Проданная чудовищу

Я бегу. Так быстро, как только могу, но этого все равно недостаточно.

Сердце колотится, подскакивая к самому горлу. Дыхание давно сбилось, в боку колет, а ноги болят. Хочется рухнуть прямо на землю и лежать, наплевав на все.

Но я заставляю себя бежать, потому что от этого зависит моя жизнь.

Пускай и знаю, что все равно не убегу. Потому что от него невозможно скрыться.

В спину мне дует раскаленный ветер. Позади слышатся хлопки. Это похоже на то, словно кто-то трясет влажные простыни.

Хлоп-хлоп-хлоп.

Я не оборачиваюсь, скорее наоборот, напрягаю все свои силы. Заставляю уставшие ноги двигаться даже через боль.

Впереди видна узкая пещера, до нее совсем недалеко. Там мое спасение.

Ступня цепляет какую-то выбоину, и я падаю на жесткую землю, со всей силы приложившись коленкой.

Больно.

На рыжие, покрытые пылью, камни капает алая кровь.

Хлопки становятся еще громче, слышать их невыносимо. Они бьют по ушам, словно похоронный колокол.

А кроме них слышен рев. Протяжный, похожий на гул ветра в ущелье между скал.

Этого рева боится все живое в Торрансе. Включая меня.

Мне нужно подняться с колен и бежать дальше, но тело словно застывает, насквозь пронизанное ревом чудовища. Единственное, на что меня хватает, так это развернуться и посмотреть в лицо своей смерти.

Он совсем рядом, спускается ко мне с небес.

Длинная шея покрыта острыми шипами. Размах перепончатых крыльев такой, что они закрывают собой все небо.

На узкой морде пылают глаза с вертикальными зрачками. Холодные, бездушные и безжалостные глаза зверя.

Сейчас я отчетливо вижу каждую чешуйку на его теле. Его можно было бы назвать красивым, но эта красота обманчива и опасна.

И я уже знаю, что в пасти у него скрываются острые клыки, а нутро такое горячее, что способно расплавить даже камни. И уж, тем более, маленькую и хрупкую меня.

Я не могу даже отвернуться.

Ветер от его крыльев поднимает с земли песок, и он щиплет глаза, забивает нос. От него першит в горле, он даже в ушах.

По щекам текут слезы, но я продолжаю смотреть на чудовище, пришедшее за мной.

Это конец.

Зверь выбрасывает вперед мощные лапы с острыми, как ножи, когтями. Разевает пасть, готовясь выпустить пламя.

Еще секунда и от меня останется лишь пепел. Я уже вижу, как наливается алым его глотка. Уже чувствую этот жар. Кричу и… просыпаюсь.

Тяжело дыша, сажусь на кровати.

Ночная сорочка промокла от пота насквозь и теперь липнет к телу.

Лоб тоже мокрый, и я вытираю его тыльной стороной ладони, пытаясь отдышаться.

Сердце стучит так, словно я и впрямь пробежала несколько миль, но все это было лишь сном.

Просто сном, не более.

Чудовища не видели так давно… наверняка оно уже издохло. А наш городок слишком далеко от побережья и Черных скал.

Успокаиваю себя этой мыслью, но страх не уходит, оставаясь где-то глубоко внутри.

Потому что никакой сон не может повторяться раз за разом столько времени. А проклятый кошмар преследует меня уже почти год.

Ночь за ночью, без исключений.

Сперва я боялась засыпать. Выматывала себя до предела, надеясь, что просто отключусь, провалюсь в темноту и не увижу никаких снов. Не помогло.

Потом я сходила к местной травнице, и на часть монет, которые мне удалось скопить тайком от отца, купила у нее настойки для крепкого сна.

Без толку. Это оказалось лишь пустой тратой денег, которых и без того было немного.

В итоге я почти привыкла, и теперь мне страшно только по утрам, сразу после пробуждения.

Откидываю со лба мокрую прядь волос и встаю с постели. Умываюсь холодной водой из бочки, меняю сорочку на простое льняное платье.

