Процентщица. Добрые сказки для темного времени

«... Да не оскудеет очередь к дверям моим, да не иссякнет поток. Да будет так», - кряхтя и постанывая старуха встала с колен и, потирая поясницу, подошла к единственному в комнате окну. Занимался пасмурный день. В мире, где магия была необходима для любого действия, а запасы её стали стремительно истощаться, давно уже перестали растрачивать важный ресурс на погоду. А уж когда нашли способ делиться магической силой, она вообще превратилась в самую твёрдую валюту. Что же делать, если всё — абсолютно всё — было на ней завязано. Ни еды приготовить без магии этой, ни насморк вылечить. Старики рассказывали, что раньше она была доступна каждому, буквально разлита в воздухе — дыши не хочу, напитывайся по самую макушку и иди твори добрые дела. Но когда это было. Врут небось старики. Все врут. Разве так можно, чтобы из воздуха, да бесплатно. Старуха глянула на очередь за окном. «Стоят, родимые, — с усмешкой подумала она. — Ну, а как не стоять. Кто ж пойдёт к муниципалам. Там и налог. И учёт. Обратно не выкупишь и больше нормы не сдашь. А у меня тихо, мирно, незаметно. Только тетрадочка моя да подсчёт. И плачу я без проблем. И вопросов не задаю».

Старуха прошаркала к двери и, приоткрыв её, сказала секретарю: «Давай десять человек до обеда и десять после. Чует моё сердце, пораньше мне уйти придётся».

За дверью понятливо угукнули.

Так и полился очередной будний день. Магия под залог — такой вот бизнес. Рассказать кому — рассмеются, а спросом пользуется. Верят люди, что смогут обратно свою магию — силу жизненную — выкупить, да мало кому удаётся. Старуха-то не жадная. Что там один глоток — пара месяцев здоровой жизни, так кто их считает, глоточки эти. Не досуха же, не до потери огонька, что под грудью теплится, да от рождения даётся. А старуха платит. Ещё и надежду даёт, что выкупить можно, да вот только ещё ни разу никто обратно-то не приходил. Чтобы выкупить. Чтобы продать — пожалуйста. Вон их столько. Целая очередь.

Под конец дня пришёл к старухе постоянный клиент. Трясётся уже весь. Старуха покачала головой, но промолчала. Не ей судить, зачем этот человек по капле силу свою магическую на деньги меняет. Да только отвернулась она от него, как заорали сирены, заполыхали красным щиты защитные.

— Что ж ты творишь, дурак! — заверещала старуха. — Я всегда настороже! Всегда, глупый ты человек!

— Отдай! — вырывался из лап охраны парень. — Отдай мою магию! Умираю же, видишь!

— Вижу, — прошипела старуха, цепко ухватив его за подбородок сухими костлявыми пальцами. — Но ты мне её сам отдал. Добровольно. Деньги где? Ты же не выкупать пришёл. Разбоем забрать!

Утащила его охрана старухи из дома, но долго слышались ещё крики с улицы: «Ведьма! Ведьма старая! Чтоб жизни тебе не было!»

— Закончим на этом, — в приоткрытую дверь сказала старуха. — Я домой.

Из-за двери понимающе промолчали.

Выпорхнула старуха-процентщица из комнаты девушкой молоденькой, каблуки высокие по паркету зацокали. Да и зачем вечно старухой ходить, если силы есть, да магия своя нерастраченная.

***   

— Я дома! — крикнула она звонко в глубину квартиры, скидывая торопливо туфли. — Да где же ты? — внезапная паника привычно сжала сердце холодными пальцами.

— Я тут! — раздался из дальней комнаты хриплый голос, а следом послышался скрипучий звук с трудом сдвигаемых колес. Мужчина с седыми прядями в волосах руками толкал колеса своего инвалидного кресла. Тонкая синяя венка на виске пульсировала, и капля пота висела на самом кончике носа. Он смахнул её и криво улыбнулся. Даже это движение далось ему с трудом. Магии, которая так нужна для жизни, не было в нём от рождения. «Так бывает, — говорили лекари и разводили руками. — Редко, но бывает. Пока кто-то будет делиться с ним, он будет жить. Но случится может всё что угодно. Он может начать терять всё без видимой причины, а может и в обратную сторону сработать. Никто не знает. Людей таких мало. Статистика по выжившим ничтожна».

