Проданная

Не помню, сколько раз меня продавали. После купца Вади Таара я сбилась со счета. Радовало лишь то, что я попадала к перекупщикам, которых интересовала не больше, чем кусок говядины или моток ткани. И все еще ценилась, потому что оставалась девственницей. Это меня и спасало — меня не трогали. Иначе я сильно потеряю в цене — какой торговец этого хочет? И обращались лучше, чем с остальными. Вади Таар любил говорить про меня: «Ненадкусанный фрукт». И прыскал со смеху, багровея и поджимая тонкие губы. Ему несказанно нравилась эта глупая пошлая формулировка.

Я видела чужие планеты лишь в грузовых портах, когда нас выгоняли из трюмов в ангары. Чужое небо, чужие запахи, чужой воздух. Порой настолько плотный, что потом болели легкие, как натруженные мышцы. Меня перепродавали на мелких аукционах, на перекрестных базах «для своих», когда покупатели уже точно знают, кого именно хотят купить. Передавали из рук в руки, таскали с планеты на планету, пока я не попала на Саклин — главный рынок Сердца Империи. Здесь все и закончится. Дальше просто некуда. Саклин — апогей рабской «карьеры».

Сейчас я мечтала только об одном, чтобы меня купила в услужение какая-нибудь женщина.  Мыть, убирать, подавать, возиться с детьми… Что угодно, только не греть чужую постель. Но, судя по тому, как на меня смотрели, мечты так и останутся мечтами. Неостриженные волосы красноречиво говорили о том, в каком качестве меня продают. Тем не менее, торговец не держал меня вместе с наложницами, но и не отправляли к домашней прислуге. Казалось, он даже сам не определился с моим статусом. Не понимал, чего хотел. Выставлял, как диковину, но одновременно будто боялся этого.

Я была белая, как истинные имперцы, хорошего сложения. Один из торговцев даже все время пытался отыскать на моем теле герб высокого дома. Конечно, ничего не нашлось. Я родилась рабыней. Рабыней была моя мать. Как утверждалось, ассенкой, но ее кровь была разбавлена настолько, что это значилось лишь в документах. Все это увеличивало мою цену в разы, но нынешний перекупщик, старый темнокожий лигур Сальмар Дикан, будто все время чего-то боялся. Вместо того чтобы выставить меня на большой аукцион, как другой ценный товар, держал в торговом ряду на первом этаже рынка, в самой глубине своей секции. Сомневался в моем происхождении? Он в любой момент мог зайти в Товарную палату прямо здесь, на Саклине, и во всем убедиться. Старый чумазый ссыкун. Боялся лишних вопросов? Хотел сбыть без шума? Сколько он за меня хотел? Сам он купил меня за полторы тысячи геллеров на Форсе. Пожалуй, дадут вдвое. Не самая плохая сделка. Но на аукционе дали бы в разы больше.

Мне было даже смешно. Забрал меня на базе, протащил через половину галактики на своем корыте, чтобы запихать в дальний угол вместе с тряпьем. Когда-то давно про такое говорили: «чемодан без ручки». Я — его чемодан. И тащить тяжело, и бросить жалко. И за бесценок сбывать нет резона. Сальмар Дикан даже вызывал у меня какое-то сочувствие, если можно иметь хоть какое-то сочувствие к работорговцу — он неудачник. Создавалось ощущение, что он занимался совсем не тем, чем должен. Слишком мягкий, слишком нерешительный, слишком трусливый. Но у него было не так уж плохо. Нас хорошо кормили и даже ни разу не били. Может, просто товар такой подобрался. Покладистый.

Я смотрела, как Сальмар Дикан жался у входа рядом с двумя полуголыми девушками, краснокожими верийками. Кея и Миндат. Красивые, с блестящими смоляными кудрями, закрывающими отменные задницы. Никогда не смогу отделаться от мысли, что верийцев либо обварили кипятком, либо содрали с них кожу. Из-за неравномерного цвета. Порой казалось, что видишь прожилки сырого мяса. Но фигуры… Пышные бедра, тонкие талии. Чем однороднее кожа — тем дороже такая рабыня. И цена может достигать немыслимых значений. Девчонкам не повезло — обе были в светлых мраморных прожилках. Бросовый товар, несмотря на милые мордашки. Они служили витриной, улыбались, бросали на потенциальных покупателей жгучие взгляды. Казалось, происходящее вокруг их совсем не угнетало. Так и есть. Я летела с ними с самой Форсы — обе, к огромному счастью, были умилительно глупы. И это их выигрышный билет. Всегда мечтала быть глупой — чтобы не понимать, не задумываться, не мучиться. Все время пыталась смиряться, потому что не было выхода, но…

Порой становилось невыносимо. Особенно когда осознаешь, что ты такой же человек, как и все другие. Как свободные. Так же дышишь, так же говоришь, так же чувствуешь, так же радуешься и грустишь, так же боишься. Между нами нет разницы. Кроме той, что одни поставлены законом над другими. Злым неправильным законом.

Я сидела в этой секции уже несколько дней. Спали тут же, за расписной ширмой. Но Саклин никогда не спал, гудел установленными сутками. У Сальмара Дикана остались лишь мы трое. Верийки были слишком обычны, а я, напротив — слишком особенна. Ко мне редко приценивались, лишь глазели. И разворачивались, услышав цену. А я каждый раз выдыхала. Каждый отказ — отсрочка. Но я понимала, что так не могло длиться вечно. Как понимала и то, что ни одна имперка не купит за такую сумму комнатную прислугу. Просто утешала себя глупой надеждой.

Сальмар Дикан вдруг скрючился в поклоне перед высоким светловолосым имперцем в компании управляющего или секретаря. Я юркнула за ширму и наблюдала из укрытия. Высокородный — не перепутать. Длинные светлые волосы опускались ниже лопаток, в левом ухе поблескивала рубинами характерная серьга. Ложилась на плечо, спускалась по мантии, будто дорожка из капель крови. Он рывком содрал с вериек нехитрую одежду и беззастенчиво оценивал, пробовал наощупь. Наконец, отстранился:

— Это все, что у тебя есть, торговец?

Сальмар Дикан подобострастно улыбнулся:

— Есть совершенно особенный товар, мой господин. Как раз подходящий вашей милости.

Он попятился вглубь секции, в мою сторону. Внутри все оборвалось, затряслось. Я шагнула назад и спряталась за ширмой.

Сальмар Дикан схватил меня за руку и вывел на свет. Поставил перед имперцем, с видом барышника сжал ладони:

— Специально для вас, мой господин. Белая женщина отменной красоты. Безупречная кожа, светлые волосы. А глаза, ваша милость! Где еще найти такие глаза? Цвета нежных фиалок.

Высокородный оказался неожиданно молодым, лет двадцати. Скульптурное лицо, прямой нос с тонкими ноздрями.  Яркие темные глаза. Но его порядком портило выражение какой-то брезгливости, будто и находиться здесь ему было мерзко. Он ухватил за ворот моего серого платья и дернул. Лямки не поддались. Сальмар Дикан хотел было зайти за спину и развязать, но имперец лишь прошипел:

— Стоять.

И вновь дернул, прилагая большее усилие. Ткань треснула, обвивающая шею лямка, обжигая, ширкнула по коже, заставив меня содрогнуться. Платье упало к ногам, оставляя меня совершенно нагой. Тело обдало холодом. Я отчаянно хотела прикрыться, но понимала, что мне не позволят. Просто стояла, глядя в пол. Ненавижу.

Ненавижу.

Сколько раз я стояла подобным образом — не сосчитать. Но отчего-то именно сейчас было отвратительнее всего. Никогда прежде я не чувствовала себя более вещью. Чужая рука провела по щеке, пальцы впились в подбородок. Имперец вертел мою голову, пристально вглядывался, будто искал изъян. Я опускала глаза, опасаясь встречаться с его взглядом, и покорно подчинялась. Его руки скользнули на грудь, сжали, как тиски. Без жалости.

Торговец не затыкался:

— Роскошная грудь, ваша милость! Не слишком мала, но и не настолько велика, чтобы провисать. В девушке течет кровь ассенов, вы же понимаете, о чем я. Изумительная грудь!

Высокородный развернул меня спиной и ухватился за ягодицу.

— Она девственница?

Сальмар Дикан скалился так, что едва не сиял, как лампа:

— Конечно, мой господин. Разве я осмелился бы предложить вам что-то недостойное? Нетронутая девственница для вашей милости.

Имперец уставился на меня:

— Он говорит правду? Отвечай, рабыня.

Я опустила голову:

— Да, господин.

— Так тебя не касались?

Я с трудом сглотнула — от страха пересохло во рту. Сделалось донельзя мерзко. Эти вопросы никогда не звучали настолько отвратительно, как сейчас.

— Никогда, господин.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать один установленный.

Высокородный, наконец, убрал руку, повернулся к Дикану:

— Сколько ты хочешь?

Торговец мялся. После многозначительной паузы подобострастно пробормотал:

— Шесть тысяч геллеров, мой господин. Клянусь, я заплатил за нее на Форсе четыре тысячи.

Имперец скривился:

— Эта девка не стоит шести тысяч — она не настолько хороша, как ты расхваливаешь. К тому же, у нее спесивый нрав.

Сальмар Дикан приторно улыбнулся, но было заметно, что он отчаянно борется с собой:

— Что вы, ваша милость! Она послушна, клянусь вам. Пять пятьсот, ваше сиятельство. Из глубокого уважения к вашему высокородству.

Кажется, имперца не устраивала и эта сумма. Я так и стояла нагой, не решаясь прикрыться — мне никто не позволял. Но высокородный и лигур были так заняты торгом… Я подхватила с пола порванное платье, прикрылась.

Пощечина тут же обожгла лицо. Имперец выхватил платье и отшвырнул его:

— Тебе никто не давал позволения.

Я лишь опустила голову, как могла, прикрылась волосами. Глаза щипало, но не скатилось ни единой слезы. Может, и к лучшему: за слезы я могу снова получить по лицу. Сейчас я больше всего желала, чтобы они не сошлись в цене. Чтобы жадность Сальмара Дикана взяла верх, и этот ужасный имперец ушел. Злобный бесстыдный мальчишка. Я не хотела даже представлять, на что он способен.

Имперец колебался. Переводил взгляд с Дикана на меня и обратно. Торговец нервно жевал губу, теребя пальцы, — слишком боялся, что сделка сорвется. Я уже выучила его жесты.

— Ваша милость, только для вас: пять тысяч геллеров. Больше уступить никак не могу, потратился на содержание рабыни, на перелет. Мой профит и так ничтожно мал. Белая женщина, ваша милость, как настоящая имперка. Девственница. Отменный товар!

Хотелось заклеить старику рот. Чтобы заткнулся, позволил высокородному выродку уйти. Но я по-прежнему стояла нагая, будто одеревеневшая. Замерзла так, что кожа покрылась мурашками. Каким-то острым внутренним чутьем понимала, что если продажа состоится — меня ждет ад. Было предельно понятно, для чего он хочет купить меня — комнатную прислугу так не ощупывают. Воспаленное воображение рисовало самые отвратительные картины, но я гнала эти мысли. Выход только один — быстро наскучить этому мальчишке. Я слышала такие разговоры среди девочек. Говорят, помогает. Но от этой мысли внутри разрасталось возмущение. Так не должно быть. Не должно.

Имперец кивнул сопровождающему в коричневой мантии:

— Расплатись.

Тот колебался:

— Ваше сиятельство, сумма несколько превосходит…

— …я сказал: расплатись, Огден.

Тот все еще упирался:

— Ваше сиятельство, я имею четкие указания от вашего высокородного отца.

Мальчишка взял его за грудки и тряхнул:

— С моим отцом я буду разбираться сам. А ты всего лишь управляющий. Поэтому придержи язык и плати, как велел. Это мой приказ.

Управляющий подчинился, хоть его оплывшее лицо с дряблыми щеками выражало крайнее неодобрение. Он отсчитал Сальмару Дикану имперским золотом. Я с ужасом наблюдала, как большие чипированные монеты множились на темной ладони, как жадно смотрел торговец. Лигур спрятал золото в поясной сумке, направился к терминалу регистрации и распечатал акт продажи. Скрепил своей «подписью», приложив палец к оранжевому квадрату. Формуляр, оправленный в тонкую серую рамку, издал отвратительный писк, и контур квадрата загорелся. Высокородный отметился рядом, и я услышала второй сигнал.

Вот и все.

Я продана заносчивому высокородному ублюдку за пять тысяч геллеров. Но сейчас я больше всего мечтала о том, чтобы мне позволили одеться.

Сальмар Дикан был доволен. Что уж там, — счастлив. Едва не плясал от радости. Он не уставал расшаркиваться перед высокородным, еще немного, и, кажется, стал бы целовать руки.

— Вашей милости осталось пожаловать в Торговую палату, чтобы зарегистрировать сделку и записать ваше имущество в реестр. Поздравляю с удачной покупкой, ваше высокородие.

Имперец не отвечал. Казалось, с заключением сделки он перестал замечать торговца. Он приблизился, и внутри все заледенело. Я не сводила глаз с комка серой ткани в нескольких шагах. Меня едва не трясло от желания прикрыть наготу.

Высокородный повернулся к Дикану:

— Где ошейник?

Я сжала зубы до скрипа, меня будто облили ледяной водой. Меня поведут на поводке, как собаку.

Лигур метнулся вглубь секции и вернулся с металлическим ошейником на короткой цепи. Протянул мальчишке:

— Желаете сами, ваше высокородие? Или прикажете мне?

Тот взял цепь из рук лигура. Шею обожгло холодом. Щелкнул замок, я ощутила тяжесть железа. Стало будто тяжелее дышать. Едва ли может быть что-то унизительнее ошейника — мне никогда не приходилось носить его. Имперец передал цепь в руки своего управляющего и направился к выходу.

Я с надеждой смотрела на брошенное платье:

— Позвольте мне одеться, господин.

Мальчишка обернулся, с удивлением повел бровями:

— Это тряпье оскорбляет мой взгляд. Огден, за мной.

От ужаса зазвенело в ушах. Несколько мгновений я ничего не видела и не слышала. Очнулась, лишь когда Огден дернул цепь.

Меня поведут голой.

Я старалась не смотреть по сторонам. Опустила голову так низко, как могла. Длинные волосы хотя бы прикрывали грудь, но любой желающий мог беспрепятственно разглядывать мою задницу.

