеломлена новыми неожиданными ощущениями так, что не сразу сумела от них отвлечься, то её жених — озадачен, причём в первую очередь собственными эмоциями.

Раулю никогда не приходилось иметь дела с настолько невинными девицами, не знавшими не то что откровенных мужских ласк, но даже столь безобидных поцелуев. Не ожидал он, что «неизбалованность принцессы мужским вниманием» стоило толковать настолько буквально. Он до сих пор не задумывался о том, что вообще у всех девушек и юношей какой-то поцелуй бывает совсем первым, и сейчас пытался вспомнить, а когда подобное произошло с ним?

Но это ладно. Главное, Рауля озадачивали удовольствие, которое доставил этот простой поцелуй, и мысли с оттенком мечтательности о том, что как минимум соблазнять собственную теперь уже жену будет приятно и интересно. Совсем неопытная, да, но искренняя, отзывчивая и чуткая…

А ещё было неожиданно приятно сознавать, что прежде её не касался ни один мужчина. И за странные собственнические мысли, каких Рауль прежде за собой не помнил, было стыдно.

Поглощённый этими размышлениями, он пропустил мимо ушей поздравление и едва не пропустил благословение, но тут его своевременно ткнул в бок веселящийся Хорхе. Принцесса тоже не сразу очнулась и сообразила поклониться и поцеловать перстень Первосвященника.

А потом одна церемония перешла в другую, ещё более ответственную, и быстро стало не до отвлечённых мыслей.

На мраморе всё тот же Хорхе по команде священника расстелил поданный служкой толстый сине-бело-серебряный коврик — трогательная забота о коленях будущего правителя. Рауль помог опуститься принцессе, которая хоть немного и ожила после поцелуя, но опять начинала нервничать, была по-прежнему растеряна и взволнованна, и только потом преклонил колени сам. И руки супруги он всё это время не выпускал.

Альба была благодарна за ту опору, которую ей предоставил генерал. За ночь она так и не сомкнула глаз, утром едва сумела выпить чашку какао, не притронувшись больше ни к какой еде, и с тех пор проронила едва ли больше десятка слов. Паула хлопотала над ней словно наседка, но всё, чем сумела помочь, — это небольшой флакончик с нюхательной солью, которая разгоняла чёрную хмарь перед глазами, но совсем не уменьшала паники и не проясняла голову, в которой метались испуганные мысли.

Принцесса чувствовала себя куклой, которую моют, одевают и причёсывают. Единственный раз она вынырнула из этого полузабытья, когда потребовала принести ей топазовый гарнитур, и Паула, хоть и ворчала, но не стала спорить с подопечной — за неё было попросту боязно и не до таких мелочей.

Открытая коляска, запряжённая четвёркой белых лошадей цугом. Нарядная Чита, вызвавшаяся сопровождать свою госпожу, сидела с ней рядом, нарушая тем самым, конечно, правила, но доверить принцессу было больше некому. Отец Валентин хмурился, с тревогой поглядывая на Альбу, и не мешал попыткам неугомонной молочной сестры её расшевелить. Бесполезным, впрочем.

Какие-то офицеры подали принцессе руки, помогая спуститься. Читу вообще вынули за талию и поставили на брусчатку, и девушка успела кокетливо улыбнуться симпатичному лейтенанту, но тут же поспешила за госпожой, чтобы расправить ей платье и фату.

Всё происходящее Альба отмечала краем сознания, но никак не могла до конца поверить, что это происходит с ней. Какой-то нелепый сон, в котором окружающие фигуры смазывались, теряли облик и сливались в единый невнятный образ. В гулком центральном нефе собора стало совсем уж нехорошо, сердце застучало в ушах, заглушая звуки органа.

Удивительно отчётливо на этом смазанном фоне выделялась фигура жениха. Высокий, статный, при шпаге, он, однако, не восхищал сейчас Альбу, а лишь ещё больше пугал — смотрел пристально, внимательно, и никак не получалось прочитать выражение чёрных глаз. Равнодушие? Недовольство?