— Как же так? — растеряно произнесла девушка, опускаясь на колени рядом с креслом. Быстро и заботливо ощупала она безжизненные ноги, кончиками дрожащих пальцев прошлась по груди, погладила руки и плечи. Сглотнула липкий комок подкатившего к горлу страха. — Что случилось?

— Я готовил ужин. Кран сорвало. Не рассчитал. Думал хватит. Того. Что ты оставила, — слова давались с трудом, и мужчина выталкивал их из себя словно поршнем. — Прости.

— Ничего, — девушка выдохнула, нежно погладила его по щеке и вытерла тыльной стороной ладони его мокрый лоб. А потом вскочила на ноги, как будто и не было мерзкого ужаса в душе. — Всё хорошо. Всего лишь не хватило. Сейчас всё будет хорошо, мы поужинаем, и всё будет хорошо. Просто не рассчитал.

После ужина они стояли на балконе обнявшись и смотрели на догорающий день.

— Ты на моём месте поступал бы так же, — произнесла девушка, словно продолжала начатый когда-то разговор.

— Я никогда не был и не буду на твоём месте. Я уже родился уродом. Без магии и права на жизнь.

— Старики говорят, не может быть так, чтобы люди совсем без силы жизненной рождались. Просто огонёк заперт глубоко внутри. И почему-то недоступен.

— Ты в это веришь?

— Верю.

— Тогда и я верю.

Заливистая трель дверного звонка выдернула их из маленького безопасного мирка, как из глубокого сна. Вот только секунду назад послушный мир как будто лежал у ног и ластился игривым котом. И в следующую секунду резкий звук бесцеремонно схватил за шкирку и со всего размаха швырнул в жесткую реальность, набивая шишки и синяки.

— Не открывай, — дернул мужчина за руку девушку-процентщицу. — Мы защиту не успели обновить.

— Вдруг это важно. Да и кто будет меня искать здесь, — ласково улыбнувшись, сжала она его пальцы и пошла открывать дверь.

— Старая ведьма!!!! — истошно проорал сегодняшний клиент, врываясь в дом как повторяющийся кошмар, взламывая старые не обновленные защиты. Смерчем круша всё вокруг, добираясь до процентщицы, застывшей столбом от неожиданности. — Всегда настороже, говоришь. Накуси — выкуси! Спрятаться хотела, да я нашёл тебя!

— Нееееет!!! — кинулся наперерез ему другой смерч. Яркий как вспышка. Мгновенный как молния. Горячий и безрассудный. Защищая. Закрывая собой. Не думая.

И разом пала магия, как по щелчку: раз, и как не было. А вместе с ней упал на пол на глазах стареющий человек, потративший в одну секунду всё, что у него было. Всё, чего и не должно было быть. Подчистую. Досуха. До дна. Пуст был человек, а теперь ещё и трещины пошли. Свистит в трещинах ветер, не за что ему зацепится. Хотел бы склеить осколки, да вот как это сделать.

— Я не хотел, — растерянный взгляд парня скользнул по процентщице, вжавшейся в стену. Не двигалась старуха, хотя и выглядела она сейчас молодо, а взгляд выдал да пальцы дрожащие. Опустился парень на колени и на четвереньках подполз к мужчине. Взгляд поймать попытался, прощение вымолить. — Я только своё… Как же так? Не заметил я. Не хотел. Только припугнуть. Я только своё хотел…

— Уходи, — услышал он тихий голос, и от голоса этого волоски мелкие по всему телу дыбом встали.

— Я не хотел, — попятился к двери, не смея глаз поднять и глянуть на ту, которую пугать пришёл.

А процентщица оторвалась от стены, наконец-то. Легла рядом со стариком, тонкой ниточкой вдоль него вытянулась. Положила на грудь его руку свою и замерла.

 ***

Каждую ночь в этом мире идёт мелкий дождь, как проклятье. Да и днём погода теплом не жалует. Сквозь решето мелких капель пробирается по тёмным переулкам молодой человек всё дальше от дома процентщицы. Зябко ему, руки в карманах по самые локти, сгорбился весь от мыслей тяжелых.