И разглядывали.

Я все равно видела сквозь шелковую завесу. Как останавливались. Как глазели. Как кривились ухмылками. Смотрели все: мужчины, женщины, свободные и рабы. Я горела от унижения. Заставляла себя перебирать ногами, видела край синей мантии высокородного выродка. Цепь позвякивала, обжигала кожу холодом.

Я хотела умереть.

Прямо сейчас. Здесь.

Мы поднялись по каменным ступеням. Судя по всему, здание Товарной палаты. Я все же подняла голову. Громада возвышалась стройной башней из стекла и камня. Вершина терялась на фоне звездного неба. Никогда не видела ничего подобного. Но сейчас это было всего лишь здание. Одно из. Мы взошли на платформу лифта, кабина затянулась жидким стеклом. От скорости все внутри сжалось, но это длилось секунды. Мы вышли в просторный холл: кругом белый мрамор, море света и воздуха. У арочного окна стояли несколько мягких диванов.

Высокородный развалился на подушках, Огден бросил цепь и опустился в кресло поодаль. Я стояла — не имела права сидеть в их присутствии. Тут же подскочил улыбчивый вертлявый имперец в белом и долго расшаркивался перед мальчишкой:

— Ваше сиятельство господин Мателлин! Какая честь!

Голос разливался такой сладостью, что меня передернуло. Будто вылили ведро меда, и тягучая удушающая запахом жидкость лениво стекала по коже. Пожалуй, если понадобится, этот юркий сотрудник бухнется на колени и будет с упоением целовать сапоги. На меня он не обращал никакого внимания.

—  Лишь пара формальностей, ваше сиятельство, и я не посмею вас задерживать более, чем необходимо.

Перед имперцем всплыл терминал регистрации. Огден молча протянул акт продажи. Какое-то время раздавался писк панели. Наконец, документ вновь оказался в руках управляющего.

Имперец согнулся перед высокородным мальчишкой, скалясь отвратительной заученной улыбкой:

— Господин Мателлин, сделка зарегистрирована. Имущество вписано в реестр. Прекрасный выбор, ваше сиятельство. Поздравляю с удачной покупкой. Не смею больше задерживать ваше высокородие.

Не помню, как мы выходили. Для меня будто померкло солнце. Я уже не обращала внимания на наготу, не ощущала собственного тела. Меня будто убили, но глупое осознание никак не желало покидать органическую оболочку. Внутри все замирало от кошмарного предчувствия. Он меня растопчет, уничтожит и бросит подыхать. А может, я не смогу даже сдохнуть спокойно.

Хозяева бывают разные. Я слышала много отвратительных, грязных, ошеломляющих жестокостью историй. Никто из нас не застрахован. И никогда не угадаешь, кто кем окажется. Развлечения пресыщенных господ порой поражают воображение.

Корвет подали прямо в парковочный рукав Торговой палаты. Меня втолкнули в открытую дверцу, и я почувствовала голой кожей мягкое бархатное сидение. Дверца захлопнулась со щелчком, отрезая меня от мира. Меня будто парализовало, когда с другой стороны сидение занял Мателлин. Я сжалась, прикрываясь руками, опустила голову.

Корвет дрогнул и начал набирать высоту, разогнался в стартовом тоннеле.

— Выпрями спину и опусти руки.

Пару секунд я, все же, колебалась. Руки не слушались. Наконец, я выпрямилась, упругая грудь, которую так нахваливал проклятый лигур, демонстративно выпятилась. Выродок пристально смотрел на меня. Я чувствовала скребущий взгляд.

— Раздвинь ноги.

Я вновь колебалась. На этот раз значительно дольше. Наконец, едва-едва развела плотно сомкнутые колени.

— Шире, — он подался вперед.

Я развела еще немного, не больше, чем на дюйм. Невыносимо. За всю мою жизнь мне не доставалось столько унижений. Я холодела от ужасного предчувствия.

Неужели прямо здесь? Сейчас? Вот так?

— Шире!

Он злился. В голосе проступила желчь.

Я больше не шелохнулась. Пусть лучше ударит, если от этого ему станет легче. Мне повезло с прежним хозяином. Повезло так, что все мое отмеренное в жизни везение, кажется, исчерпалось. Не осталось ни крупицы.

Имперец схватил меня за волосы и потянул на себя:

— Я сказал: шире!

Он положил ладонь мне на колено и с усилием подвинул ногу, преодолевая сопротивление. Я отчетливо понимала, что это самоубийство, но отчаянно упиралась. Вцепилась в его руку и пыталась убрать, но тут же опомнилась. Наверняка я сделала сейчас фатальную ошибку, но не могла иначе. Сама не знала, что не смогу. Может, он сочтет меня недостойной и отправит на грязные работы? Это было бы стократно лучше. Я даже была готова расстаться со своими волосами. Или перепродаст. Плевать кому. Кажется, найти кандидатуру хуже — надо постараться.

Удар был хлестким, обжигающим. О да, я уже поняла, что помимо прочего стану получать по лицу много и часто. За все. Ублюдок опрокинул меня на сидение, приложив затылком о стекло, пальцы вцепились в ошейник и натягивали, заставляя меня хрипеть.

— Ты смеешь мне сопротивляться, грязная рабыня?

Я молчала. Лишь хрипела, отчаянно думая только о том, что если он натянет сильнее — перекроет мне доступ кислорода. Кажется, даже темнело в глазах. Но в такой момент отчаянно хотелось жить. Это инстинкт, который не отключишь разумом.

— Тебя не научили, как вести себя с господином, грязная девка? Я научу. Не откладывая. Как только приедем.

Едва Мателлин отпустил меня, я сжалась на самом краешке сидения, обхватив колени. Никак не могла восстановить дыхание. Ублюдка я больше не интересовала, но его слова невозможно было истолковать как-то иначе. Как только я ступлю под крышу его проклятого дома — меня ждет наказание. Пред глазами снова и снова всплывала чужая исполосованная кнутом спина, которую я видела однажды. Возможно, совсем скоро моя станет такой же. Нет… не возможно — наверняка.

Корвет нырнул в черноту парковочного рукава и понесся над посадочной полосой, обозначенной белыми огнями. От мелькания света меня мутило, в висках болезненно пульсировало. Я отчаянно хотела заболеть. Так, чтобы метаться в горячке. Тогда реальность притупляется, становится какой-то далекой, малозначимой.

Когда корвет остановился, и открылась дверь, меня выволокли, поставили на ноги. Цепь свисала на спину и казалась ледяной. От каждого касания к коже я покрывалась мурашками. Меня просто толкнули в спину, вынуждая идти. Цепь скорбно звенела, ошейник впивался в горло. Я перебирала ногами, не поднимая головы, смотрела на свои сандалии. На то, как покрытие парковки сменяется глянцевым мрамором широких коридоров и галерей, как отражаются огромные окна и витые, будто подсвеченные колонны.

— Где ты был?

Ровный холодный голос разрезал нестройный стук каблуков, и все тут же остановились. Я невольно подняла голову. Высокородный мальчишка обернулся, задрал подбородок и сцепил руки за спиной:

— Доброго дня, отец.

Я украдкой взглянула из-под волос: еще один высокородный. Высокий, широкоплечий, с толстой темной косой. Они были очень похожи, отец и сын. Почти идеальные резкие черты. Разве что на лице старшего тени залегали глубже, придавая какую-то хищность и почти графичный контраст. Если таков сын, я даже боялась вообразить, каков отец. Я отвела глаза и уставилась в пол, боясь привлечь к себе внимание малейшим движением.

— Я спросил: где ты был, Невий?

Старший Мателлин решительно прошел мимо меня, я видела в отражении мрамора колыхание его черной мантии, слышала стук каблуков. Я все же приподняла голову, заметила, как мальчишка изменился в лице, поджал губы.

— Занимался своими делами, отец.

— Чем именно?

Ублюдок молчал. Лишь с вызовом смотрел отцу в лицо.

— Ты был на Саклине! — голос уже не казался таким ровным. — В то время, как тебя ждали в военном корпусе! — Отец ухватил его за грудки одной рукой и тряхнул: — Что после этого значит мое слово? Слово Квинта Мателлина? — кажется, он был в бешенстве.

Мальчишка вцепился в отцовскую руку. Его лицо уже не казалось таким надменным. Видно, он боялся отца.

— Я не давал вам обещание явиться в военный корпус. Это ваше желание, отец, не мое. Дядя Луций…

Отец вновь тряхнул его:

— Я плевал на Луция. Я не хочу слышать о Луцие! Ты не его сын. Мне плевать, что делает и говорит Луций.

С мальчишки облетела вся напыщенность, все высокомерие. Теперь он казался просто желчным юнцом. Трепыхался в отцовских руках, а в глазах зарождалась паника, перемешанная с острой бессильной злобой:

— Я не обязан являться в корпус!

Отец разжал хватку:

— Испорченный щенок.

— Вы не имеете права, отец! Вы не имеете права!

— Права?

Квинт Мателлин отреагировал на удивление холодно. Лишь усмехнулся так, что сын вновь побледнел. Но на его лице расплылась желчная улыбка. Наглая, вызывающая.

— Вы не имеете права, отец, — голос звучал приглушенно, вкрадчиво. — Я вправе сам выбирать карьеру.

Отец лишь вздохнул и качнул головой:

— Ты вправе… Но какую, сын? Слоняться по комнатам, как женщина? Пить до утра и развлекаться с рабынями? Это ты называешь карьерой?

Квинт кивнул в мою сторону, и внутри все сжалось:

— Что это? — он скользнул по мне взглядом и вопросительно смотрел на сына. — Новая девушка?

Невий задрал подбородок:

— Я не имею права купить рабыню? Оставьте, отец!

— Почему она голая?

Мальчишка оскалился:

— А почему бы ей не быть голой? Это рабыня!

Старший Мателлин зашел сыну за спину и молча содрал с его плеч синюю мантию. Сделал несколько широких шагов и пренебрежительно набросил мне на плечи. Я вцепилась в спасительную ткань, мгновенно чувствуя тепло. Она пахла духами — приторный, почти конфетный запах. Кажется, этот жест привел в замешательство всех. Я от неожиданности подняла голову и открыто взглянула на Квинта Мателлина, на мгновение встречаясь с его чистым голубым взглядом.

Невий просто потерял дар речи. Открывал рот, сжимал кулаки и не мог вымолвить ни слова. Он багровел на глазах. Казалось, еще немного и из его ушей пойдет пар.

— Вы…

— Иди к себе, Невий. Это приказ.

— Не делайте ошибок, отец.

Квинт Мателлин лишь небрежно бросил охране:

— Проводите моего сына на его половину.

— Отец!

— Мы поговорим позже. И я даже выслушаю тебя.

* * *

Огден отвел меня в крыло рабов. В длинную общую комнату, называемую тотусом. Указал на узкую кровать в углу. Мне разрешили принять душ, выдали одежду — стандартное серое тряпье с нежно-зеленым поясом. Зеленый — цвет дома Мателлин. Я переоделась, села на кровать и сжалась, стараясь сдержать рыдания.

Когда-то все было совсем иначе.

Я родилась на Белом Ациане в доме зажиточного имперца Ника Сверта, служившего главным смотрителем Имперской Торговой палаты Ациана. Кто-то утверждал, что я была его дочерью. Другие говорили, что моя мать попала в этот дом, уже будучи беременной неизвестно от кого. Мама никогда не отвечала на этот вопрос, да это и не имело для меня особого значения. Далеко не всех детей официально признают. Лучше я никогда не жила. Хозяин любил мою мать.  Настолько, что позволял сидеть с ним за одним столом. У нас были свои покои с балконом и выходом в сад, имперская одежда. Даже свой капитал, которым мы могли безотчетно распоряжаться. Но, была одна мелочь, которая в итоге перечеркнула мою жизнь — мы обе формально оставались рабынями.

Мама не решалась настаивать — мы и так получили невозможное. Ник Сверт клялся, что мы получим свободу с оглашением его завещания. А пока он жив — мы всегда под его покровительством. Может, так бы оно и было… если бы Ника Сверта не обвинили в махинациях с незаконным товарооборотом.

Хозяина арестовали, имущество конфисковали. Мне было восемнадцать.

Тогда все и началось.

Где-то в глубине души я была даже рада, что мама не увидела всего этого кошмара. Она бы не вынесла разлуки. Она умерла от удара, когда за нами пришли солдаты — черные имперцы. Просто рухнула на мрамор и осталась лежать, как сломанная кукла. Я плохо помню, что было после. Мне что-то вкололи, и сознание затянулось туманом. Ни горя, ни страха, ни мыслей. Я не могла даже толком говорить. Потом я будто очнулась от сна и погрузилась в совершенно кошмарную реальность.

Меня продали с молотка там же, на Белом Ациане. Где-то между мраморными консолями из господского дома и голографическими ширмами с райскими пейзажами. За пятьсот двадцать геллеров — символическая цена в имперскую казну. Вхожему в хозяйский дом наместнику Ациана высокородному Валериану Теналу. Позже я краем уха слышала ужасные вещи, и у меня не было оснований не верить. О том, что арест Ника Сверта — дело рук наместника, обиженного на то, что тот отказался продать какого-то раба.

Или рабыню…

Тогда мне повезло. В тот же день Валериан Тенал получил срочный вызов в столицу. Ему было не до меня. Он уехал сразу же и больше не вернулся.

Это был спокойный год. Наложниц не привлекали к работе по дому, даже в отсутствие хозяина. Я была предоставлена сама себе и просто жила, с ужасом думая о том дне, когда мой новый господин вернется.

Когда стало известно, что Тенал не вернется — имущество распродали. Включая всех рабов. С тех пор моими хозяевами были перекупщики, купцы, торговцы. Это была жизнь в грузовых трюмах, старых дребезжащих челноках и вечных торгах. Нас покупали и продавали оптом и поодиночке, чтобы вновь перепродать. Радовало лишь одно — мне не приходилось ни с кем спать. Меня берегли, не трогали даже пальцем, в отличие от остальных. И за эту милость я бесконечно готова была терпеть дорожные неудобства и постыдные торги. Но я не могла не понимать, что однажды всему этому придет конец.

Теперь придется платить за три года относительного покоя.