Духовник попытался мягко успокоить воспитанницу чарами, но ничего не вышло: собственный дар принцессы отторгал сейчас всякое воздействие. Оставалось молиться, чтобы девочке хватило сил.

Однако добравшись наконец до алтаря сквозь ряды скамеек, словно приговорённый сквозь толпу зевак, в конце чудовищно длинного и сложного пути Альба неожиданно встретила не холодную отчуждённость, которой ждала, а тёплую и очень обаятельную улыбку с ямочкой на правой щеке и лукавым блеском в глазах. А голос у жениха оказался низким, бархатистым, обволакивающим и — согревающим. И почему она не обратила на это внимание раньше?..

Голос и большая твёрдая ладонь, которая даже сквозь две перчатки казалась горячей. Альба не услышала, что сказал ей жених, но невольно подалась к нему ближе и ухватилась за его руку — за тепло, которое от неё исходило. Принцесса вдруг осознала, что от холода немеют руки и ноги, хотя в Бенойе стояла ранняя осень, и до холодов было ещё далеко.

Казалось, только присутствие генерала и не позволяло Альбе провалиться в обморок. Она то и дело порывалась всё-таки достать заветный пузырёк из кармашка платья, но каждый раз одёргивала себя — не посреди церемонии же! Тем более пока как-то удавалось держаться — на упрямстве ли или на неожиданной помощи и поддержке мужчины. Принцесса уже и думать забыла, что вчера злилась на него и хотела уязвить, сейчас она цеплялась за него, как та лоза, помянутая Паулой, и сомневалась, что вообще сумеет стоять самостоятельно.

Особенно когда генерал Браво де Кастильо в положенный церемонией момент мягко обнял её за талию, привлёк к себе и поцеловал. В несколько мгновений холод столкнулся с жаром, которым Альбу окатило с ног до головы. Но легче от этого совсем не стало, лишь пульс громче застучал в ушах и ноги больше подкосились.

А ещё к этому прибавилось странное ощущение звонкой лёгкости во всём теле, и принцесса не смогла бы с ходу ответить, вцепилась она в мужчину, чтобы не упасть или чтобы не взлететь.

Осторожные ласкающие прикосновения уверенных мягких губ заставляли голову кружиться, всё её существо бездумно тянулось навстречу, и хотелось, чтобы это не заканчивалось. Поцелуй едва уловимо пах кофе, и, хотя Альба никогда прежде не любила этот запах, сейчас тёплая горечь, смешанная с ещё каким-то незнакомым, но приятным запахом, будоражила и манила.

Когда мгновения осторожной ласки вышли и генерал отстранился, принцесса ощутила ещё большую растерянность, чем до поцелуя, щедро приправленную смущением.

Она никогда не понимала, почему поцелуи считаются приятными. Просто прикосновение, чем оно лучше других? Однако сейчас губы горели, сердце трепетало в горле, и Альба со смесью удивления и стыда понимала, что ей хочется продолжения.

Вот только какого? Поцелуи поцелуями, но это ведь далеко не всё!

Принцесса не к месту задумалась о том, что происходит в супружеской спальне в первую брачную ночь и, значит, предстоит ей. Вот с этим самым мужчиной, которого она совсем не знает…

Опять всколыхнулся страх, на этот раз — замешанный на любопытстве и приправленный сомнениями с неуверенностью. Он не достоин? Она не позволит? Он привлекателен? Она сама этого хочет? Она сама по себе не может быть ему интересна?..

За всеми этими тревогами церемония коронации прошла почти мимо сознания принцессы. Не было даже боли, когда священник надрезал её запястье и окропил кровью коронные регалии, проделав следом ту же процедуру с её свежеобретённым мужем.

Который, напротив, наблюдал за происходящим очень внимательно. Он знал процедуру, знал, что легенда о том, будто корона не примет недостойного, совсем не легенда. Не примет. Больше того, и убить может, такое уже случалось. Даже немного жаль, что Алехандро казнили раньше, было бы интересно узнать, как он планировал обмануть регалии...