«Был там огонёк. Был, — убеждает себя путник. — Трепетал в груди под рукой мнимой старухи как свеча на резком ветру, и укрывала она его от взгляда моего косого, да мыслей дурных. Был огонёк. А значит, есть у них шанс. И у меня тоже».

Вздыхает он глубоко, сбив слегка шаг, и чуть-чуть расправляет плечи.

«Цена моя невысока. Ну так, на уровне виска»*, — рассказывал низкий мужской голос. Потом слышался скрежет, и иголка старого проигрывателя, споткнувшись о царапину на пластинке, перескакивала снова на начало. «Цена моя невысока…», — снова доверительно делился рассказчик.

Молодой участковый Иволгин, тщательно пошаркав подошвами ботинок по придверному коврику, вошел в комнату и первым делом снял иглу с винила. «Так-то лучше», — подумал младший лейтенант и оглянулся. Маленькая хрущёвка чистотой не сияла. Зато заставлена была снизу доверху. Огромный чёрный шкаф с резными вставками на створках стоял напротив единственного окна и занимал полстены. Письменный стол был заставлен грязной посудой вперемешку с раскрытыми книгами и стопками тетрадей. Пустой мольберт стоял у окна. Продранный диван напротив стола. Рядом с диваном прямо на полу стояли холсты, повернутые к вошедшим деревянными стяжками. По всему полу кто-то щедрой рукой разбросал обрывки бумаги, кисточки, карандаши, тюбики и лоточки с красками. Этих предметов было накидано так много, что они добавляли к беспорядку эффект минного поля. Сделав неосторожный шаг, Иволгин услышал, как под тяжелым форменным ботинком хрустнул карандаш. Тихо выругавшись, он повернулся в сторону соседей, что вытягивали шеи в проёме входной двери, и сурово сказал:

— Понятые, зайдите.

Щуплая старушка первая протиснулась в комнату и с готовностью всплеснула руками:

— Да что ж это такое! Бедный Андрюшенька! За что такое наказание чудесному мальчику. А ведь это всё Ленка его. Шалава. Сколько она ему крови попортила, сколько холстов изрезала, натурщиц его гоняла тряпкой половой. А ведь уже почти год, как бросила она его. Как пропала в один день, так и всё. А мальчик-то страдал. С лица схуднул. И что же теперь делается? Он-то куда делся? Ведь давно его не видно, несколько дней. Только сегодня, дай думаю, посмотрю. Постучусь. Узнаю, как он. А дверь-то и открыта. Так я сразу к вам.

Белесые глаза старушки заинтересованно шарили во всей комнате. Руки её как будто жили своей жизнью — теребили низ кофты, приглаживали тугой пучок волос, потом прижимались к груди в молитвенном жесте и снова начинали кромсать кофту.

— Эк вы, Марьванна, Андрюшеньку-то своего как выгораживаете. А он вам ни брат, ни сват, так, сосед всего лишь. А сколько Ленка его по притонам разыскивала, на себе притаскивала. Это вы не хотите рассказать. Где был бы ваш Андрюшенька — свет в оконце? В какой канаве сдох бы? — пробасил второй сосед, заходя в комнату широкими шагами. — Мдаааа. Беспорядок. Никогда у них так не было.

— Как давно вы не видели своего соседа? — спросил Иволгин, доставая блокнот.
— Так вот уж… — начала старушка и вдруг подпрыгнула от резкого голоса.
— Что вы тут делаете?