После разыгравшейся на моих глазах сцены между отцом и сыном в душе на короткий миг поселилась робкая надежда, но почти тут же пропала. Квинт Мателлин остынет — сын есть сын. Лучшее, что я могу получить — небольшую отсрочку. Но как запретить себе надеяться, когда внутри все обрывается от страха?

— Это тебя привели голой?

Я вздрогнула от неожиданности, подняла голову. Сверху вниз на меня смотрела темнокожая лигурка. Красивая и изящная, с копной крашенных до снежной белизны волос и раскосыми карими глазами. Одна из наложниц. Отца? Сына? Или обоих? Я слышала, так бывает. И от этой мысли становилось еще страшнее.

Я лишь кивнула и опустила голову. Распросы — меньшее, чего я сейчас хотела.

Лигурка хмыкнула:

— Значит, даже не стану спрашивать твоего имени.

Я насторожилась:

— Почему?

— Потому что ты здесь не задержишься. Даже не мечтай.

Я пробормотала едва слышно:

— Я и не мечтаю.

Но в голове теперь бились вопросы. Раз лигурка так говорит — значит, что-то знает. Я снова подняла голову:

— Почему не задержусь?

Она скривилась с очевидным превосходством:

— После праздников молодого господина весь мусор сразу распродают.

— Мусор?

Лигурка улыбнулась, сверкая идеальными зубами:

— Одноразовых рабынь.

Мне было не до смеха. Я отчетливо чувствовала, как кровь отливает от щек:

— Что происходит на этих праздниках?

Она не ответила. Встрепенулась и склонила голову перед вошедшим управляющим. Огден не обратил на нее внимания, небрежно махнул рукой в мою сторону:

— Пойдем со мной.

Я тут же поднялась, не заставляя себя ждать. Лигурка одарила меня таким взглядом, от которого все внутри перевернулось. Будто говорила: «Видишь, сейчас все сама узнаешь».

Несмотря на время и пару бокалов алисентового вина я все еще кипел. Отвратительнее всего было осознавать, что это — мой сын. И это я позволил ему стать таким. Точнее, Уния с моего попущения.

Но ничего не вернуть.

Я отпустил охрану и толкнул дверь в покои сына, пересек приемную. Невий лежал на кровати и курил дарну. В воздухе плыли длинные тенета плотного сизого дыма. Удушающая вонь.

Сын даже не поднялся. Лениво посмотрел на меня, отвернулся и поднес к губам скрученные красные листья. Демонстративно затянулся, шумно выдохнул.

Я стиснул зубы, едва сдерживался, чтобы не поднять мальчишку силой:

— Встань, когда к тебе входит отец. И выплюнь эту дрянь!

Невий демонстративно поднялся, всем своим видом давая понять, что делает мне одолжение, но хотя бы промолчал. Лишь оскалился, зажимая в зубах сигарету.

— Почему ты не поехал в военный корпус?

Он повел бровями:

— Я уже отвечал, отец: я не горю желанием начинать военную карьеру.

— Ты прекрасно знаешь, что это решение не обсуждается.

— Я не обсуждаю, отец, — он издевался. — Я категорично отвергаю. Моя мать была против военной карьеры. И я уважаю ее решение, как никогда. В отличие от вас.

От напряжения заболело в надбровье, будто на лоб положили груз. Слишком поздно я взялся его учить — время упущено. После моего ранения Уния даже не хотела слышать о службе. Вырастила избалованного самовлюбленного мальчишку. Жаль, она никогда не сможет увидеть плоды своих трудов. Это ее наследство. И каждый раз, глядя на сына, я вижу ее. Ее светлые волосы, ее жгучие глаза. И ее спесь. Которая отличает всех из дома Тенал.

Я шумно выдохнул:

— Не приплетай сюда мать.

Мальчишка задрал подбородок, демонстративно выпуская дым.

Я не сдержался. Выхватил сигарету, отшвырнул, тряхнул сына за грудки:

— Я больше не стану терпеть твои выходки. Через два дня я улетаю с делегацией на Атол. И когда вернусь — лично сопровожу тебя в корпус. С охраной, если понадобится.

— Отец…

— И не ищи причины. Их быть не может. Довольно! А если обратишься к Луцию — лишу наследства. Клянусь.

Невий желчно скривился:

— Я ваш единственный сын и наследник.

Я оттолкнул его и отвернулся, слушая, как кровь бьет в уши. Мой сын. Наследник. Будущий глава дома.

Я вновь развернулся к мальчишке:

— Это поправимо. Я могу узаконить любого сына, рожденного наложницей.

Невий округлил глаза:

— Полукровку?

— Полукровка может оказаться достойнее истинного высокородного.

Он потерял дар речи. Я не без удовлетворения замечал, как от напряжения на шее Невия вздулись вены. Наконец, он взял себя в руки:

— Вы не сделаете этого, отец.

— А это, мой дорогой сын, зависит от тебя. И только от тебя. И запомни: больше никаких покупок без моего ведома. Ни геллера!

— Бросьте, отец!

— Пять тысяч геллеров за рабыню — это слишком. Слышишь? Слишком!

— Я возмещу вам со своего счета.

Я усмехнулся и покачал головой:

— А откуда берется на твоем счете, сын?

Он молчал.

— Кстати о счете. Я прекращаю твои выплаты. До тех пор, пока не образумишься.

— Отец, вы несправедливы!

Мне стало горько:

— Я, наконец, справедлив. Нужно было сделать это многим раньше, чтобы прекратить, наконец, твои дебоши.

Увы, чистая правда, но она уже не исправит то, что было исковеркано годами.

— Твое сегодняшнее приобретение я забираю себе.

Мальчишка оживился даже больше чем нужно. Мигом испарилась спесь.

— Нет, отец! Я хочу эту девку. Неужели вы откажете мне в такой малости?

— Это конфискация, сын.

— Она понравилась вам? — Невий желчно ощерился. Со снисходительным презрением.

Я не ответил. Развернулся и пошел к дверям — сыт по горло глупым разговором.

Я вошел в свой кабинет, растворил настежь окна, позволяя ветру хозяйничать в помещении. Запах дарны преследовал меня, и чтобы избавиться, нужно принять душ и сменить одежду. Въедливое дерьмо!

Я лишь встал на самом ветру, сцепил руки на груди и устало прислонился к широкой блестящей раме. Вдалеке, над шапками цветущих бондисанов, виднелись городские высотки, меж которых сновали корветы, как облако мошкары.

Не хотел унижаться до рукоприкладства, но едва сдерживался. Верил ли я в то, что только что сказал? Конечно, нет. Но если не будет иного выхода… Невий в совершенстве овладел лишь одной наукой, которой слишком сложно было не овладеть, имея такую мать. Наукой придворного лицемерия. Все Теналы владеют ею в совершенстве. В том числе ее брат Луций — первый среди лучших. И в то время, как я был на службе, мальчишка пропадал в дворцовых галереях, составляя компанию принцу Эквину. Уния твердила, что это лучшее вложение в его будущее.

Все это было вполне созвучно политике дома Тенал, но я был воспитан иначе. Отец, дед, дядья — все мы прошли через военную службу. Я бы служил до сих пор, если бы не ранение. Я достал сигарету, сам закурил, с наслаждением замечая, как запах отменного табака забивает вонь дарны. Дарна — запах бедных кварталов, дурман нищеты, столь любимый Луцием. Он мстит за сестру, направляя мальчишку по ложному пути. Мстит мне, уничтожая его, как медленный яд.

Может, женить Невия? В его возрасте я уже год как был отцом. Правильная жена — своего рода стратегия и оружие… А неправильная… Я слишком хорошо понял это на своем примере. Нужно обсудить это с Варием. Старик — единственный, кому я безоглядно доверял.

Я провел ладонью по лбу, зарываясь пальцами в волосы, шумно вздохнул. Я все еще надеялся, что мальчишка одумается, и мои угрозы останутся лишь угрозами.

Меня трясло от страха.

Я стояла посреди кабинета управляющего, чувствуя, как бесконтрольно стучат зубы. И ничего не могла сделать. Кажется, мне в первый раз в жизни было настолько страшно. Одуряюще. Так, что перехватывало горло, а сердце соскакивало с ритма. Руки и ноги так заледенели, что я их не чувствовала.

Огден откинулся на спинку кресла за столом, положил перед собой акт продажи и что-то внимательно изучал, водя по формуляру пухлым пальцем, перематывая текст. Наконец, вскинул голову:

— Здесь утверждается, что твое имя Лелия. Это так?

Во рту моментально пересохло. Какое-то время я просто шевелила губами, пока, наконец, не сорвалось едва различимое:

— Да.

Огден несколько раз задумчиво кивнул и снова уткнулся в формуляр. Я не мигая смотрела, как его лысеющая макушка в обрамлении длинных блеклых волос ловит блики света, прорисовывающего неровности черепа. Хотелось думать, что управляющий не такой плохой человек. Вероятно, в нем подкупала какая-то мягкость, даже нерешительность. Я вспоминала его робкие возражения на Саклине. Выражение лица. Невий едва ли не унизил его.

Говорят, из забитых слуг получаются первейшие тираны. Для других. Для тех, до кого вольны дотянуться.

Огден вновь поднял голову:

— Значит, раньше ты принадлежала высокородному Валериану Теналу. Как наложница. А до этого имперскому служащему Нику Сверту, смотрителю Торговой палаты с Белого Ациана.

Я лишь кивала.

Управляющий прищурился:

— Тогда каким образом тебе удалось остаться девственницей?

Я опустила голову, чувствуя, как краснею:

— Так получилось.

Огден не верил. Уголки его тонкогубого рта приподнялись, образовывая на рыхлом лице крутую дугу. Так рисуют дети, изображая улыбку. Но невыразительные рыжеватые глаза жалили.

— И дворцовый медик подтвердит это?

Я кивнула, но сомневалась, что делаю правильно.

Управляющий уловил смятение на моем лице. Он поднялся из-за стола, поправляя полы коричневой мантии в глянцевую полоску, медленно кружил вокруг меня, шурша тканью:

— Если обнаружится, что ты не девственница, или что твоя девственность искусственно восстановлена, чтобы взвинтить цену, — ты будешь наказана. Торговец, посмевший обмануть высокородного, лишится лицензии и будет брошен в тюрьму. Если ты сознаешься сейчас — вина ляжет на торговца. Ведь ты лгала по его приказу… Признайся, и тебя простят.

Казалось, он подсказывал, что делать. Но…

— Как меня накажут?

— Продадут, присовокупив к товарному описанию, что ты лгунья. Ты больше никогда не сможешь попасть в благородный дом. Отсталые планеты, дешевые бордели… м… манящие перспективы для такой красавицы.

— А если признаюсь?

— На усмотрение господина. Если он после вопиющей лжи не захочет тебя, — отправишься на домашние работы или снова на рынок. Зависит от его воли. Но, у тебя все еще будет шанс в следующий раз поступить честно и попасть в приличный дом.

Я опустила голову:

— Я готова признаться, господин управляющий.

— Я слушаю тебя, Лелия.

Я не нашла в себе сил поднять голову — по моему взгляду Огден сразу различит ложь. Я была уверена. Он казался гораздо проще, чем был на самом деле. Закономерно: управляющий такого большого дома едва ли может быть простаком.

— Я не девственница, господин управляющий. Все искусственно восстановлено.

Огден просиял. Будто открыл запечатанный подарок и обнаружил внутри приятный сюрприз.

— Прекрасно, моя красавица. Теперь осталось, чтобы твои слова подтвердил медик.

Я вскинула голову:

— Разве моего признания недостаточно? Я ведь во всем призналась, господин управляющий.

Он удивленно повел бровями:

— Конечно, нет. Но честность — первейшая добродетель хорошего раба. Честность всегда и во всем. Пойдем, — он взял меня под локоть, увлекая из кабинета.

Я шла по галереям, склонив голову и не глядя по сторонам. Теребила заледеневшие пальцы. Теперь было почти смешно: как я могла подумать, что все разрешится так просто. Сейчас всплывет моя ложь — и что тогда?

В медблоке пахло стерильностью. Это особое, ни на что не похожее отсутствие запахов. Ничего нового. За моей спиной с шипением закрылась белая дверь. Я увидела стандартную медицинскую кушетку, над которой выстроилась череда потухших ламп.

Медик выглянул из смежной комнаты. Широкоплечий, грузноватый, с крупными чертами, что ясно говорило о вальдорской крови.

— Чем могу быть полезен, Огден?

— Посмотри девицу, Тимон. Хочу послушать, что ты скажешь.

Тот улыбнулся и скрылся в комнате, но через минуту вышел, натягивая перчатки. Кивнул на кушетку:

— Раздевайся и ложись.

Я пару мгновений колебалась, но не было выбора. Я лишь могла делать все как можно медленнее, хотя в этом не было никакого смысла. Тимон выдвинул приборную стойку, приготовил реактивы. Повернулся к управляющему:

— Новая наложница, которую сегодня купил молодой господин?

Огден кивнул.

Медик усмехнулся:

— Наслышан. Эффектное появление.

Меня передернуло. Весь дом знает о том, что меня привели голой. Кажется, это всех только забавляло. Сгорая со стыда, я опустилась на кушетку. Загорелись лампы, похожие на глаза исполинского паука. Тимон выдвинул телескопические стойки и бесцеремонно закинул мои ноги. Я отвернулась, не в силах наблюдать, как он копошится. Пищали датчики, что-то холодное касалось кожи.

Наконец, медик откатил приборную стойку и заинтересованно уставился на управляющего:

— Так что ты хочешь услышать? Девственна ли она?

Я повернулась и не сводила глаз с лица Тимона. Нет, конечно, я не надеялась, что он прочитает мой взгляд и все поймет. Поможет.

Вру. Надеялась. Сама не знаю, почему.

Огден многозначительно кивнул, прикрывая глаза.

Тимон усмехнулся:

— Девственница.

— И какова природа этой девственности?

Медик вновь загадочно улыбнулся и посмотрел на меня. Я перехватила его взгляд, вцепилась и едва качнула головой. Он понял меня. Я видела по глазам. Но захочет ли помочь?

Медик тянул картинную паузу. Наконец посмотрел на управляющего и снял перчатку со звонким шлепком:

— Природа самая что ни на есть природная. Но эта рабыня почему-то хочет, чтобы считали иначе. В целом тело здоровое и чистое. Без следов седонина и иных веществ. Хороший экземпляр.