Иду на кухню – нужно приготовить завтрак прежде, чем отец встанет. Из соседней комнаты слышен его храп – вчера он опять напился и теперь крепко спит.

Разжигаю огонь в печи, начинаю месить тесто для пирожков.

Как раз, когда отец проснется, они будут готовы.

Пока тесто подходит, завариваю себе чай из трав.

Сажусь на лавку, отхлебываю горячий напиток, то и дело дуя на него.

Это мой любимый момент за день – сидеть вот так, в тишине, и наслаждаться простыми вещами, вроде вкусного чая.

Раньше мне нравился еще вечер, когда можно было помечтать перед сном, или представить себя кем-то другим. Теперь я его ненавижу.

Ведь знаю, что меня ждет ночью.

Все тот же сон, ставший моим проклятьем.

Почему начались эти кошмары? Я не знаю. Они просто начались без всяких причин, вот и все.

Но мне хорошо запомнился тот, самый первый раз.

На улице лил дождь, а я сидела на кухне и чутко прислушивалась к каждому шороху, ожидая возвращения отца.

Услышав скрип двери, подхватилась, чтобы успеть достать ему из печки ужин. Невольно вжала голову в плечи, по одним только шагам поняв, что он снова выпил. После смерти матери он пил почти каждый день, без продыху. А затем срывал на мне свою злость, выплескивая боль и горе.

Но в тот вечер отец этого не сделал. Лишь посмотрел на меня мутным взглядом, потрепал по голове, как когда-то в детстве, и ушел спать, не притронувшись к ужину.

А ночью мне впервые приснился кошмар.

Тряхнув головой, отгоняю от себя печальные призраки прошлого. Допиваю чай, Вслушиваюсь в храп и тихонько выхожу на улицу.

Сажусь, засовываю руку под крылечко и достаю оттуда увесистый мешочек.

В нем лежит мое будущее.

Деньги, которые я копила долгие годы. Они перемешаны с песком, чтобы не звенели, и на самом деле их не так много, но на первое время должно хватить.

Осталось потерпеть всего пару дней и мне исполнится двадцать. Тогда я смогу сбежать от отца, а он не сможет меня вернуть, потому что потеряет надо мною власть.

Мечтательно улыбаюсь и прячу мешочек обратно.

Пара дней. Всего пара дней.

Храп ненадолго затихает, и я скорее возвращаюсь в дом. Еще нужно успеть приготовить пирожки и прибраться, а времени не так много.

Тесто как раз подошло, и я принимаюсь стряпать выпечку, витая мыслями совсем в другом месте.

Сегодня, завтра и послезавтра.

А потом я сбегу, прямо ночью, пока отец будет спать пьяным. А он точно будет пьян, но впервые это меня радует, а не злит или пугает. Так он ничего не услышит за собственным храпом.

Проснется отец наверняка поздно и только тогда заметит, что меня нет. И то, лишь потому, что никто не накроет ему завтрак.

А я за восемь часов смогу уйти достаточно далеко отсюда.

Я все просчитала заранее и даже часть вещей уже собрала. Хотя, что там этих вещей – пара простых платьев, сорочка для сна, да и все на этом.

Ничего, со временем у меня будет все необходимое, уж я постараюсь.

Накануне вечером, когда отец ляжет, я сварю себе яиц в дорогу и запасусь хлебом.

В полночь тихонько выскользну из дома и пойду в сторону Краствила. Пешком от нашей деревни до него идти часов шесть. Но это по тракту, а я смогу срезать путь через лес. Он не такой густой, да и знаю его, как свои пять пальцев. Конечно, ночью в лесу страшно. Но не страшнее, чем потратить остаток жизни на отца.

Тогда я уложусь часов за пять, успев на самый ранний караван, который увезет меня далеко отсюда. Когда отец проснется, я буду за много миль от него.

План кажется мне идеальным, и я невольно улыбаюсь.

– Чего лыбу давишь? – доносится до меня недовольный голос отца. За своими мыслями я и не заметила, как он проснулся сегодня раньше обычного. – Жрать давай.