Пару почти одинаковых, отличавшихся только размером парадных венцов создавал знаменитый два века назад талантливый артефактор-ювелир, любимец тогдашнего Первосвященника. Король Кристиан Ревнивец не просто так вошёл в историю с этим прозвищем: он безумно любил свою жену и во имя этого чувства совершил много странных поступков. Парные венцы заказал он, чтобы точно быть уверенным, что наследовать ему будет именно его сын. Наследовал, но — через десять лет после смерти отца, следом за которым власть взяла в свои руки королева Агата Кровавая. С тех пор было всего три случая, когда при коронации использовались оба венца сразу.

В момент, когда тяжесть короны легла на голову, Рауль невольно задержал дыхание. И понял, почему на самом деле принято вставать на колени.

Золотой обруч до боли сдавил голову, и появилось ощущение, будто душу претендента на престол кто-то выворачивает наизнанку, вытаскивает на поверхность всё постыдное, мерзкое, греховное, взвешивает и решает, какого наказания он достоин. Рауля словно накрыло Плащом Веры — излюбленным заклинанием мечей Господних. Не смертельным и почти безобидным… если не сойдёшь с ума.

Казалось, длилось это целую вечность, но на деле прошло всего несколько секунд, когда сияющая белая пелена перед глазами пропала, а Первосвященник торжественно провозгласил:

— Радуйся, народ Бастии, достойному королю! Радуйся, народ Бастии, достойной королеве! Слава королю Раулю! Слава королеве Альбе!

Браво де Кастильо, слушая это, с тревогой обернулся к жене. Та снова была мертвенно-бледной, она ответила ему растерянным и совершенно оглушённым взглядом. Рауль мысленно ругнулся, помянув злым словом артефактора и Кристиана Ревнивца, поднялся, потянул супругу за обе руки вверх.

Альба сумела встать, но едва не упала снова. Наплевав на традиции, новопровозглашённый король одной рукой обхватил свою королеву за талию, буквально удержав на весу.

— Держитесь, ваше величество, ещё немного, — тихо шепнул он, улыбаясь — или всё же скалясь? — сдержанно гомонящей толпе.

Зал встал на ноги, слышались одобрительные выкрики, кто-то стоял молча и пристально разглядывал венценосную чету. Последние были наиболее интересны, но этим сейчас занимались люди Хорхе, а у самого Рауля была другая задача. До сих пор, правда, она заключалась в том, чтобы «поторговать лицом», как метко назвал это Октавио, но сейчас его куда больше волновало состояние Альбы.

— Ну что, двинулись, — тихо напомнил за спиной Хорхе. — Первый акт окончен.

— Сеньор генерал… — слабо пробормотала принцесса, то есть уже королева, впервые обратившись к нему прямо. Она была белее собственного платья и лишь чудом ещё не упала в обморок. — Мне… Надо… Боюсь, я…

— Выше нос, прелестная сеньорита, прорвёмся, — решился Рауль и, плюнув на все возможные пересуды, подхватил жену на руки.

Белые юбки взметнулись пенной волной, открыв стройные щиколотки и серебристые туфельки. Альба ахнула от неожиданности и нервно вцепилась свободной рукой в алую орденскую ленту, народ в соборе взбурлил громче, а главный разведчик за спиной тоскливо вздохнул:

— Рауль, твою мать!..

— Побудь хорошим шафером, поправь невесте платье, — огрызнулся тот, с недовольной гримасой уклоняясь от венца жены, один из зубцов которого едва не ткнул в глаз.

Возражений не последовало.

— Прошу прощения, ваше величество, — вздохнул Хорхе и действительно аккуратно расправил королевскую юбку.

Рауль двинулся вперёд спокойно и уверенно, напоминая себе держать лицо и улыбаться, а не коситься встревоженно на свою ношу. Которая хоть и стала менее бледной, но всё равно вызывала тревогу и — вопросы. И хотя никто ни о чём таком не предупреждал, но нехорошие подозрения Рауля терзали. Вдруг уговоры не помогли и кто-то решил, что от пары зелий хуже не будет? А хуже всего, что по бледной и не стоящей на ногах невесте эти же выводы мог сделать кто-то ещё.

— Ваше величество, не могли бы вы на ступенях сделать одну вещь? — обратился он к королеве, замешкавшись перед выходом.