Внутри все ухнулось. Я спустилась с кушетки, наспех натянула платье. Пальцы не слушались. Глупая надежда. Я просто пыталась ухватиться за самое невозможное.

Огден лишь хмыкнул и пристально посмотрел на меня:

— Ну-ка, пойдем.

Управляющий снова расположился в мягком кресле своего кабинета. Теперь его блеклые глаза смеялись. Он раскачивался и барабанил пальцами по столешнице.

— Пожалуй, надо было попросить Тимона проверить твои мозги, а не то, что ниже.

Я молчала. Стояла, опустив голову, и комкала платье взмокшими пальцами.

— Как тебе это в голову пришло?

Я снова молчала.

— Ну же! Отвечай, когда тебе приказывают.

— Я не хочу, господин управляющий, — я едва узнала собственный голос.

Огден нахмурился:

— Здесь никто не спрашивает, чего ты хочешь. Отвечай. Как тебе в голову пришло обманывать меня?

Я покачала головой:

— Я не хочу. Умоляю. Сжальтесь. Отправьте меня на любую работу, только…

Я не договорила. Слезы отчаянно катились по щекам. Перед глазами плыло.

— Только что?

Я не знала, как сказать о том, что не хочу в постель его господина. Он сочтет это оскорблением, и будет только хуже.

Я покачала головой, утирая слезы:

— Я недостойна этой чести, господин управляющий.

Огден рассмеялся. Так, что даже раскраснелся:

— Ты боишься. Настолько, что готова оболгать и себя, и того лигура, который тебя продал?

Я молчала.

— Это мило. Как минимум, этот глупый рассказ позабавит господина.

Или вызовет интерес… И если управляющий действительно все расскажет — то сделает это нарочно.

— Господин не желает видеть тебя в своей постели.

Я не верила ушам. После всего? Не желает? Или главным развлечением было провести меня голой?

— Ты отправишься прислуживать в покои. Обычной комнатной рабыней.

Я смотрела в лицо управляющего, стараясь различить ложь. Просто не могла поверить, что мне так повезло.

— Вы смеетесь надо мной? Это жестоко, господин управляющий.

Огден изменился в лице. Помрачнел, подвижные тонкие губы сжались в прямую полосу:

— Как ты смеешь говорить мне подобное? Сомневаться в моих словах? Ты слишком дерзкая для рабыни.

Я опустила голову. Я забылась.

— К работе приступишь сегодня же.

Он поднялся, подошел вплотную и подцепил пальцем длинный золотистый локон:

— У тебя красивые волосы. Мягкие, как шелк, тонкие. Не то что проволока на головах вериек.

С каждым словом я холодела. Мне обрежут волосы. Как и положено рабам — по самый подбородок. Если я не наложница — длинные волосы мне не положены. Я никогда не была остриженной. Наверное, даже не смогу на себя смотреть. Но если это необходимая жертва…

Огден выпустил прядь:

— Готова? — Он помедлил. — Расстаться с волосами?

Я лишь опустила голову еще ниже. Ничего не отвечала.

— Кажется, я задал вопрос.

Я стиснула зубы:

— Режьте, господин управляющий.

Он цокнул языком:

— Сколько же лет понадобится, чтобы они отрасли вновь? Сколько?

Я пожала плечами.

Лучше бы все сделали без лишних предисловий. Единым махом. Чтобы место сомнений тут же заняли сожаления.

Огден вновь поддел мои волосы рукой, будто любовался:

— Думаю, разумно с этим повременить. Хозяйская воля переменчива. Может, господин еще пересмотрит свое решение. Жаль портить красоту.

Внутри все сжалось. Управляющий только что вселил надежду, и тут же ее отобрал.

Он махнул рукой где-то за своей головой:

— Собери в пучок. Аккуратно, чтобы не бросалось в глаза. И не смей плести косу, как господа.

Я кивнула, комкая ледяными пальцами платье. По пристальному взгляду управляющего поняла, что должна убрать волосы прямо сейчас. Кое-как скрутила в толстый жгут, замотала на затылке. Как могла, пригладила пальцами на макушке.

Огден удовлетворенно прикрыл глаза:

— Очень хорошо. Что ты умеешь делать?

Казалось бы, простой вопрос застал меня врасплох. Я не умела ничего. В доме Ника Сверта я жила как свободная имперка. Много читала. Даже прошла школьную программу, выучила несколько языков. Я мечтала учиться дальше, но мое положение этого не позволяло. Порой я подавала за столом, когда приходили важные гости. Тот же Валериан Тенал. Порой поддерживала беседу. После ужина часто читала Сверту и маме стихи Тила Моэнса. Они оба очень любили. Полюбила и я, многое знала наизусть. Когда у Ника Сверта были приступы мигрени, порой подолгу массировала ему виски. Он всегда говорил, что у меня волшебные руки, и ему становилось легче даже тогда, когда не помогали медикаменты.

Я не знала, что отвечать Огдену. Стояла и молчала.

— Ты умеешь делать хоть что-то?

— Я подавала чай, — я опустила голову, осознавая, как убого это звучит. — Я никогда не работала в доме.

— В досье написано, что ты закончила школьный курс.

— Да, господин управляющий.

Он повел бровями:

— Удивительно. — Огден вытянул губы, шумно выпуская воздух, и барабаня пальцами по столу. — Значит, будешь находиться в покоях и делать то, что велят. Подать, принести, налить вина. Не прикажут ничего — будешь стоять у стены до тех пор, пока не понадобишься.

Я кивнула:

— Да, господин управляющий.

Он поднялся из-за стола и коротко бросил, направляясь к двери:

— Иди за мной.

Я послушно засеменила следом. Мы поднимались и спускались по широким каменным ступеням, взлетали на платформе лифта. Шли широкими гулкими галереями, полными розоватого закатного света. Из огромных окон, составляющих почти монолитные стеклянные стены, виднелся темнеющий сад и чернильное небо, затянутое редкими серыми облаками. Я читала, что здесь четыре луны.

Сердце отчаянно билось в такт шагам, отдавалось в виски. Я видела колыхающиеся полы коричневой мантии, отражения в мраморе. Внезапная догадка заставила меня остановиться: Огден врет. Все его обещания — ложь. Может, так велел высокородный выродок? Чтобы поиздеваться?

Мы миновали несколько широких лестниц с узорными перилами и остановились перед инкрустированными сиурским перламутром распашными дверями. Я с ужасом уставилась на герб дома Мателлин. Дракон, простирающий крылья.

В горле мгновенно пересохло.

Его покои.

Я вошла, не ощущая ног.

В комнатах едва уловимо пахло табаком. Горький дымный запах. Ник Сверт тоже курил. Много и часто. Запах напомнил о доме, но стало почти невыносимо, будто кто-то самовольно присвоил мои воспоминания. Хорошие воспоминания.

Мы пересекли приемную, вошли в одну из комнат. Из растворенных окон открывался вид на почти почерневший в сумерках сад. Небо покрылось россыпью звезд. Крупных, ярких. Не таких, как на Белом Ациане, где напоминало скомканную тонкую вуаль.

Огден оглушительно хлопнул в ладоши:

— Сильвия!

Из смежной комнаты появилась осанистая широкоплечая вальдорка с шапочкой черных стриженых волос. Уже немолодая, серьезная. Склонила голову:

— К вашим услугам, господин управляющий.

Огден небрежно указал на меня:

— Новая комнатная рабыня. Господин пожелал видеть ее при себе.

Сильвия с пониманием кивнула, не сводя с меня черных, как жуки, глаз:

— Как прикажете, господин управляющий.

— Серьезной работы не поручать — она не обучена. Присмотрись, потом доложишь.

Вальдорка кивнула.

Огден повернулся ко мне:

— Сильвия — старшая комнатная рабыня. В мое отсутствие будешь слушаться ее и выполнять все, что она скажет.

Я кивнула:

— Да, господин управляющий.

Огден развернулся и вышел.

Я стояла, опустив голову, сцепив руки. Сильвия тронула меня за плечо:

— Ну-ка, пойдем.

Мы отошли к окну. Сильвия встала напротив, вынуждая смотреть ей в лицо. Она была выше меня, впрочем, как и все вальдорцы. Будто срубленная топором. С огромными прямыми плечами, крепкими руками, широкими мужскими ладонями. Ее было сложно назвать даже некрасивой. Даже не пришло бы в голову оценивать с этой стороны. Квадратные широкое лицо с мощной челюстью, мясистый нос, короткий рот с толстыми губами.

— Как тебя зовут?

— Лелия.

— Так вот, Лелия: с девушками не задираться. И сама не начинай, и не поддавайся, если будут подначивать. В хозяйских покоях склоки недопустимы. Станешь скандалить — сразу узнает управляющий.

Я кивнула. Склоки — не по мне. Не люблю ругаться. Мне проще промолчать. Порой мама говорила, что так нельзя. Глупые люди принимают молчание за слабость. А еще говорила, что с человеком всегда надо разговаривать на его языке. Конечно, здесь не шло речи о господах.

— Имей в виду, что и зазнаваться никто не позволит. Не думай, что раз волосы не обрезаны — ты лучше других. Ты такая же собственность господина, как и мы все. И станешь делать, что велят.

Я снова кивнула, на этот раз дважды:

— Я не боюсь работы.

Хотелось добавить, что я отчаянно хочу остаться комнатной прислугой, буду стараться… Но разве мне поверят? Многие мечтают о беззаботной жизни наложниц. Если стать любимицей господина — будут и свои слуги. И вольности, возможность покидать пределы дома. А может, и капитал, как у бедной мамы. А если стать матерью узаконенного ребенка — можно получить и свободу.

Но я содрогалась лишь от одной мысли, что этот испорченный высокородный выродок коснется меня. Лучше остричь волосы и никогда не знать прикосновений мужчины. Сейчас я жалела, что волосы не обрезали. Я бы стала некрасивой, на меня бы больше не смотрели. Управляющий сказал, что ублюдок желает видеть меня при себе.

Все это убеждало, что это лишь игра. Он обещал наказать меня. Дал надежду, чтобы потом растоптать.

Сильвия сосредоточенно смотрела на меня, поджав губы кружком. Такие губы бывают у детей, когда они изображают обиду. Сжатые, капризно выпяченные.

— Будешь стоять при напитках. Надеюсь, бокалы и графины из рук не повалятся?

Я промолчала. Сама не знала. Думаю, при виде Невия я могу и сама упасть, не то что какие-то бокалы. Я даже была не в силах про себя назвать его господином, как Ника Сверта. Тогда выходило естественно, привычно, легко. Это слово не несло того ужасающего смысла, который таило теперь. Теперь в моем понимали слово «господин» равнялось слову «палач».

Сильвия взяла меня за руку:

— Пойдем, покажу, где будешь стоять.

Мы вошли в спальню. Бывшие там комнатные девушки, готовившие постель, разом развернулись на меня. Смотрели с явным интересом, кто-то хихикал, не слишком скрывая улыбку. Кто-то перешептывался. Я знала, о чем они шепчутся — все об одном. У окна, широко раскрыв огромные глаза, стояла сиурка.

Я видела сиуров лишь пару раз, у торговцев. На Белом Ациане их не было. Но они неизменно вызывали интерес. Неестественно стройные, узкие, с голубоватой полупрозрачной кожей, под которой виднелись вены. Вытянутые безволосые черепа с рядом белых точек от лба до затылка. Они почему-то казались мне порождением морских глубин, сродни медузам. Говорят, у них отменный слух, а точки на голове — не украшение, а локаторы.

Сильвия хлопнула огромными ладонями, совсем как управляющий:

— Девушки! Новая рабыня. Зовут Лелия. Будет стоять при напитках.

Одна из рабынь, верийка-полукровка с очень неравномерной красно-белой кожей, вскинула остренький подбородок:

— Стоять она тоже будет голой?

Раздался смех.

Сильвия посмотрела так, что полукровка поникла и опустила голову:

— Если не замолчишь, Вана, — голой встанешь ты.

Этого хватило, чтобы угомонить ее. Судя по всему, Сильвия обладала тут неоспоримым авторитетом. Или властью. Она подвела меня к хрустальному бару у стены:

— Стоять будешь здесь.

Я кивнула.

Вальдорка выставила палец, указывая на узорный графин с сиреневым содержимым:

— Алисентовое вино — подается… — она указала на выдвижную стойку с тонкими узкими фужерами на ножке: — в этих фужерах.

Я снова кивнула. Сильвия ткнула в четырехгранную, почти квадратную бутылку рядом. Я решила, что не должна молчать:

— Красный горанский спирт. Подается с красным льдом в плоском низком бокале, — я указала нужный на стойке.

Сильвия довольно кивнула. Экзаменуя, прошла по всему содержимому бара, в котором я не знала лишь три наименования. Видно, Ник Сверт был недостаточно богат для подобных напитков.

Вальдорка осталась довольной. Внимательно посмотрела на меня, оценивая внешний вид. Достала из кармана гребень и зачесала мне волосы на макушке.

— В глаза господину не смотреть. Не разглядывать. Но при этом замечать каждый жест, чтобы не приходилось просить тебя дважды. Подбородок не задирать. Руки на груди не скрещивать. Ноги тоже. Держись с достоинством и смирением. Не горбись. Ты рабыня высокого дома и должна понимать, какая неслыханная честь тебе оказана.

Я молчала. Нет никакого смысла высказывать Сильвии свое недовольство или свои страхи. Она такая же рабыня.

— Не заговаривать, пока тебя не спросят. Не повышать голос. Не бубнить под нос. Стоять до тех пор, пока господин не отпустит тебя. Все поняла?

Сильвия насторожилась, ухватила меня за руку:

— Поклонись — господин.

Рабыни замерли, присев и низко опустив головы. Я слышала лишь размеренный стук каблуков. Каждый звук — как выстрел. И я сожалела, что этот холостой выстрел не способен меня убить.

Во рту пересохло. Я комкала заледеневшими пальцами юбку, понимая, что если он попросит что-то подать — графины и бокалы повалятся из рук. Может, для того меня здесь и поставили? Чтобы иметь лишний повод наказать? За малейшую оплошность, за разбитый бокал, за разлитое вино.

Сильвия разогнулась первой. Посеменила к хозяину, докладывая, что ванна готова. Он не ответил. Я лишь краем глаза заметила, что часть девушек покинула покои, другие засуетились, выстроившись вереницей. Я не поднимала головы. Лишь вздрогнула, когда передо мной пронесли черную мантию.