– Сейчас, подожди, пока приготовится, – закончив последний пирожок, отправляю их в печь.

– Ты как с отцом разговариваешь, паршивка? Где твое уважение? – он ударяет кулаком по столу, но тут же морщится от громкого звука.

Прикусываю щеку, чтобы не высказать ему все, что о нем думаю. А сказать есть что, ой как есть.

Например, что мой отец погиб в тот же день, что и мама. А он больше не отец, а скорее мучитель, который издевается надо мной день за днем.

Или, что я устала одна делать все по дому и следить за скотиной, но без этого нам нечего будет жрать. Потому что его заработка хватает только ему же на выпивку.

А еще, что я ненавижу его всей душой, ведь не только он потерял жену. Я потеряла обоих родителей сразу.

Все это накопилось во мне и отчаянно требует выхода, но я терплю.

Нельзя злить его сейчас. Иначе вечером, снова напившись, он припомнит мне это кулаками. И тогда мне будет куда труднее осуществить свой план.

«Терпи, Элис, терпи», – убеждаю сама себя мысленно, опустив глаза в пол.

– То-то же, – такое молчание отца вполне устраивает. – Иди, приберись пока в доме. Сегодня к нам должны прийти.

– Прийти? – удивляюсь.

У нас давно не было гостей.

Мне некого водить. А о том, чтобы посидеть с подружками вечером за шитьем, как собираются другие девушки с деревни, можно только мечтать. Не звать же кого-то сюда, когда каждый день здесь храпит пьяное тело? А мне куда-то ходить и некогда – и без того слишком много забот.

Отец же…

Нет, поначалу он водил своих дружков, и они нажирались тут вместе. Но потом один из них полез ко мне, когда я спала.

К счастью, ничего не случилось – я подняла слишком много шума. А у отца тогда еще оставалось немного совести, поэтому его гулянья переместились в другое место.

И хорошо. Иначе я бы точно не выдержала.

– Смотреть дом и хозяйство, – нехотя поясняет отец. – Если все сложится удачно, то они его купят.

– Купят? – мои глаза буквально лезут на лоб.

Что? Он решил продать дом? Как так?

Отец колотил меня и в последние годы относился скорее, как к прислуге, а не как к родной дочери, но на дом никогда не посягал.

Не от того, что тогда нам бы стало негде жить. А от того, что этот дом любила мама. А ее отец любил куда больше меня.

– У тебя что, проблемы со слухом? – рявкает отец. – Я тебе не ворона, по два раза все каркать.

Медленно вдыхаю и выдыхаю пару раз.

Ладно, какое мне дело. Все равно я сбегу, а с домом пусть отец поступает, как знает. Нет, я на самом деле надеялась вернуться сюда однажды, после его смерти. И сердце болит от того, что теперь он докатился до такого.

Но куда важнее мне сейчас спасти себя. Об остальном думать не стоит.

– Хорошо, – киваю. – Тогда мне следует убраться.

Отец провожает меня странным взглядом, а я берусь за веник, стараясь не расплакаться от дурной обиды, засевшей в душе.

Ну почему? Почему все так?

Остервенело подметаю и без того чистый пол, но предатели-слезы все равно вырываются против моей воли.

Закончив с уборкой, достаю пирожки.

Отец к этому времени успел умыться и теперь хоть немного похож на человека. Накрываю на стол, и в этот момент в дверь стучат.

– Как раз вовремя, – кивает отец и сам идет открывать, хотя обычно посылает меня. С кухни я слышу, как он любезничает: – Да-да, продается. Дом старый, но в хорошем состоянии, так что вы не пожалеете. Желаете сперва осмотреться, или выпить чаю?

Надо же… думала, он давно забыл, каково это – быть любезным.

– Осмотреться, – отвечает ему мужской голос. – Мне некогда.

Молча занимаюсь своим делом, пока отец водит покупателя по комнатам. На кухню они заглядывают лишь мельком, затем выходят во двор.

Спустя минут десять отец возвращается один и садится за стол.

Наливаю ему чай, ставлю блюдо с пирожками.