— Какую? — вопрос прозвучал уже более живо, кажется, дурнота опять отступила.

— Поприветствуйте подданных. Помашите им рукой. У меня они, как вы понимаете, заняты.

Он с облегчением увидел, что губы её тронула неуверенная улыбка.

— Хорошо, генерал.

— И улыбайтесь, вам очень идёт улыбка.

— Вам тоже, — кокетливо ответила девушка, и у Рауля немного отлегло от сердца: чем бы ни объяснялось её прежнее состояние, на стороннее воздействие это всё же не походило.

Он остановился на верхней ступени, вглядываясь в толпу и позволяя толпе вглядеться в них обоих. Его ноша, как и обещала, выпустила измятую ленту, неуверенно помахала ладонью в кружевной белой перчатке и вздрогнула от многоголосого вопля «Слава королеве Альбе!».

— Чему они так радуются? — растерянно спросила она, подняв глаза на мужа.

— А вы разве не слышите? — улыбнулся он. — Вас любят и на вас надеются.

— На меня? — ещё больше растерялась девушка. — Но король же теперь вы!

— А вы королева, если не заметили, — развеселился генерал.

Альба в ответ промолчала, наконец разглядывая мужчину вот так вот вблизи, при ярком свете.

Она до сих пор не понимала, как умудрилась не свалиться в обморок в тот момент, когда ей на голову возложили эту тяжеленную корону, и как сумела подняться после. Но была искренне благодарна генералу за то, что не дал ей рухнуть у алтаря. Да и потом…

Её никогда прежде не носили на руках мужчины. Это оказалось очень приятно, немного страшно из-за высоты, но при этом — всё равно спокойно. Надёжно. У неё даже почти перестала кружиться голова. А ещё, разглядывая своего мужа, Альба наконец окончательно призналась себе, что он ей нравится. И Чита права, он ведь правда красивый: густые мягкие волосы, правильные черты мужественного лица, выразительные тёмно-карие глаза. И не такой уж старый, только и есть что лучики морщинок в уголках глаз, но это, наверное, не от возраста, а от улыбки. И улыбка красивая. И голос очень приятный, бархатистый, отчего вроде бы простое обращение — ваше высочество, ведь от кого она только этого не слышала! — в его устах звучало по-особенному.

И шрам его в самом деле не портил, потому что совсем не страшный, аккуратный — тонкая белая линия, перечеркнувшая бровь, веко и скулу. Наверное, след от шпаги на дуэли, или маленькое чудо где-то на войне — ещё немного, и он бы лишился глаза…

Альба поймала себя на том, что очень хочет потрогать эту белую полоску, которая казалась нарисованной. Но для этого надо было снять перчатку, на что не хватило решимости, а потом генерал вовсе отвлёк молодую супругу от созерцания.

— Показушники, — вдруг негромко хмыкнул он.

— Кто? — уточнила королева. Муж кивнул в сторону, и она не сразу сообразила, что речь шла о почётном карауле.

От ступеней собора до открытой кареты выстроились живым коридором всадники со вскинутыми шпагами, и, по мнению Альбы, это было очень красиво — лоснящиеся рыжие шкуры ухоженных рослых лошадей, блестящие аксельбанты, галуны, пуговицы, чёрно-алые мундиры на подтянутых молодых офицерах, солнечные блики на отточенных лезвиях. А уж то, что первые две лошади по неуловимой команде всадников одновременно поклонились, и вовсе привело Альбу в восторг.

Чита, сидевшая с кучером на козлах, с тревогой обернулась к своей госпоже, но тут же успокоилась, отметив, что та улыбается.

Рауль осторожно поставил принцессу в экипаж, взволнованно проследил за ней и облегчённо улыбнулся, когда она не завалилась в обморок, а неловко устроилась на сиденье, путаясь в пышной юбке. Помог расправить складки, и только после поднялся следом. Альба вздрогнула и ухватилась обеими руками за борт коляски, когда та качнулась и просела на сторону под весом мужчины. В ответ на укоризненный взгляд он насмешливо подмигнул и втиснулся на узкое сиденье рядом с супругой, да ещё и обнял.