Я осмелилась поднять голову и увидела поток таких же черных волос.

Квинт Мателлин. Его покои.

Сердце колотилось, дыхание сбивалось, грудь ходила ходуном. Я не понимала, радоваться ли мне? Казалось, я не устою на ногах и рухну на мрамор. Хотелось прислониться к стене, найти опору, но я не могла. Я боялась одного: что отец окажется еще хуже сына. За два года у торговцев я слышала много, слишком много отвратительных рассказов, в которые не хотела верить. Считала их глупыми выдумками для неискушенных дур, которые толком ничего не видели. О господах, которые любят причинять боль, смотреть на страдания своих рабов. И банальная порка казалась на их фоне детским лепетом. Еще говорят, что чем влиятельнее человек, тем отвратительнее его фантазии.

Перед глазами вставали непрошенные картины, которых я никогда не видела, но услышанное так врезалось в память, что не вытравить. Однажды рассказывали о том, как хозяин наказал провинившуюся наложницу — баснословно дорогую верийку. Велел привязать к столу и собрал всю дворцовую охрану. И смотрел, пока не надоело. Говорят, после нескольких часов несчастная не могла даже кричать. Отключалась. Ее приводили в чувства медикаментами и продолжали. Пока у нее не остановилось сердце. Говорят, это случилось даже не следующим утром. Очень хотелось верить, что все это лишь страшилки, но… я уже видела достаточно, чтобы допускать.

И я панически боялась седонина, потому что собственными глазами видела, как он работает. Первый раз я увидела это перед аукционом на Форсе. Девушку звали Кея. Милая норбоннка с роскошными волосами цвета меда и теплой смуглой кожей. Порой мы разговаривали о ерунде, пытались поддержать друг друга. Несмотря на положение, она была стеснительной, если не сказать пугливой. При появлении мужчин терялась настолько, что едва не падала в обморок.

Ее выставляли на торги. Применили седонин, потому что, как сказали торговцы: «Она не имела товарного вида». Я в жизни не видела подобную перемену. Смотрела и не могла отвести взгляд, наблюдая, как милая застенчивая Кея превращается в охваченную похотью самку. Будто ее вытрясли из тела, поместив туда самую грязную развратницу. До сих пор от одного воспоминания о том, что она вытворяла, у меня горели щеки. Я помню ее взгляд. Безумный, горящий. Чужой.

Самое кошмарное — никто из нас не знал, что такое седонин. Мы лишь слышали, что это вещество без вкуса и запаха. И оно могло оказаться где угодно: в нашей еде, в воде, в воздухе, которым мы дышим, на одежде. Это могло случиться в любой момент.

Я старалась глубоко дышать, хоть немного успокоиться. Но от ужаса стучали зубы.

Прежде моим самым кошмарным страхом было то, что меня продадут отвратительному старику. Теперь — седонин.

И Квинт Мателлин.

Я подняла голову и смотрела сквозь ресницы, пытаясь понять, что нужно ожидать от этого человека. Впрочем, я лишь успокаивала себя. У меня было слишком мало опыта, чтобы что-то понять.

Мателлин стоял, опустив руки, и просто ждал, когда рабыни разденут его. Длинный запашной жилет, искусно завязанный глянцевый галстук, белоснежную рубашку. Косу переплели и закрепили на затылке. Увидев широкую рельефную спину, я вздрогнула и едва не прижала ладонь к губам. Хотела отвернуться, но продолжала смотреть, не в силах оторваться. От правого плеча до левого бедра спину пересекал идеально прямой шрам, примерно в два моих пальца шириной, будто вычерченный по линейке. Как пояс портупеи. Серо-розовое на белом. Но в отличие от обычного шрама, зарастающего выпуклым рубцом, этот иссякал плоть, оставляя глубокую темную борозду. Я не представляла, как можно получить такую. Кажется, только лучевым зарядом, который заваривает срез, не позволяя ткани регенерировать. Но я видела подобное лишь в книгах. Я поежилась: даже боюсь представить, какую боль он испытал.

Я впервые видела обнаженного имперца. И вопреки всему должна была признать, что он почти совершенен, насколько может быть совершенным мужское тело. Утверждается, что высокородные крайне редко бывают некрасивы. Но это проклятие поразило именно императорский дом. И примером тому принц Эквин. Так говорят.

Мателлин повернулся, и я стремительно опустила голову, все же успев заметить на широкой груди герб высокого дома — простирающий крылья черный дракон. Истинный знак высокородства.

Я и прежде видела голых мужчин. Но не таких. И не так. Их тоже продавали. И цена такого раба напрямую зависела от величины его достоинства. Их покупали богатые имперки. Вдовы, скучающие жены с согласия равнодушных мужей, развратные старухи. Перед торгами  им всегда что-то давали, чтобы представить предмет торга во всей красе. Так сказать, товар лицом. Но их не выворачивало от похоти, как от седонина. Наверное, для них это было не нужно.

Квинт Мателлин вернулся из ванной. Его облачили в долгополый черный шелковый халат, распустили и расчесали волосы, которые сделались неотличимыми от черного шелка. Подали сигарету. Он закурил, задумчиво выпустил дымную струю и махнул рукой:

— Все вон. Кроме бара.

Я задеревенела, чувствуя, как вновь стремительно холодеют руки, дрожат колени. Слышала торопливые удаляющиеся шаги рабынь.

Мы остались наедине. Я и он.

Квинт Мателлин сел на кровать, откинулся на гору черных подушек. Кажется, его любимый цвет — вечный траур. Он смотрел на меня. Я чувствовала это кожей.

— Вина.

Я вздрогнула, но не шелохнулась. Хотела выполнить приказ, но тело не слушалось.

— Вина, я сказал. Или ты глухая?

Я кое-как совладала с паникой. Взяла бокал на ножке, поставила на маленький серебряный поднос, с трудом подняла узорный графин и кое-как налила. Графин в моих руках ходил ходуном. Я вернула его на место, едва не разбив вдребезги полку, взяла поднос обеими руками и пошла к кровати. Фиолетовое содержимое плескалось, как штормовая волна. Наконец, я достигла ложа, протянула поднос и согнулась в поклоне, как и положено. Мателлин принял бокал, поднес к губам. Я попятилась, но он вскинул голову:

— Стоять!

Я замерла, не решаясь разогнуться, чтобы он не счел это непочтительностью.

— Выпрямись.

Я подчинилась. Сжимала обеими руками поднос, чтобы они меньше дрожали, и не знала, куда деть глаза.

— Можешь смотреть на меня.

Теперь выбора не было. Я встретилась с холодным голубым взглядом. Необыкновенно чистый цвет, казавшийся еще ярче и морознее на фоне черных, как космос, волос. Удивительное лицо с прямым, несколько длинноватым носом, придающим сходство с опасной хищной птицей. И если его сын был лишь красивым холеным мальчишкой, то сейчас я видела перед собой мужчину, от которого можно было бы потерять разум.

Если бы он был человеком.

Не рабовладельцем. Не чудовищем. Не высокородной мразью.

Сейчас я лишь пыталась разглядеть, что скрывается за красивыми холодными глазами. Прочесть свой приговор.

— Как тебя зовут?

Слова едва сорвались с губ:

— Лелия, господин.

— Мой господин, — его губы чуть заметно дрогнули.

— Лелия, мой господин.

Он молча курил, разглядывая меня. Утопал в сизом дыму. Мелкая, незначительная поправка, но как она меняла смысл этих слов. «Мой господин». Он будто ставил на мне клеймо, раз и навсегда обозначая, чья именно я вещь. Его вещь.

— Тебя сегодня купил мой сын. Так?

Я кивнула:

— Да, мой господин.

— Чем же ты так хороша?

Этот вопрос окончательно выбивал твердь из-под ног. Что я должна сказать? Чем я хороша? Просто тем, что к своему несчастью понравилась его ублюдку.

Я опустила голову:

— Не знаю, мой господин.

Мателлин вновь хлебнул вина:

— Я не разглядел тебя в галерее. Раздевайся.

Меня будто облили кипятком. Губы дрожали. Я судорожно сжимала пальцами поднос, не в силах их разжать.

— Положи поднос на кровать и раздевайся.

Я не могла ослушаться без последствий. Не чувствуя рук, положила поднос на покрывало, отошла на несколько шагов и взялась за концы зеленого пояса. Дергала узел, который нервно затянула со всей силы в медблоке, но он не поддавался.

— Быстрее.

Я обливалась потом и едва не рыдала. Пальцы не слушались.

Мателлин подался вперед, взял из вазы с фруктами маленький нож, подошел в два широких шага и разрезал пояс. Полотно упало к ногам.

Он вернулся на кровать, на черные подушки, и выжидающе смотрел. Я спустила с плеч широкие лямки, с ужасом ощущая, как ткань скользит по коже. Тело обдало холодом.

Мателлин отставил бокал и смотрел так пристально, что хотелось провалиться.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать один установленный, мой господин.

— Огден клянется, что ты нетронутая девственница.

Я сглотнула: теперь врать бессмысленно.

— Да, мой господин.

— Распусти волосы.

Я вскинула руки, и только потом поняла, как выгодно в таком положении смотрится моя грудь. Торговцы часто велят поднять руки за голову, чтобы преподнести товар с лучшего ракурса. Я распустила пучок, тряхнула головой, чтобы локоны рассыпались по спине и плечам золотистыми волнами.

Мателлин поднялся, и сердце заколотилось так, что, казалось, он услышит. Он ходил вокруг меня кругами, так же, как управляющий совсем недавно. Подцепил прядь волос, пропуская между пальцами. Поднес к носу и втянул запах.

— Какой ты расы?

Я едва сдерживала слезы:

— Асенка, мой господин.

Он усмехнулся:

— По документам. Документы часто врут. На то они и документы.

— Это все, что я знаю, мой господин.

— Твоя мать была рабыней?

— Да, мой господин.

— Кто твой отец?

— Я не знаю, мой господин.

— Это волосы чистокровной имперки. Слишком мягкие. Слишком тонкие для асенки. Впрочем, как и для любого другого, — он медленно наматывал прядь на палец. Тянул до легкой боли и снова ослаблял. — Или почти чистокровной. Белая кожа. Почти полное отсутствие растительности на теле. Ты имперка. И едва ли ошибусь, предположив, что в тебе течет капля крови высокородных. Кто-то не захотел узаконивать дочь. От асенки в тебе только название.

Рука с сильными длинными пальцами, обжигая, легла на плечо. Я сцепила зубы. Я знала эти касания. Знала такие взгляды. Он не оставит меня комнатной прислугой. По крайней мере, не сейчас. Сейчас его, как и его выродка, интересуют две вещи: моя девственность и моя имперская внешность. И если со вторым он едва ли волен что-то сделать, то первое…

Не сын — так отец.

Его пальцы скользнули на грудь, легко, почти невесомо. Не было ни одного торговца, покупателя или оценщика, кто не трогал бы мою грудь. Я знала много касаний: от грубых и болезненных до отвратительно-ласковых, нарочито осторожных, которые вызывали еще больше омерзения. Некоторые откровенно пытались разжечь, не понимая, что в этих прикосновениях нет ничего томительного. Ничего от чувственности. Только грязная похоть.

Прикосновения Мателлина не были похожи на те, другие. Не шли ни в какое сравнение с напором его сына. Он не пытался задавить силой или обмануть притворной лаской. Он касался так, будто имел на это полное право. Право, которое не надо утверждать, потому что оно непреложно. Я сама понимала это каким-то внутренним чутьем и едва не умирала от этой мысли. Каждое касание будто выжигало клеймо, посылало в мозг острый импульс, заставляющий осознавать, что я  принадлежу ему. Гипноз, задающий установку.

Я вздрогнула, как от выстрела, услышав голос за спиной:

— Я рад одному: у моего сына очень хороший вкус. Я сам не выбрал бы лучше. Завтра поможешь мне принять ванну. Мне приятно смотреть на тебя. Потом вернешься к бару. Волосы больше не завязывать. Одевайся, и можешь уходить.

Варий сам вышел навстречу. Тяжело спускался с лестницы, вцепившись в перила и опираясь на трость, но лицо непритворно сияло.

— Квинт! Мальчик мой!

Я подскочил навстречу, чтобы сократить его страдания, обнял старика, хлопая по спине:

— Здравствуй, дядя.

Тот отстранился, голубые глаза метали молнии:

— Сколько раз просил не называть меня дядей!

Я лишь усмехнулся:

— Ладно! Ладно!

Мы поднялись в его приемную, где тут же подали кофе и жареные капанги. Варий причмокнул из узорной чашки, отставил на стол и подался вперед:

— Ну, огорчай старика. Утренний визит… Даже мое слабоумие не позволит подумать, что ты пришел лишь из родственных чувств.

Справедливый упрек. Старый хитрец! Всю жизнь изображает немощную развалину, чтобы оставаться в тени. Мне бы хоть часть его мудрости.

Оставалось лишь виниться:

— От тебя ничего не скроешь, Варий.

— Дай, угадаю… — он притворно прикрыл глаза и водил в воздухе пальцем с красивым полированным ногтем, будто взвешивал гипотезы: — Невий.

Вся веселость пропала:

— Думаю, ты уже знаешь. Дурные новости разносит ветер.

Варий кивнул:

— И чужие языки… Он не прибыл в корпус. Я тебя предупреждал, что так и будет.

Я сжал зубы и, чтобы скрыть злость, пригубил кофе. Но прятаться от Вария бессмысленно — он видел меня насквозь. Я не всегда был этому рад, но порой это избавляло от лишних пояснений.

— Он не пойдет в корпус, Квинт. Как бы ты не настаивал. Измыслит все возможное и невозможное. Он больше сын своей матери, чем твой. Больше Луций, чем Квинт.

— Я его отец, глава дома. Он обязан подчиниться.

Старик вздохнул и покачал головой:

— Единственные, кто имел и имеет на него влияние — это твоя покойная жена и ее ублюдок-брат. Тебя слишком долго не было, Квинт. Луций нашептывает мальчишке в уши денно и нощно. Без устали. А после смерти Унии — с особым рвением.

— Он все еще винит меня в смерти сестры.

Варий кивнул:

— Не думай, что из большой любви и скорби. Ему выгодно винить. Как и всему их дому.