Отец с аппетитом откусывает горячее тесто и сообщает:

– Он готов купить дом, так что собирай вещи. Послезавтра с самого утра мы уезжаем.

Что? Уже послезавтра?

Когда отец только сообщил о переезде я удивилась, но в итоге сохранила спокойствие. Потому что к тому времени планировала быть уже далеко.

Но послезавтра… как раз накануне моего дня рождения, когда собиралась сбежать. И что мне теперь делать?

– Отец, почему так скоро? – спрашиваю, шумно сглотнув и взяв себя в руки. – Разве дом продастся так быстро?

– Дом уже продался, – с набитым ртом отвечает тот, закидывая в себя остатки пирожка и облизывая пальцы. – Если не успеешь собрать вещи, то поедешь, как есть.

– Продался? Как продался? – я все никак не могу поверить в реальность происходящего.

Скорее уж, оно кажется дурным сном. Словно на смену видениям крылатого чудовища мне пришел новый кошмар.

– Тот господин купил его, – кривится отец, хватая новый пирожок.

– Купил? И что, он не даст нам времени на сборы? А как же мебель, скотина, наше хозяйство? – я растерянно мну подол платья и едва сдерживаюсь от желания расплакаться.

По-хорошему, мне следует замолчать.

И в лучшие времена отец не отличался терпением. И пусть он не колотил меня так, как сейчас, но вполне мог отвесить пару шлепков, если я слишком безобразничала.

Теперь же любое непослушание выводит его из себя. Но я слишком напугана и взволнована, чтобы осознать это.

Сейчас меня куда больше волнует готовый сорваться побег. И я даже не понимаю, что своим поведением могу все испортить окончательно.

– Это все не твое дело, соплячка, – отец хлопает кулаком по столу с такой силой, что тарелка подпрыгивает. – Дом продается со всем содержимым, новый хозяин желает как можно скорее занять его. А тебе лучше заткнуться и собирать вещи. Поверь, это для твоего же блага, Элис.

Для моего блага?

Для моего блага было бы лучше, если бы отец взял себя в руки и стал таким, каким был прежде. Тогда мне бы не потребовалось сбегать.

Раньше я надеялась на это, но сейчас понимаю – его уже ничем не исправить и не спасти, так что нужно спасаться самой.

Впрочем, глотаю все это, судорожно соображая.

Ладно-ладно.

В конце концов, у меня есть еще сегодняшняя и завтрашняя ночи. Ничего, если я сбегу чуть пораньше своего дня рождения.

Если все сделать правильно, то отец не сможет сразу найти меня. А потом я получу свободу.

Зачем отец вообще затеял все это? А может…

От дурного предчувствия холодеет в груди.

Когда я поняла, что перестала быть для отца дочерью, превратившись в прислугу, то очень боялась, что однажды он продаст меня.

Выдаст замуж за какого-нибудь урода, у которого окажется достаточно денег для подобного. А что, он ведь мог.

Вступать в брак разрешалось куда раньше двадцати лет, и зачастую подобные союзы организовывали родители. Сейчас я даже считалась засидевшейся в девках, но меня это только радовало.

Любящие отец и мать учитывали пожелания своих детей, а вот про своего я подобного сказать не могла…

Но к счастью, отец даже не заикался об этом. То ли на дочку пьяницы и бесприданницу было не так много желающих, то ли ему не хотелось лишаться такой удобной прислуги.

Но уж точно не из-за родительской любви, нет.

Так может теперь он догадался, что я собираюсь сбежать? И решил продать меня, пока мне не стукнуло двадцать?

Но к чему тогда переезд?

Или он понимает, что не справится с хозяйством один, и хочет купить себе что-то поменьше, а остальные деньги пропить?

Вполне возможно.

От обиды перехватывает дыхание, и я отворачиваюсь, чтобы он не видел моих слез.

И это мой отец?

И почему только он не умер вместо матери?

Тут же прикусываю себе язык от подобной злой мысли. Монстр или нет, но он дал мне жизнь, и за одно это я должна ему.