Все обернулись. В дверях квартиры стоял высокий худощавый мужчина с хозяйственной сумкой в руках. Он внимательно осмотрел каждого и, переступив порог, зашел в квартиру.
— Что здесь происходит?
— Андрюшенька! — первой очнулась старушка. — Андрюшенька! Ты где был?
— За кефиром ходил, — невозмутимо ответил хозяин квартиры. Он прошёл на кухню и, поставив сумку на кухонный стол, стал выгружать из неё продукты. Трое непрошенных гостей завороженно следили за его действиями.
— Три дня? — прочистив горло, недоверчиво поинтересовался сосед.
— К другу зашёл.
— Вы Сташенко Андрей Викторович? — словно очнувшись, задал свой вопрос участковый.
— Он самый.
— Документы предъявите, пожалуйста.
— Пожалуйста.
— Посмотрите, ничего не пропало? У Вас дверь была открыта, — листая паспорт, поинтересовался Иволгин.
— Открыта? — голос Андрея дрогнул; бросив всё, он стремительно ринулся в комнату. Застыл на пороге, увидев беспорядок. Хмыкнул и, внимательно глядя под ноги, стал обходить комнату. Пересчитал холсты, пододвинул мольберт, прошелся пальцем по краю письменного стола. Застыл посередине комнаты, глядя в окно, и погрузился в собственные мысли. По лицу его блуждала счастливая улыбка. Она озарила его лицо, вмиг сделав чуть моложе.
— Нет. Всё на месте.
— Тогда мы пойдём. Дверь закрывайте. Спасибо вон соседям скажите, бдят.
— Да, — словно не слыша никого, ответил Андрей. Он улыбался уже во весь рот, разве что не смеялся от счастья. — Спасибо!

Закрыв входную дверь, он вернулся в комнату. Напевая себе что-то под нос, отнёс всю посуду со стола в раковину и вымыв, аккуратно расставил по полкам. Разложил купленные продукты в холодильнике. Вернулся в комнату с веником и совком и тут услышал шорох, доносившийся из чёрного шкафа. Улыбка мгновенно слетела с его лица. Из рук выпал веник, следом за ним и совок. Медленно и осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, Андрей подкрался к шкафу и распахнул створки. На мгновение его лицо исказилось болью, а потом стало непроницаемой маской.

— Ты не ушла.

На полу в глубине шкафа, скрючившись и забившись в угол, сидела женщина в длинной, испачканной ночной сорочке. Спутанные волосы падали на глаза. Нервные пальцы, дрожа, сжимались и разжимались. Бледная кожа, искусанные в кровь губы, руки до локтя в мелких порезах.

— Иди сюда.

Женщина замотала головой.
— Иди сюда. Все ушли, — Андрей протянул руки. — Лена, иди ко мне.
— Цена моя невысока, — хриплым голосом начала говорить женщина. — Да, да, на уровне виска.

Андрей взял её за руки и тихонечко потянул на себя.

— Но можно, на манер курка, для вас её спустить, — продолжала, словно в забытье, женщина. Временами её слова переходили в малоразборчивое бормотание. — На той веревке, что плетут из сна стерни и трав ковра.
— Давай, вылезай, — Андрей провел ладонью по израненным запястьям. Кровь свернулась и порезы начали уже подживать. — Ты не ела, наверное. Давай, потихонечку. Сейчас приберёмся и поедим.
— Кто нить прядёт, кто сеть плетёт, а кто плетёт простой компот, — женщина осторожно выбралась из шкафа и внезапно со всей силой обняла Андрея за шею, впечатываясь в него всем телом и продолжила болезненно–страстно шептать ему на ухо. — И те, кто дорог был вчера, не стоят даже сна с утра, не стоят даже сна.
— Прости меня. Пожалуйста, прости. Я не брошу тебя. Не брошу, — стоя посреди разгромленной комнаты, Андрей обнимал жену. Гладил её по спине, целовал в висок и не мог унять своих слёз.
_______________
* стихотворение Мервин Пик
Ценa моя невысокa
(Ну тaк, нa уровне вискa),
Но можно, нa мaнер куркa,
Для вaс ее спустить.
Спустить вон тaм, спустить вот тут,
Нa той веревке, что плетут
Из снa стерни и трaв коврa,
Сучa и прядя нить.
Кто нить прядет, кто сеть плетет,
А кто плетет простой компот,
А кто в любовь, нaоборот,
Вплетaет именa.
Но aх — тех кистей вечерa,
И те, кто дорог был вчерa,
Не стоят дaже снa с утрa,
Не стоят дaже сна.