— Не забывайте улыбаться и приветствовать народ, ваше величество, — напомнил Браво де Кастильо.

Шершавая ткань мундира пощекотала обнажённые плечи, и по спине Альбы пробежали мурашки.

— Это странно... Почему они так радуются? — Близость мужчины взволновала, и королева постаралась отвлечь себя от этого. — Ведь настоящий король ушёл, а меня никто не знает… Они же должны скорбеть!

— Король передал власть законной дочери, о чём скорбеть? — Рауль мог бы рассказать подробнее, но сейчас для этого было не место и не время.

— Я же не умею быть королевой, и править будете вы, — возразила она.

— Всему можно научиться, — дипломатично отозвался он. — Как вы себя чувствуете? В церкви вы были очень бледны и едва стояли на ногах.

— Волновалась и плохо спала ночью, меня, знаете ли, не каждый день выдают замуж за совершенно незнакомых мужчин, — проворчала она и, не удержавшись, высказала свою недавнюю обиду: — Которые к тому же не удосужились нормально попросить моей руки. Чему вы улыбаетесь? — возмутилась она.

— Людям, — ответил он насмешливо. — И вам бы стоило.

— Ничего подобного, на публику вы улыбаетесь иначе, — возразила Альба. — У вас очень выразительная мимика.

— А вы очень наблюдательны.

— Сеньор генерал, вы уходите от ответа! — она обиженно ткнула его локтем в бок, на что мужчина искренне рассмеялся. — Да что вас так веселит?!

— Вы очень милы и непосредственны, и я рад, что вы вновь чувствуете себя хорошо, — отозвался он. — А для того, чтобы я мог ответить, наверное, нужно задать вопрос.

— Хорошо. Почему вы не попросили моей руки сами? — прямо спросила она. Он потешался над ней, это было ясно, но ей всё равно нравилась его улыбка и бархатный баритон, и за это Альба злилась уже на себя. Старалась держаться холодно и спокойно, но всё равно не выдержала: — И прекратите уже надо мной смеяться!

— Простите, ваше величество, — Рауль слегка наклонил голову. — Если я обидел вас, то невольно. Всё было решено, и мне, напротив, казалось оскорбительным задавать вопрос, лишив при этом права ответить на него по вашему усмотрению.

— Хорошо, я вас прощаю, — уронила она задумчиво. Это действительно было гораздо лучше того, что она себе придумала. Правда, генерал опять улыбался, и опять забавляла его она, но Альба решительно продолжила задавать те вопросы, которые её беспокоили: — Ответьте честно, вы женились на мне только ради короны? И если бы не она, вам бы и в голову подобное не пришло, верно? Да прекратите вы уже так улыбаться! — она опять ткнула его в бок, на этот раз кулаком.

— Вы неправильно ставите вопрос, — вздохнул Рауль и наконец посерьёзнел. То есть продолжал улыбаться, помня, что на них смотрят люди, но одними губами, и Альба почувствовала себя уверенней. — Если бы не вся эта ситуация, мне бы и в голову не пришло просить вашей руки. Не из-за того, какая вы, а из-за того, кто вы. Кабальеро не ровня принцессе, и я прекрасно помню об этом, — он аккуратно поправил её завернувшуюся серьгу. Будто невзначай, но Альба поняла намёк и смутилась.

— Простите, это было грубо с моей стороны, — проговорила она, нервно огладив топазы на шее.

— Вам не за что извиняться, — мягко улыбнулся он. — Жаль одного: на мой вкус, жемчуг подошёл бы вам больше. Но, может, так лучше…

— А если бы я не была принцессой? — она пристально, испытующе глянула на мужа.

— Что?..

— Если бы я не была принцессой, вы бы женились на мне?

— А вы бы вышли за меня замуж? — опять развеселился он. И ещё больше — когда Альба обиженно насупилась. — У вас тоже очень выразительная мимика. Ваше величество, вы же прекрасно понимаете, что я ничего не могу на это ответить. Мы почти не знакомы. Пока я с уверенностью могу сказать одно: вы милы и очень красивы. Но если бы я сам решил жениться и выбирал невесту, вряд ли делал бы это по одной наружности.