– Прости, отец, я все поняла, – шепчу совсем тихо и выхожу из кухни, оставляя его наедине с горячими пирожками.

Спокойно, Элис, это еще не конец.

Ты ведь и прежде знала, что ничего хорошего от него ждать не стоит.

Просто в очередной раз убедилась в этом.

Сжав кулаки так сильно, что ногти царапают кожу, беру себя в руки.

Остаток дня хлопочу по хозяйству, а заодно собираю остальные вещи в сумку. Туда же кладу и мешочек монет, который достаю из-под крыльца.

Ужин готовлю такой, что его впору назвать пиром. Если пьяный отец набьет свое брюхо, то будет спать крепче. Но все съесть он в любом случае не сможет, так что мне будет, что взять с собой в дорогу. И не придется тратить на это лишнее время.

Закончив, с тревогой и нетерпением вслушиваюсь в тишину, ожидая прихода отца. Если он будет не слишком пьяным, то стоит налить ему еще, чтобы наверняка. А если слишком, то снять с него рубаху, ведь от этого он просыпается раньше.

Но отец, впервые за долгое время, приходит трезвым.

Словно он что-то почуял и теперь хочет помешать мне.

Не проронив ни слова, отец заходит в дом, моет руки и садится за стол. Так же молча я подаю ему ужин, наливаю горячий чай.

Сердце бьется так, что кажется любой может его услышать.

Что же такое? Почему именно сегодня он решил побыть трезвым?

Может, самой предложить налить ему? Нет, тогда он точно что-то заподозрит… он же знает, как я это ненавижу.

– Эк ты сегодня расстаралась, – замечает отец, придвинув поближе миску с горячим супом. – Целый пир устроила.

– Если мы уедем так скоро, то лучше съесть побольше, чтобы не оставлять все запасы здесь, – отвечаю скромно, тоже приступая к ужину.

– И то верно. Много с собой взять не получится, – кивает отец, прихлебывая с отвратительным чавканьем. – Завтра я не пойду на работу, так что за день как раз все съедим.

– Не пойдешь? – переспрашиваю озадаченно.

Кажется, что сегодня все складывается против меня.

– Надо собрать вещи, так что буду дома, – отвечает отец, окончательно добив этим.

И как мне быть? Если он проторчит здесь до самого переезда, то я не смогу сбежать. Хотя, будет ли тот переезд? Или завтра придет новый покупатель, только товаром стану уже я.

Я молча орудую ложкой, убеждая себя не паниковать раньше времени.

Вещи собраны, маршрут продуман. Неважно, что отец трезвый. Он ведь все равно ляжет спать, верно? Конечно ляжет, все люди спят по ночам.

И тогда я убегу.

Однако в итоге все идет совсем не по плану.

Нет, отец действительно ложится спать, даже раньше обычного.

Выждав для верности какое-то время, я тихонько хватаю свою сумку и крадусь к выходу. Сердце колотится, как сумасшедшее, и мне снова кажется, что его слышно на всю деревню.

Половицы протяжно скрипят под ногами от каждого шага.

Кхииить-кхиить.

Раньше я не особо это замечала, но в полной тишине звук слышится особенно громким, хотя и стараюсь не шуметь.

На самом пороге меня настигает голос отца:

– Куда это ты собралась посреди ночи?

Замираю, готовая расплакаться от обиды. Отвечаю хрипло:

– Хочу подышать свежим воздухом. Что-то не спится.

– Подожди, я тоже выйду, – хмыкает отец.

Он и впрямь решил сторожить меня?

Кусаю губу, чтобы не закричать из-за накатившего отчаяния. Быстро прячу сумку под лавку и жду отца возле двери. Он выходит спустя минуту, почесывая голову.

Вдвоем мы молча садимся на крыльцо. Я вглядываюсь в ночную тьму, разбавленную бледным светом луны.

Где-то в кустах поют песни сверчки, шуршат в траве ночные зверьки. Воздух чуть прохладный, по-ночному свежий и вкусно пахнет влагой.

Вот она, свобода, так близко, что рукой подать. И одновременно так далеко.