— Сын неуправляем. Вчера, вместо того, чтобы ехать в корпус, он отправился на Саклин и купил наложницу за пять тысяч геллеров.

— Красивая?

— Что? — я едва не подавился глотком.

— Наложница красивая?

Я усмехнулся, покачал головой:

— Да какое это имеет значение? Я забрал наложницу и прекратил его личные выплаты.

Варий с улыбкой кивнул:

— Значит, красивая. У мальчишки, по крайней мере, есть вкус.

Варий, Варий… В свое время — сумасшедший любитель женщин. Сам, что называется, «отошел от дел», но всегда рад занимательным историям.

Старик посерьезнел:

— Я поговорю с Урсом Оллердалленом, а после побеседую с Императором. Он прислушается к моей просьбе. Мальчишка не хочет военной карьеры — значит нужно устроить его по дипломатической части, хоть это и расходится с традициями. Но без участия Луция или другой шавки из своры Теналов. Невию больше не будет возможности отпираться. Мы с Урсом подыщем дипломатическую миссию, с которой его знатно помотает по галактике. Там не будет ни дяди Луция, ни пирушек с друзьями, ни принца Эквина. Пара наложниц и одни и те же постные рожи.

— Он стал слишком дружен с его высочеством.

Варий хмыкнул:

— Попойки рано или поздно закончатся. Эквин возьмется за ум, а наш дорогой Невий останется за бортом. Потому что Эквина станет интересовать нечто большее, чем кувыркаться с наложницами, пить до блевотины и курить эту красную дрянь. Принц — отвратительный гаденыш, но он умнее, чем о нем думают. И, как ни крути, он наш будущий Император.

Я лишь кивал — Варий прав. Как всегда, прав. Но…

— А если он и в этом случае станет артачиться? Я уже пригрозил тем, что лишу его наследства.

Варий расхохотался:

— Это сотрясания воздуха, мой дорогой. Ты — глава дома, а он — твой единственный законный сын. И нет даже незаконного, которого при желании можно было бы узаконить. Чем здесь грозить?

Старик снова был прав. Он подался вперед, отодвигая чашку:

— Женись. И дело примет иной оборот. Мальчишка наложит в штаны — я это обещаю. И разговор станет совсем другим, когда появится еще один сын. Ему есть, что терять.

Я решительно покачал головой:

— Это исключено. Мне по горло хватило одного брака. И никакой гарантии, что это будут сыновья. Нет, Варий, я не хочу об этом слышать.

— Тогда пусть родит наложница.

— Полукровку?

В голосе старика полоснула сталь:

— Пусть и полукровку. Я не говорю о том, чтобы признавать этого ребенка — я говорю о том, чтобы он был. Живое напоминание твоему непутевому сыну. Чтобы он напряг задницу и хоть о чем-то задумался. Ну! — он решительно кивнул. — Ради дела можно и поступиться принципами, мой мальчик.

— Я подумаю.

Варий накрыл мою ладонь своей, поглаживал, как щенка, подался вперед:

— Отправляйся на Саклин, посмотри хорошенько. Бывают такие имперские полукровочки!.. Ни за что не отличить, — он мечтательно поджал губы, голос размяк. — При желании можно заключить фиктивный брак и выдать такого ребенка за законного, минуя узаконивание. И он станет чистокровным имперцем. Ты знаешь это не хуже меня. А от рабыни просто избавишься. Как это говорят… концы в воду. Я даже готов составить тебе компанию на Саклин. Так сказать, вспомнить золотые времена, — он снова просиял идеальными восстановленными зубами.

Я усмехнулся. Старый лис не так стар, как хочет казаться, не так болен, не так беспомощен. Не удивлюсь, если в этом доме окажется парочка хорошеньких крутобёдрых вериек, у которых есть, за что ухватиться. Он всегда любил таких. Чтобы, уткнувшись в грудь, можно было сдохнуть от удушья.

Я отодвинул чашку:

— Я с удовольствием составлю тебе компанию, дядя, если ты так рвешься на Саклин. Но мне без надобности — у меня есть подходящая рабыня.

Старик даже пропустил мимо ушей нарочитое обращение. Глаза горели:

— Уж не та ли самая?

Я кивнул:

— Ты верно сказал: у моего сына хороший вкус. Я сам не выбрал бы лучше.

Варий хитро улыбнулся:

— Какая ирония, мальчик мой. Выходит, твой непутевый отпрыск сам же вручил тебе оружие.

Я сидела на своей кровати в тотусе и расчесывала волосы выданной Огденом щеткой.

Сегодня я почти не спала. Ворочалась в поту, слушала звуки чужого дома, голоса незнакомых людей. Снова и снова прокручивала в голове вчерашний день, переживая свой позор.

— У тебя красивые волосы.

Я вздрогнула, подняла голову. Сиурка, та самая, которую я видела в покоях Квинта Мателлина.

Я выдавила улыбку:

— Спасибо.

— Можно… потрогать?

Я пожала плечами, удивившись просьбе:

— Трогай, если хочешь.

Она протянула тонкую, будто светящуюся руку с длинными пальцами. Они казались неестественными. Слишком узкими, слишком длинными, с овальными пластинами полупрозрачных ногтей. Эти руки завораживали. Пряди струились между пальцев, казались ожившими.

Сиурка открыто улыбнулась, обнажая ряд мелких ровных зубов, почему-то придающих ей сходство с ящерицей:

— Так мягко, — она вновь и вновь перебирала пальцами, а на лице отражался восторг. — Прежде я видела такие волосы только у господ.

Я кивнула:

— Как видишь, я не госпожа. Совсем не госпожа.

Сиурка, наконец, убрала руку:

— Меня зовут Гаар. Я здесь полгода.

Я подняла голову:

— Меня зовут Лелия, и я здесь один день.

Мы обе рассмеялись. Думаю, сами не знали почему. От повисшего в воздухе напряжения.

Гаар без спроса уселась рядом:

— Если тебя это хоть немного утешит — я не смеялась тогда.

Я отвернулась:

— Ты не обязана это говорить.

Гаар покачала головой. В огромных влажных глазах, похожих на маленькие галактики, плясали блики ламп:

— Я просто слишком хорошо слышала, что говорили другие. Они завидуют твоей красоте. Белой коже, волосам. Особенно Полита.

— Кто такая Полита?

— Наложница господина. Лигурка с крашеными волосами.

Я кивнула — я хорошо запомнила ее.

Гаар брезгливо сморщилась:

— Видела бы ты ее лицо, когда она узнала, что ты пойдешь в покои. Как же ее перекосило!

— Она сказала мне, что даже не стоит спрашивать мое имя, раз меня привел молодой господин.

— О, да… — Гаар повела тонкими, едва заметными бровями и вздохнула. — Тебе очень повезло, что ты осталась в этом тотусе, а не на другой половине.

Я не разделяла ее энтузиазма:

— Чем же здесь лучше?

Сиурка придвинулась ближе:

— Наложницы у молодого господина не задерживаются. Даже самые любимые.

— Не думаю, что избавиться от его внимания — самая плохая участь.

— Ну-ну… — Гаар вытянула полные губы. — Не суди о том, о чем не знаешь. После праздников молодого господина многие непригодны даже к продаже. А если пожалует принц Эквин… В такие моменты я очень радуюсь, что такими, как я, редко интересуются, как женщинами.

Я отбросила в сторону расческу:

— Да что там происходит? На этих праздниках?

Я выкрикнула так громко, что немногие женщины, оставшиеся в тотусе, посмотрели на меня. Вчера градус накаляла эта желчная Полита. Сегодня — еще одна. А если ее подослали нарочно? Чтобы уверить меня в том, что попасть в покои Квинта Мателлина — несказанное счастье?

Гаар решительно поднялась:

— Пойдем в сад. Там меньше ушей.

Я пожала плечами и поднялась следом:

— Разве, можно?

— Господин еще не вернулся. Ненадолго — можно. А если спросят, скажешь, что я показывала тебе бондисаны. Это важно.

Я не стала спорить. Я никогда не видела бондисаны собственными глазами, они растут только в Сердце Империи. Но читала о них. Даже одна тычинка, брошенная в бокал, сделает из напитка смертельный яд. Но он не действует на высокородных. Поэтому бондисаны здесь повсюду. Как символ превосходства одних над другими.

Мы вышли на улицу через неприметную боковую дверь. Кожу ласкали солнечные лучи, воздух был сладким от запаха цветов.

Гаар махнула тонкой рукой вправо, указывая на фигурно выстриженные кусты:

— Дальше нам нельзя — там начинается господская часть.

Я кивнула. И вместо того, чтобы осматривать сад, уставилась на ее безволосый череп. Белые точки исходили на солнце молочным сиянием, образовывая причудливую корону. Я не сдержалась:

— А это правда? — я указала жестом на голову. — Что ты как-то по-особенному слышишь?

Она улыбнулась:

— Правда. Я слышу многое, чего не слышишь ты. Например, биение твоего сердца. Или как воздух попадает в твою гортань и спускается ниже, распределяясь в легких.

— И так со всеми?

Она снова улыбнулась:

— Мы умеем отсекать ненужные шумы. Иначе можно просто сойти с ума. Но, если ты мне вдруг захочешь что-то сказать так, чтобы никто не слышал — достаточно едва слышно прошептать. И я пойму.

Я отвернулась и с детским азартом прошептала так, что не слышала сама:

— А не врешь?

Она рассмеялась и потянула меня за руку:

— Не вру.

Мы спустились в сад, пошли по узкой дорожке, засыпанной мерцающим розовым кварцем. Здесь все было слишком. Я никогда не видела такой исполинской растительности. Бондисаны простирали свои кроны так высоко, что приходилось сильно задирать голову, чтобы увидеть вершины. Гаар нагнулась, подобрала с дорожки опавший пурпурный цветок и протянула мне:

— Вот он, бондисан.

Я инстинктивно поднесла к носу, втягивая приторный запах. Это им благоухал воздух. Темно-красный венчик, под ним рифленая юбочка, скрывающая толстые желтые тычинки.

Гаар вытянула тонкий палец, казавшийся на солнце стеклянным, указала на тычинки:

— Если это попадет в твой бокал…

Я кивнула:

— …да, я знаю. Так что там с праздниками молодого господина?

Она вздохнула, поджала губы. Пару мгновений прислушивалась, видимо, пытаясь различить ненужные уши.

— Ничего там хорошего. Собираются друзья молодого господина и…

— Лелия!

Я вздрогнула. Сильвия спускалась со ступеней и грузно вышагивала по дорожке, кристаллы шуршали под ее ногами:

— Лелия, где тебя носит? Немедленно за мной. Сегодня ты идешь в купальню.

Я торопливо кивнула и засеменила за вальдоркой.

В купальню господина можно было войти только с чистым телом. Меня отправили в душ и приставили девочку-норбоннку, которая должна была помогать. Она мазала меня какими-то составами, терла жесткой щеткой до тех пор, пока кожа не начала скрипеть. Я тщательно вымыла волосы и переключила кабину в режим автоматической сушки.

Мне выдали чистую одежду и крошечный флакон с духами, которыми надлежало благоухать. Тяжелый сладкий запах, который расходился неожиданно приятным свежим шлейфом. Я тщательно расчесала волосы и стояла у кровати, когда увидела управляющего. Он расплылся в улыбке, подошел нарочито мягко, придирчиво оглядел меня:

— Прекрасно. Почти безупречно.

Мне стало не по себе.

— Надеюсь, ты понимаешь, какая честь тебе оказана?

Я опустила голову:

— Вы обещали, господин управляющий, что я буду комнатной рабыней.

Он кивнул, прикрывая блеклые глаза:

— Так и есть. Омовение господина — обязанность комнатной рабыни. Он сам выбирает тех, кого хочет допустить к собственному телу. И он выбрал тебя. И я, чтобы ты знала, не давал тебе никаких обещаний.

Мне нечего было возразить.

Он вновь осмотрел меня, поправил локон:

— Видишь, как хорошо, что мы не поторопились с волосами.

Я не разделяла его энтузиазма. Комнатных рабынь так не трогают. Все подводилось лишь к одному. И все считали это великой милостью.

Мне дали провожатую. Все ту же девочку, которая помогала мыться. Миру. Самостоятельно я бы никогда не нашла дорогу из тотуса в нужные покои. Этот дом — как огромный лабиринт. Я глубоко вздохнула перед гербовыми дверями и вошла. Сильвия ждала меня, замахала руками, торопливо провожая к бару. Придирчиво оглядела, как управляющий, тоже поправила прядь волос и, наконец, отошла.

Когда все замерли и склонились, я сделала то же самое. Все повторялось. Все так же рабыни выстроились в шеренгу, все так же торжественно, одну за одной, уносили вещи, которые снимали со своего господина. Только косу сегодня не заплетали, лишь тщательно расчесали волосы. Я почти не видела под ними чудовищный, перечеркивающий спину шрам, но все время мысленно возвращалась к нему. Я все время думала о боли, как и вчера. Не хотела, но вновь и вновь пыталась представить подобное на своем теле. Этот шрам шевелил внутри нечто необъяснимое. Будто что-то переворачивал.

Все направились в купальню, и сердце заколотилось. Я стояла, как истукан, примерзшая к своему бару, и искренне надеялась, что про меня просто забудут.

Сильвия дернула за руку так, будто хотела ее вырвать:

— Что встала! Быстро! Быстро! Быстро!

Она шипела, как змея. Единым рывком сорвала с моих плеч широкие лямки платья и втолкнула в двери через завесу жидкого стекла. Тело обдало влажным ароматным жаром, слуха коснулась тихая неспешная музыка.

Квинт Мателлин спускался в просторный прямоугольный бассейн, исходящий клубами густого пара, в сопровождении трех молодых обнаженных рабынь. Остальные просто выстроились у стены шеренгой и ждали малейших указаний. Я смотрела, как при каждом движении перекатываются его каменные мышцы, в такт тягучей мелодии. Он вошел в воду по пояс, достиг противоположного бортика. Одна из рабынь, пятнистая верийка по имени Вана, которая посмеялась тогда надо мной, села на бортик. Голова Мателлина, как на подушку, легла на ее упругий живот. Две другие рабыни взбили крепкую пену и принялись медленно и бережно намыливать своего господина.

Я не могла оторвать глаз, забыла про наготу, про стыд. Эта картина дышала неожиданной чувственностью, расслабленной негой.