— А у вас она была?

— Кто?

— Настоящая невеста. Женщина, которую вы любили, — спросила Альба и опять недовольно воскликнула: — Ну вот, вы опять смеётесь!

— Ваша прямолинейность… ошеломляет, — не сразу подобрал он подходящее слово. — Нет, у меня не было невесты и нет возлюбленной. Только мимолётные романы. Да и то в последние годы было совсем не до них.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнула юная королева, уже не обращая внимания на веселье своего супруга. Пусть забавляется, раз ему так весело, а она должна всё узнать! — А вы могли бы полюбить меня? — спросила и с удовольствием отметила растерянность на его лице.

Которая, впрочем, быстро прошла, и от прямого ответа генерал мягко уклонился:

— Не будем гнать лошадей с места в карьер, ваше величество. Давайте для начала познакомимся поближе и попробуем подружиться.

— Подружиться разве проще? — она вопросительно вскинула брови.

— Любовь — слишком сложное и громкое слово, и я не могу сказать, что хорошо в ней разбираюсь, — тщательно подбирая слова, Рауль смотрел на неё с весёлой растерянностью, и Альба не знала, как на это реагировать.

— Что в ней сложного? Я люблю отца, люблю кормилицу…. А вы разве никого не любите?

— Это другая любовь, ваше величество, — вздохнул он. — К родным, к стране, да к чему угодно! И даже она не возникает вдруг. А любовь между мужчиной и женщиной — тем более.

— А тех женщин, что у вас были, вы не любили? — подозрительно уточнила Альба, и её муж опять не сразу нашёлся с ответом.

— Пожалуй, нет, — всё же решил он быть откровенным до конца. — Это были… кратковременные отношения.

— Зов плоти, да, я понимаю, — невозмутимо кивнула она, но поинтересоваться, почему муж так странно посмотрел в ответ, не успела: экипаж остановился у парадного подъезда Большого дворца.

Рауль же встретил окончание этого разговора с облегчением. Прямолинейность и откровенность жены обескураживали его и выбивали из равновесия, а заключительное высказывание стало последней каплей. Запоздало он, конечно, сообразил, что, как целительница, Альба должна знать и такое, но это случилось уже после, когда он спрыгнул с высокого борта коляски, а поначалу откровенно растерялся — не вязалась подобная рассудительность с потрясающей неискушённостью супруги.

А самое странное, ничего из этого не было маской. Рауль насмотрелся на притворство всех мастей, и готов был поручиться, что девушка не играла. Не пыталась шокировать или спровоцировать собеседника, засыпая его неудобными вопросами, а действительно хотела знать ответ и не задумывалась о том, чтобы облечь свой интерес в более приличную форму. И уж тем более неподдельным были её смущение и растерянность в ответ на прикосновения — и в церкви, и даже сейчас, когда он решил не утруждать юную королеву вознёй с юбками и вместо того, чтобы подать ей руку, просто обхватил за талию и снял с экипажа.

Альба испуганно уцепилась за его плечи и заметно смешалась. И, кажется, не заметила, как тихонько подкравшаяся сзади служанка заботливо расправила платье и фату госпожи, с любопытным опасением поглядывая на её мужа. А тот отступил на полшага и с лёгким поклоном подал супруге руку — учтиво, ладонью вниз, — предлагая следовать дальше. Бледной Альба уже не выглядела и явно преодолела свои страхи, и за его запястье ухватилась крепко и решительно.

Нельзя сказать, что за минувшее время Рауль успел хорошо узнать свою жену и преисполнился воодушевления, но сумел окончательно принять новую действительность. И если разговоры о любви вызывали в нём даже больше скепсиса, чем он продемонстрировал, это совсем не мешало наконец перестать воспринимать нежданный брак как жертву и тяжёлую повинность. Могло быть гораздо хуже, а юная принцесса… Что ж, по меньшей мере, скучно с ней не будет.

Если бы новая роль, конечно, оставила ему хоть немного времени на скуку…