Я утонул в двенадцать.
Сначала ты борешься, рвёшься, тянешь голову вверх, чтобы сделать вдох и крикнуть, позвать на помощь, но на крик нет ни сил, ни времени. Ты вновь уходишь под воду. Как будто что-то тянет тебя вниз. Нет, ты не зацепился и нет морских чудовищ, кроме тебя одного. Ты единственное чудовище на всю округу. И ты тонешь.
Играешь. То ныряешь, уходя с головой. То всплываешь на очередной волне, чтобы вздохнуть и снова уйти под воду. И молчишь. Ты невидим, когда молчишь. Тебе не предложат помощи, ведь ты не просишь.
У тебя, как всегда ровно два выхода. Либо выплыть, либо сдаться, если закончатся силы, если паника будет сильнее. Ты сдашься. И медленно пойдёшь ко дну. Почему-то, когда ты расслабленно качаешься на волнах в позе звезды, ты не тонешь. Вот только сейчас не тот случай.
Это красиво на самом деле. Плавно и медленно погружается тело. Уже не можешь дышать, да и не нужно. Уже ничего не чувствуешь, да и не нужно. Ты полон воды. Тебе всегда говорили, что вода, это жизнь. И поди ж ты. Не всегда. Ты медленно погружаешься, путаются волосы. Чем ты ударишься о дно? Уже не важно.
Я утонул в двенадцать. "А что родители? Друзья?" — спросите вы.
А я отвечу: "Никто не увидел".

Моё сердце остановилось в шестнадцать.
Высокая температура плавила тело уже который день.
«Борись», — шептал кто-то рядом. Зачем бороться, когда нет сил. Силы закончились уже давно. Дайте воды.
Липкие простыни. Кожа, как тончайший пергамент. Сухая и обезвоженная — тебе бы воды. Да, простой воды очень хочется. Но глотать невозможно. Больно. Положите в воду и отпустите.
"Ты не можешь меня бросить вот так", — снова звучит рядом чей-то голос. Назойливой мухой в голове зузузузузузу. Ещё как могу! Хочу прогнать её. Кышь! Ты мешаешь! Поднять бы руку, затрясти головой, разгоняя мысли и слова.
Малейшая царапина — нарыв. Гнить заживо то ещё удовольствие. Медицинские провода повсюду. Развороченные вены. Катетер в кисть, только туда удалось вогнать иглу.
Сухие губы. Жар повсюду.
И спокойный голос откуда-то издалека: «Разряд».
Моё сердце остановилось в шестнадцать.
Никто не заметил.

Моё тело разбилось в двадцать три.
Всего один шаг вперёд и перенести вес. Это неправда, что люди, сорвавшиеся вниз, кричат. Они падают молча. Бесполезно. Поздно. Не та стихия. Ты летишь очень быстро и поток воздуха рвёт твою одежду. Всё равно не услышат.
Услышат только глухой звук твоего соприкосновения с землей.
Чертовски больно.
Не советую.
Моё тело разбилось в двадцать три.
Никто не услышал.

***
— Доброе утро. У меня напоминание на сегодня стоит. Я обещала, что даже если уже не буду вашим психотерапевтом, то всё равно позвоню в этот день. Насчёт договора.
— Доброе, да помню. Я обязуюсь не причинять себе вред и блаблабла до такого-то числа и года.
— Да. Сегодня он закончился. Продлевать будете?