— Войди в воду.

Я не сразу поняла, что Мателлин обращается ко мне. Вздрогнула и, не чувствуя ног, пошла к бассейну, ступила в приятно горячую воду.

— Сядь на бортик и останься там.

Я опустилась на теплый мокрый камень, сместила ноги в сторону, чтобы хоть немного закрыться. Какое-то время он не сводил с меня прищуренных глаз. Будто внимательно изучал. Рабыни прижимались к нему телами, старательно размазывали ароматную густую пену. Терлись грудью, выгибались, словно предлагая себя, облизывали губы. Дурманящая музыка, плеск воды… Мне казалось, что каждая из них готова была в любую минуту отдаться ему. Это было написано на лицах. В движениях, в помутневших глазах. Особенно Вана. Она аккуратно промывала волосы своего господина, все время касаясь его крепкой шеи, плеч, и бросала на меня уничтожающие взгляды. Она жгуче ревновала. Ревновала с того самого мгновения, как я оказалась в покоях. Потому и смеялась. Чтобы унизить. Потому что больше ничего не могла.

Мне невольно передавалось это мучительное жаркое томление, разливалось по венам. Как цепкий коварный вирус, висевший во влажном мареве. Голова стала тяжелой. Я глохла под гнетом разлившейся в воздухе чувственности. Глубоко дышала, замечая, как вздымается собственная грудь. Мне не хватало воздуха. В животе завязывалось узлом.

Только бы это был не седонин.

Только не седонин.

— Плесни на себя водой.

Повинуясь, я медленно нагнулась, вторя общей неспешности, набрала воды в ладонь и вылила на грудь, глядя из-под ресниц в резкое лицо Квинта Мателлина.

— Еще.

Я снова наклонилась, снова плеснула. Я подчинялась, не допуская даже мысли о том, чтобы воспротивиться приказам. Замирала под его взглядом. Что он вчера сделал со мной? Лишь парой прикосновений. Без силы и угроз. Что делает теперь?

— Подойди ко мне.

Я спустилась по ступеням, чувствуя приятное тепло воды. Пересекла бассейн, касаясь пальцами водной глади, остановилась в нескольких шагах.

— Все вон.

Я так и стояла, слушая, как рабыни покидают купальню, и мы остаемся одни.

Грудь ходила ходуном. Я глохла от своего шумного дыхания.

Квинт Мателлин вытянул руку, лениво провел пальцами по моему бедру, заставляя кожу покрыться мурашками. Я замирала от этого касания, но принимала его, как должное. Вчерашние ощущения захлестнули с удвоенным жаром. Внутри все паниковало, но одновременно находилось в удивительном спокойствии. Обреченной статике. Будто он один имел на меня право. От него исходила такая необъяснимая сила, что я просто не могла противиться.

Мателлин молча кивнул на оставленные рабынями на бортике купальные принадлежности. Я взяла мягкую мочалку, вылила из сосуда мыло, пахнущее бондисаном. Взбила пену и замерла, не решаясь коснуться его без дозволения. Квинт немного сошел в воду по ступеням, чтобы мне было удобнее, и снова кивнул.

Я осторожно мазнула пеной по его плечу, по твердой выпуклой мышце, отвела тяжелые мокрые волосы, коснулась спины и замерла, увидев шрам так близко. Не отдавая себе отчета, тронула кончиками пальцев, медленно проводя по идеально ровной линии. Пальцы входили в шрам, как в колею, в направляющую, и меня передергивало так, что дрожали губы. Я снова и снова непрошено пыталась вообразить, каково это. Гнала эти мысли, но они вновь и вновь возвращались.

В понимании невольников с господами никогда не может произойти подобное. Ведь это бы означало, что они тоже могут страдать. А разве они могут страдать?

Он позволял мне касаться шрама. Иначе бы не терпел. Потому что я опустила мочалку и снова и снова проводила пальцами, забыв обо всем другом. Будто зубилом изуродовали искусную статую. Будто резали не плоть, а мертвый камень. Мучительно хотелось спросить, как именно получена эта рана, но едва ли я имела на это право. И отчаянно мучило то, что мне не все равно. Я хотела знать.

Я, наконец, опомнилась, начала вновь размазывать ароматную пену, пока не дошла до гладкой, как у всех высокородных, груди, украшенной изумительным изображением дракона. Раскинутые черные крылья, раскрытая пасть, выставленные когти и змееподобный хвост, спускавшийся на живот и тонущий в хлопьях пены. Я впервые видела такое своими глазами. Казалось, рисунок способен ожить, вцепиться в руку острыми зубами. Простирающий крылья — так называют герб дома Мателлин. Мало кто знал, как и чем наносятся эти знаки, но говорят, что они останутся различимы даже на обгорелом трупе.

Вечный знак превосходства. Силы. Вседозволенности. Власти.

Я прополоскала мочалку и стала смывать мыло, наблюдая, как пена стекает вместе с водой по рельефному телу. Любовалась мощным разворотом плеч, четко прорисованными мышцами. Я опасалась поднять голову выше, чтобы заглянуть в лицо. Он не давал позволения.

Мателлин приподнял пальцами мой подбородок. Аккуратно, но жестко:

— Как тебе удалось остаться девственницей? Ты красива. Очень красива.

Я отвела глаза, опустила руки:

— Так получилось, мой господин.

— Я хочу знать, как именно это получилось. Ты непокорна?

Я сглотнула, не понимая, как отвечать на эти вопросы:

— Нет, мой господин.

— У тебя есть изъян, которого я не заметил?

— Кажется, нет, мой господин, — голос дрожал.

— Тогда что? Плевать на того смотрителя, но высокородный Валериан Тенал?

Внутри все замирало, руки холодели, несмотря на горячую воду:

— Он меня ни разу не касался.

— Почему?

— Потому что уехал в тот же день, как купил меня на торгах имущества Ника Сверта. И больше не вернулся. Он видел меня лишь на аукционе.

— И не послал за тобой?

Кажется, Мателлин не слишком-то верил. Я отчаянно боялась, что он обвинит меня во лжи.

— Когда высокородного Валериана Тенала сняли с должности наместника, его имущество с Белого Ациана было распродано. Я — в том числе.

— Кому тебя продали?

— Торговцу, мой господин.

— Потом?

— Лишь торговцам и перекупщикам, мой господин. До вчерашнего утра.

Он поджал четкие губы, глядя сверху вниз:

— Пусть так. А этот Ник Сверт?

Я даже едва заметно улыбнулась, вспоминая его теплые глаза:

— Он был мне как отец, мой господин.

— Или и был отцом?

— Я не знаю, об этом никогда не говорили, — я покачала головой. — Он никогда не относился ко мне, как к наложнице.

Мателлин замолчал. Наконец, опустил руку, но лишь для того, чтобы положить мне на талию и притянуть к себе. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя чужое тепло, чужую кожу, щека коснулась его гладкой груди. Я слышала его глубокое дыхание, а сама боялась даже дышать.

— Значит… — он медленно очерчивал пальцем овал моего лица, — ты не обучена…

В голосе мелькнуло нескрываемое удовлетворение. Мателлин вновь приподнял мой подбородок, заставляя смотреть в светлые глаза:

 — Ты совсем не знала мужчину…

Музыка ядом лилась в уши вместе с его тихим низким голосом, запах бондисана одурял. Я едва стояла на ногах, понимая, что слабею. Я чувствовала, как щеки заливает краска. Стремительно, кипящей волной. Я прекрасно понимала, что он имел в виду. Молчала, надеялась, что это не вопрос — утверждение.

— Никто не касался твоих губ?

Я хотела отвернуться, но он не позволил. Навис надо мной, крепко удерживая за талию. Пальцы сжимали подбородок. Я сглотнула, чувствуя, как в горле стремительно пересохло от разливающегося жара:

— Нет, мой господин.

Его губы оказались удивительно мягкими, хранившими легкий отзвук табака. От этого касания  внутри все задрожало, по телу ударило мучительно приятной волной, сердце бешено стучало. К аромату бондисана примешивался его собственный запах, едва уловимый, терпко-острый. Он будто проникал в мозг, довершая то, что начали его касания. В крови, в каждом нерве, в каждой клеточке разливалось осознание его безоговорочного превосходства. Его неоспоримого права.

Такому господину не нужна плеть.

Я робко отвечала на поцелуй, совсем не понимая, правильно ли делаю. Так подсказывало тело, инстинкты. Я не ощущала себя. Будто падала с высоты, не находя опоры. Его движения становились резче, грубее, дыхание участилось. Он положил руку мне на затылок и крепко удерживал, едва не лишая воздуха. Я осмелела, коснулась ладонью гладкой груди и неспешно водила, чувствуя рельеф.

Квинт Мателлин отстранился. Какое-то время смотрел на меня, все еще удерживая за затылок. Внутри все рухнуло, похолодело — вероятно, я что-то сделала не так. Разозлила его. Не имела права касаться без позволения.

Он разжал руки, окунулся в воду и положил голову на бортик бассейна:

— Уходи к себе. На баре ты не нужна. Больше не хочу смотреть на тебя. Скажи рабыням, чтобы возвращались.

Я замерла, чувствуя, как задрожали губы:

— Я что-то сделала не так, мой господин?

Он едва заметно усмехнулся, прочесал пальцами мокрые волосы:

— Ты ни в чем не виновата. Не хочу портить удовольствие сиюминутным порывом. Утром я улетаю на Атол. Но очень скоро вернусь. И мы продолжим.

Если бы Вана могла — зарезала бы меня ночью. Или отравила бондисаном. Она копошилась в своем углу на другом краю тотуса и беспрестанно бросала в мою сторону ненавидящие взгляды. Но ее грел тот факт, что господин меня выставил. Теперь многие поглядывали на меня с нескрываемой усмешкой.

Наконец, верийка не выдержала. Медленно подошла к моей кровати, отчаянно виляя задницей. С задницей ей повезло. С кожей — нет. Создавалось впечатление, что когда ее красили в красный из распылителя, она была сплошь в прилипших обрывках бумаги. Красное и серо-белое. Пара сотен геллеров — вот ее цена.

— Что ты сделала?

Я подняла голову:

— Ты о чем?

Она рассмеялась. Показно, задирая голову и демонстрируя полный рот отличных зубов:

— Что ты сделала, криворукая, что господин тебя вышвырнул пинком под зад? После тебя позвали Политу. Так-то!

Я пожала плечами:

— Понятия не имею.

Пусть заблуждаются. Если Вана и эта крашеная лигурка Полита узнают правду — точно зарежут или отравят.

Я не знала жизни в тотусах. В доме Ника Сверта у нас с мамой были свои покои. Во дворце Валериана Тенала мне полагалась отдельная комната, как наложнице. У торговцев мы жили в общих помещениях, но там никто никому не завидовал. Нечего было делить. Разве что занять угол получше. Я никогда не участвовала в этих склоках, мне было плевать на угол. Мы и так были в полной заднице, чтобы еще воевать из-за угла.

Я понимала, что теперь не избежать конфликтов. Не отсидеться, не отмолчаться. Если не начинать первой — всегда найдутся те, кто начнет. Если ты слаб — тебя презирают. Если ты в чем-то лучше — тебе завидуют, стараются уколоть. Если ты падаешь — они станут топтаться на твоей спине.

Вана бесцеремонно вытянула руку и дернула меня за волосы:

— Ты станешь уродливой, когда это обрежут.

Я не сдержалась:

— Не уродливее тебя.

Она вновь дернула, поджимая губы, но я перехватила ее руку и заломила, заставляя шипеть от боли.

— Отцепись от меня, — она визжала так, что закладывало уши. — Отцепись! Больно! Бешеная сучка!

Я даже отошла от нее на несколько шагов, но верийка все вопила, как тревожная сирена. Вокруг уже собрались невольницы и смотрели на нас. Вдруг расступились, и сквозь толпу вышла Сильвия. Губы поджаты, широкие брови почти сошлись у переносицы. Она тронула симулянтку за плечо:

— Что с тобой, Вана?

Та изобразила на лице самое чудовищное страдание и пробормотала плаксиво:

— Она меня ударила. Вывернула руку и ударила. Ни с того, ни с сего. Она бешеная!

Сильвия перевела на меня сосредоточенный взгляд:

— Она говорит правду?

Я не стала изображать стеснение и раскаяние. Не в чем каяться.

— Она оскорбляла меня. Дергала за волосы. Я всего лишь попросила ее убрать руки.

Верийка даже притопнула ногой:

— Она врет! Я лишь спросила, как ей живется здесь. Хотела подружиться. А она меня ударила! Она просто зазналась! Считает себя лучше нас! Потому что оставалась с господином наедине. Так и сказала!

— Зачем ты врешь?

— Сама врешь! Злобная дрянь!

Я просто покачала головой. Ругань и крики — то, чего я никогда не понимала. Мама всегда говорила, что горло дерут только дураки, а умный человек всегда способен спокойно объяснить свою позицию. Жаль, что она не уточняла, что это срабатывает только с умным собеседником. Дурака не переорать. Но я не могла допустить, чтобы меня оболгали.

Сильвия теряла терпение:

— Девушки, кто-то видел, что здесь произошло?

— Я не видела, но слышала, — сквозь толпу протиснулась Гаар.

— Ну? — вальдорка кивнула, давая понять, что ждет пояснений.

— Вана задиралась. Назвала Лелию криворукой и сказала, что она станет уродливой, когда обрежут волосы.

Сильвия перевела взгляд на верийку, которая перестала симулировать, изображая боль, и просто опустила голову, пряча глаза:

— Она сказала правду?

Вана с вызовом вскинула подбородок:

— Конечно, нет. Они просто сдружились, вот эта малохольная ее и покрывает. Кому ты поверишь: этой новенькой рабыне или мне?

Сильвия хмыкнула:

— Зная тебя, я охотнее поверю ей. — Сильвия ткнула толстым пальцем ей в грудь: — Если я узнаю, что ты снова задираешь Лелию — пожалуюсь управляющему. А не уймешься — уговорю продать тебя. Уж, найду причину, поверь.

Вана поджала губы, изображая вселенскую обиду на несправедливость, но хватило мозгов промолчать.

Сильвия кивнула мне:

— Пойдем. Тебя требует господин.