Расслабленное, безмятежное летнее утро. Как будто отпуск. Никуда не спешу, судорожно выключая будильник. Не путаюсь в одеяле, поспешно выбираясь из кровати. Лето. Утро. Ласковое солнце подглядывает за пробуждением сквозь белёсую пелену занавески. Окно открыто настежь, и нежная прозрачная ткань надувается пузырём и волнами перебирает воздух.
Я не чувствую сквозняка, зарывшись по самый нос в одеяло. Не чувствую ни освежающей прохлады, ни тепла солнечных зайчиков, прыгающих по моей кровати. Вроде бы должен, но: "Забей", — говорит внутренний голос. И я забиваю.
Босые ноги на паркет. Так и не нагрелся. Но и не холодный, как бывает зимой или в промозглую осень. Длинные пижамные штаны, норовящие сползти. Подтягиваю. Практически не открывая глаз — в душ. А потом кофе.
Обжаренное зерно в кофемолку. Беру в руки. Включаю. Через мгновение понимаю: вибрацию чувствую, но чего-то не хватает. Выключаю. Нажимаю кнопку ещё раз. Зёрна мелются, разбиваются в порошок под острыми стальными ножами.
Не слышу.
Трясу головой и оглядываюсь. Всё на месте. Мой дом. Моя кухня. Если выйду в эту дверь, будет длинный коридор. Там открытый шкаф, забитый разномастной одеждой.
Не слышу.
Вместо звука измельчаемых кофейных зёрен — тишина. Монотонная низкая нота.
Роняю кофемолку и смотрю, как она медленно падает, поворачиваясь в воздухе, открывается от удара об пол и вполовину смолотые зёрна вылетают красивым тёмным фейерверком.
Отступаю к двери. Пячусь и только стукнувшись об косяк разворачиваюсь и бегу. Бегу со всех ног по длинному коридору, который не заканчивается и петляет. Бегу, спотыкаюсь об пальто, что валяется на полу. Путаюсь в полах плаща, развевающегося на вешалке как пиратский флаг в сильный ветер. Дверь рывком на себя и как есть, в пижаме, на лестницу, не считая пролётов. И дальше, навалившись всем телом на железную преграду, на улицу.
Свежий ветер. Запах с каналов. Давящая тишина. Подворотни. Арки. Я бегу изо всех сил, затыкая уши от давящей тишины. Проходные дворы. Колодец. Крышка. Переворачивается.
Я лечу…
…Открыл глаза. Летнее утро, и безмятежные солнечные зайчики прыгают по подушке, одеялу, по мне, заставляют щуриться от яркого солнца. Штор нет. Распахнутое настежь окно. Шум большого города, который ни на минуту не засыпает.
Резкий звук включившейся кофемолки бьёт под дых. Встаю.
Босыми ногами по паркету. На цыпочках по коридору мимо открытого шкафа с верхней одеждой. Давно надо разобрать, да всё не доходят руки. Захожу на кухню, поддёргивая растянувшуюся резинку пижамных штанов.
Она стоит спиной ко мне в летнем домашнем платье. Волосы, забранные в высокую замысловатую причёску, открывают тонкую шею, на которой поблёскивает жёлтым тончайшая цепочка. Мой подарок на очередной юбилей.
Звук кофемолки не смолкает ни на секунду. Она всегда мелет очень долго и очень мелко, как будто зависает под этот стрекочущий звук.
— Мама? — тихо спрашиваю я, даже не надеясь, что услышит.
Кофемолка замолкает.
Голова на тонкой шее медленно поворачивается в мою сторону. Показался висок. Скула. Щека. Глаз, внимательно смотрящий на меня, внезапно подмигивает. Нос. Уголок губы ползёт вверх. А голова поворачиваться дальше. Вторая щека. Лопнувшая кожа. Открытые кости черепа. Пустая глазница.
Я бегу. Пячусь и только стукнувшись об косяк разворачиваюсь и бегу.
Дверь. Пролёты. Вниз. Снова дверь.
Свежий воздух ударом в лицо. Речной запах с каналов и шум машин по ушам как плеть. Арки. Проходные дворы. Колодец. Спотыкаюсь.
Я лечу…
… Белый потолок в трещинах, как старый асфальт. Чирикающие воробьи, прыгают по веткам раскидистого дерева, пахнущего медовой пыльцой. Лето. Солнечные зайчики снуют по комнате с самого утра. Окно, распахнутое настежь. Решётка. Я мысленно перечисляю всё, что увижу, прежде чем открываю глаза. Всё, что есть в комнате и за дверью. Там за дверью — она.
Резкий визг газонокосилки заставляет вздрогнуть. Трава перемалывается, как кофейные зёрна. Тот, кто сейчас в моей комнате, встаёт и закрывает окно.
— Вы не спите, — констатирует он и садится в скрипучее кресло. — Продолжим.
Шаркающие неспешные шаги и тихий стук в дверь. Я сворачиваюсь клубком под одеялом и закрываю зажмуренные глаза ладонями. Но никто, кроме меня, шагов не слышит. Я привык. Ручка двери медленно поворачивается. Не вижу. Чувствую всей кожей. Не отрывайте! Спасите меня.
— Как давно у вас проблемы со сном? — спрашивает моя единственная преграда.
— Не помню. Давно.
Я лечу…