Я посмотрела на верийку и не сдержала улыбки. Так ей и надо. Пусть знает, пусть злится. Пусть ее перекосит от ревности.

Я вышла вслед за Сильвией, высоко задрав голову. Значит, Мателлин еще не уехал. Но зачем я ему сейчас? От мысли, что он позвал меня, внутри разлился жар, сердце заколотилось. Мне даже не дали причесаться. Я наспех на ходу пригладила пальцами волосы, ловя свое отражение в стеклах.

Проклятый дом. Я никогда не выучу путь из тотуса до покоев. Каждый раз галереи, переходы, повороты и лестницы представали новым лабиринтом, в котором можно было бы умереть, блуждая. Наконец, я увидела знакомые гербовые двери.

Сильвия сосредоточенно кивнула:

— Иди. Не заставляй себя ждать.

Я толкнула створку, тихо вошла в приемную.

Другую приемную.

У полузакрытого портьерами окна стоял Невий.

Ноги будто пристыли к полу. Я даже приоткрыла от ужаса рот, но не могла пошевелиться.

Невий стоял у окна в распахнутом серебристом халате. Курил. Я сразу узнала этот омерзительный запах — дарна. От нее затуманивается мозг. Все торговые базы воняют ею.

Я не понимала одного: если меня позвал господин, то… разве этот ублюдок тоже мой господин? После всего, что было вчера? Ужас пробрал до корней волос. Я умру, если этот выродок вновь дотронется до меня.

Невий повернулся:

— Подойди, рабыня.

Я не шелохнулась. Испытывала лишь одно желание — бежать прочь.

— Я велел подойти.

Я вновь не сдвинулась с места. Он отшвырнул сигарету и оказался рядом в несколько широких шагов. Пальцы впились в мою шею.

— Ты оглохла?

Я молчала. Вцепилась в его руку, стараясь ослабить хватку, но это было бесполезно. Невий протащил меня через приемную и втолкнул в комнату. Я с ужасом заметила кровать. Рабов в покоях не было.

Он отпихнул меня, развалился в мягком кресле у панорамного окна, за которым шумел сад. В его руке вновь оказалась вонючая красная сигарета.

— Подай настойку флакк. Бар — там, — он указал пальцем на противоположную стену.

Я посмотрела на нишу бара, сделала было шаг, но он окликнул:

— Стой. Сними платье. Хочу видеть твои сиськи. И задницу.

От этих слов меня передернуло так, что по позвоночнику прошла отвратительная колкая волна. Омерзительные слова, и этот тон… Он будто швырял в меня дерьмом. Я с ужасом уставилась в желчное лицо. Нет, мне показалось тогда: они совсем непохожи. Они не могли быть похожи. Я отчаянно хотела, чтобы между ними не было ничего общего.

Ничего.

Терпение Невия лопалось:

— Рабыня, сними платье, я сказал.

Я потянулась было дрожащими пальцами к поясу, но будто опомнилась. Замерла. Стояла истуканом, не понимая, что делать. Внутри все ходило ходуном, в ушах шумело. Казалось, еще немного, и я упаду без чувств.

Невий оказался рядом, будто по щелчку пальцев. Ухватился за ворот моего платья и рванул так, что ткань разошлась со скорбным треском, обнажая тело. Он скинул испорченное платье к моим ногам и вцепился в грудь с такой силой, что я едва не взвыла, попыталась сбросить его руку.

Удар по щеке был резкий, хлесткий. Кожа горела, будто облили кипятком. Я инстинктивно прижала ладонь, но он тряхнул меня, припер к холодной стене и снова схватил за грудь:

— Запомни, наглая рабыня: если я хочу увидеть сиськи — ты их покажешь. — Он стиснул пальцы так, что из моих глаз едва не брызнули слезы. — И сделаешь все, что я прикажу.

Он тянул так, что с моих губ сорвался крик, и слезы все же покатились. Я вцепилась в его руку:

— Умоляю, господин. Умоляю, не надо.

— Говори: мой отец уже оттрахал тебя?

Я не знала, что сказать. Не знала, какой ответ лучше. Да или нет? Что он хотел услышать?

Ублюдок тряхнул меня:

— Говори, грязная сука. Или я добавлю прямо сейчас.Он тебя трахал? Говори!

Я покачала головой.

— Нет! Нет!

Невий отстранился:

— Если ты врешь, будет только хуже.

Я вновь качала головой:

— Нет! Клянусь!

— Медик это подтвердит?

Я торопливо кивнула.

По точеному лицу расплылась кривая ухмылка, черные глаза ползали по мне, будто оставляя липкий след.

— Я поверю тебе,  — пальцы вновь легли на шею. — Но запомни, сучка: если окажется, что я предложу принцу Эквину порченную девку, ты поплатишься так, что будешь умолять о смерти. Но тебя никто не услышит.

Я с трудом осознавала сказанное. Принцу Эквину? Он хочет отдать меня принцу Эквину?

Я посмотрела в его лицо:

— Умоляю, господин! Ваш отец…

Очередной удар не позволил мне договорить. Я прижала ладонь, чувствуя во рту привкус крови — зубы пропороли щеку. Невий вновь схватил меня за шею и прижал к стене:

— Не смей вспоминать о моем отце, рабыня! Я — твой хозяин. Я тебя купил. И принадлежишь ты мне!

Перед глазами плыло от слез. Я все равно пыталась отвести его руку, которая сжимала горло, за что снова получила по лицу. Он схватил меня за волосы и рванул вниз, вынуждая опуститься:

— На колени, наглая тварь.

Я рухнула на камень, сжалась, но он снова рванул за волосы, заставляя выпрямиться и смотреть на него снизу вверх.

— Что ты возомнила себе, рабыня? Не надейся, что моему отцу есть до тебя дело. Ты всего лишь потаскуха — до тебя никому нет дела. Ты мусор под моими сапогами. Грязь. Пыль.

Он пинал меня по коленям, вынуждая развести ноги:

— Шире! Руки за спину.

Оставалось только подчиняться.

Наконец, он разжал пальцы и бросил, как собаке:

— Сидеть.

Опустился в кресло и с удовлетворением смотрел на меня, вернувшись к своему вонючему куреву.

Не знаю, сколько времени прошло. Ноги затекли, заледенели на холодном камне. Я опустила голову, глядя в пол, и беззвучно рыдала, наблюдая, как время от времени тяжелые капли срываются с подбородка и разбиваются о мрамор.

— К вечеру вымоешься и приведешь себя в порядок.

С каждым словом сердце болезненно колотилось.

— Будешь прислуживать сегодня мне и моим гостям. Не слышу!

Я молчала, онемев.

Он вновь подошел, дернул за волосы, вынуждая поднять голову:

— Я не слышу!

Я едва шевелила губами:

— Да, господин.

Невий отпихнул меня так, что я ударилась затылком о стену.

— Пошла вон!

Я подобрала разорванное платье, прижала к себе и побежала.

Я выскочила за двери, пробежала мимо охраны и свернула за первый попавшийся угол, к лестнице. Наспех надела рваное платье, запахнула на груди. Поежилась, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, и с отчаянным рыданием осела на ступени.

Все это не могло быть правдой.

Это слишком ужасно для правды.

Единственная мысль, которая пришла мне в голову — найти управляющего. У него должны быть какие-то распоряжения на мой счет от Квинта Мателлина. Непременно должны быть. Он единственный мог хоть что-то изменить.

Я вдруг вспомнила, как Огден тушевался на Саклине, пытаясь робко возражать Невию, но старалась гнать эту мысль. Если не поможет управляющий — больше никто не поможет. Я, наконец, поднялась, утерла лицо. Я не имела ни малейшего понятия, куда должна идти. Я не в силах найти дорогу обратно в тотус, что говорить о кабинете управляющего. Я не запомнила даже то, в какой части дворца он находился, на каком этаже.

Я перегнулась через перила лестницы, глядя вниз. Кажется, там было пусто. Я зашагала по ступеням, слушая предательский шум матерчатых туфель на жесткой плоской подошве. Спустилась на этаж, робко огляделась и побежала по галерее, изрезанной исполинскими арками окон. Я проходила мимо рабов, но не решалась задавать вопросы. Лишь сжималась, запахивала рваное платье так, чтобы не было заметно, и ускоряла шаг.

— Лелия!

Я замерла, боясь обернуться. Лишь спустя несколько тягучих мгновений поняла, что голос мне знаком. Гаар. Я так рада была ее видеть, что едва сдержалась, чтобы не расцеловать, кинувшись на шею.

Сиурка догнала меня и тронула за руку. Ее лицо посерело, на лбу образовалась складка:

— Что с тобой.

Я бегло огляделась, заметив, что другие рабы на нас смотрят:

— Уйдем куда-нибудь. Умоляю.

Она кивнула. Мы спустились по лестнице несколько пролетов, вышли в пустой хозяйственный коридор. Гаар бегло оглядела меня, ее огромные глаза, похожие на маленькие галактики, расширились:

— Что случилось? Что ты сделала?

Я покачала головой:

— Меня отвели к Невию.

Гаар прикрыла рот тонкой ладонью:

— Как же так? Ты принадлежишь тотусу Квинта Мателлина. Разве он может… после того, как господин допустил тебя к себе…

Она не договорила. Подцепила изящными пальцами рваный ворот:

— Он выждал, когда господин уедет. Тот отбыл лишь час назад.

Я обреченно кивнула. Получалось, так и есть.

Гаар вновь зажала рот ладонью:

— Молодой господин никогда не простит отцу той истории с мантией. И тебе не простит… Но это ужасно. И что теперь? Он… — она вновь посмотрела на рваное платье, — … он тронул тебя?

Я покачала головой:

— Пока нет. Когда вернется господин?

Гаар развела руками:

— Этого никто не знает. Он отправился на Атол. — Она покачала головой: — Это надолго, Лелия. Неделя. Может, две. Никак не меньше.

Я закрыла лицо руками:

— Что мне делать? Он велел мне вечером прислуживать его гостям.

Я увидела ужас в глазах Гаар. Она так и не рассказала мне, что происходит на этих праздниках. Но теперь я была совсем не уверена, что хочу это знать. Я покачала головой в ответ своим мыслям. Нет, не хочу. Иначе растеряю последнее самообладание.

Гаар, наконец, будто пришла в себя, потирала бледные щеки, раздумывая:

— Если кто и сможет помочь — то только управляющий. Даже Сильвия бессильна.

Она вторила моим мыслям. Только Огден. Я тронула ее прохладную тонкую руку:

— Пойдем к нему. Сейчас. Сама я никогда не найду дорогу.

Гаар с готовностью кивнула, и мы пошли вверх по лестнице, в галерею.

У Огдена было заперто. Слепая выдвижная дверь с мерцающей полочкой ключа, утопленной в стене. Гаар что-то нажала, вероятно, селектор. Раздался протяжный писк, но ответа не последовало. Она нажала снова, глядя на меня с тревогой. Ответом вновь была тишина.

Гаар вздохнула, пытаясь скрыть замешательство, тонкие ноздри трепетали:

— Вероятно, он где-то во дворце. — Она окинула взглядом мое рваное платье: — Пойдем. Нужно в вещевую — сменить одежду.

Мы вновь спустились по ступеням, прошли техническими коридорами. К счастью, в вещевой было пусто. Гаар прошла вдоль открытых полок с ровными стопками серого, считывая размерные маркеры, достала чистое платье и протянула мне:

— Переодевайся, скорее.

Я не спорила. Оделась, изо всех сил затянула пояс, будто этот нелепый жест мог меня чем-то спасти, оградить. Но все равно почувствовала себя значительно лучше.

Гаар ободряюще кивнула, даже улыбнулась:

— Мы сейчас найдем его. Управляющий что-нибудь придумает. Обязательно. В конце концов, свяжется с господином и прояснит этот вопрос. Молодой господин не имеет права. Я уверена.

Я кивала, делая вид, что верю каждому слову, но на деле — не верила. Надежда покидала мое тело, как дыхание покидает умирающего. Я вспоминала лицо Квинта Мателлина, его губы, его голос, его касания. Вчера все это казалось слишком настоящим. Но, может, это был лишь седонин? Или другое дурманящее вещество?

Гаар дернула меня за руку:

— Пойдем. Чем скорее найдем управляющего — тем лучше. Только бы не нарваться на Сильвию.

Мы вышли из вещевой, вновь поднимались по лестницам, сворачивали в галереи. Пока за одним из поворотов лицом к лицу столкнулись с вальдоркой. Гаар даже отшатнулась и опустила голову.

Сильвия привычно поджала губы, став похожей на уродливого ребенка-великана:

— Что вы здесь делаете обе?

Я вскинула подбородок:

— Я ищу господина управляющего.

— Зачем тебе?

Нужно было что-то соврать. Без убедительного повода Сильвия нас едва ли отпустит.

— Он сам просил прийти.

Та повела кустистыми бровями:

— Даже если и так — его нет в доме.

Сердце будто оборвалось:

— А где он?

Сильвия даже усмехнулась:

— Вот тебе только об этом забыли доложить. Знай свое место, Лелия. Если тебе не знакомы порядки высокого дома — привыкай.

— Когда он вернется?

Вальдорка отмахнулась:

— Что за расспросы? Он вернется тогда, когда сочтет нужным. Гаар, — она кивнула сиурке, — живо в покои. Слоняешься без дела.

— Я не знаю дом. Она помогала, — меньше всего я хотела, чтобы у Гаар из-за меня были проблемы.

Сильвия вновь кивнула Гаар, давая понять, что распоряжение остается в силе, и та должна немедленно выполнять. Посмотрела на меня:

— А ты — за мной. Тебя ищут по всему дому.

Я похолодела, но выбора не было:

— Кто ищет?

Сильвия не ответила. Мы вновь шли по лестницам и коридорам этого проклятого лабиринта, пока она не остановилась возле двоих охранников в куртках цвета дома Мателлин:

— Вот эта рабыня.

Я просто знала, что это люди Невия. Один из них кивнул и толкнул меня в спину:

— Пойдем.

Я с ужасом смотрела, как удаляется широченная спина вальдорки под короткой густой шапочкой черных стриженых волос.

Меня вновь толкнули в спину:

— Шевелись, что встала?

Я не чувствовала ног. Перед глазами мелькали «мошки». Пальцы немели, и в ладонях разливалось знакомое покалывание — предвестник обморока. Реальность подернулась маревом, и я почувствовала, что падаю.