О чем думает отец я не знаю, но он сидит неподвижно, глядя прямо перед собой.

И на секунду я снова вижу в нем близкого человека. Он сидел вот так прежде, когда был чем-то обеспокоен и не мог из-за этого уснуть. Тогда я обычно тихонько выходила следом и садилась рядом, как сейчас. А он рассеянно трепал меня по голове и говорил, что если не буду спать ночами, то не вырасту.

В сердце щемит, и я смаргиваю накатившие слезы.

– В дом иди, надышалась уже, – грубо командует отец, разрушив магию воспоминаний.

Да уж… нельзя забывать, что он больше не тот, кем был прежде.

Не рискнув спорить, поднимаюсь и возвращаюсь в постель, прихватив по пути свою сумку.

Этой ночью сбежать не вышло, вся надежда на следующую.

Весь день отец проводит дома, как и обещал.

Если бы он ушел на работу, я могла бы попробовать сбежать. Но он остался и собирал вещи. И мне тоже приходится сидеть тихо, чтобы не вызвать подозрений.

– А куда мы поедем, отец? – осторожно спрашиваю уже вечером, за ужином. – В другой дом здесь же? Или ты решил перебраться в город? Может, тебе дали новую работу?

Вопросов слишком много, но я надеюсь, что он ответит хоть на один из них. Возможно тогда мне удастся понять его мотивы.

– Что-то ты сегодня слишком любопытная, – хмурится он, но все-таки добавляет: – Здесь мы не останемся. Уедем подальше.

Подальше? И это весь план?

Хотя… может я ошиблась? И вся эта спешка связана не с тем, что он решил продать меня замуж, а с тем, что он сам что-то натворил? Например, влез в долги из-за своих пьянок.

Тогда что будет, если я сбегу? Он справится без меня?

В очередной раз убеждаю себя, что это не мое дело и мне следует заботиться только о себе.

С нетерпением ожидаю ночи, но и сегодня меня ждет разочарование. Отец ложится спать трезвым и мечется во сне. А когда я решаю тихонько прокрасться на кухню, чтобы проверить, то он моментально просыпается.

В итоге до самого утра я так и лежу в своей постели, кусая губы в кровь и ожидая подходящего момента. Но этот момент так и не наступает.

А сразу после рассвета отец просыпается. Запрягает в повозку нашу старенькую лошадку. Кидает туда все скромные пожитки. Затем будит меня, и мы уезжаем с такой поспешностью, словно за нами гонятся.

Завтракать приходится уже в пути, хлебом и сыром.

Сейчас мы едем куда-то в северном направлении по широкому тракту. Я сижу в повозке, отец на козлах управляет лошадью.

– Мы едем в Кайсвилл? – наконец спрашиваю, потому что это ближайший город в той стороне.

Средний по величине, он ничем не лучше и не хуже других городков, расположенных на востоке, западе или юге от нашей деревни. Разве что находится чуть дальше. Но может поэтому отец его и выбрал?

– Мы просто едем, – не оборачиваясь говорит он, подгоняя лошадку.

Спустя пару часов мне становится дурно. Я никогда не уезжала так далеко, поэтому и не представляла, что будет так сложно. Повозку трясет на ухабах, и от этого я периодически подпрыгиваю, ударяясь о жесткую деревянную скамейку.

Наверно завтра появятся синяки. Но все это мелочи по сравнению с пугающей неизвестностью. Я совсем не понимаю, что задумал отец и куда мы так спешим.

На обед тоже не останавливаемся.

Отец жует копченое мясо, не выпуская из рук вожжи, и мне тоже приходится есть прямо так.

Спустя еще пару часов отец сворачивает с широкого тракта на какую-то узкую дорогу. До Кайсвилла мы так и не доезжаем.

– Отец, разве мы ехали не в город? – снова решаюсь спросить.

– Я не говорил, что мы поедем в город. Сиди молча, – огрызается тот.

Ближе к закату мы подъезжаем к опушке леса. Дорога вьется вдоль деревьев, не уходя вглубь. Но отец останавливает повозку, кивает на чащу и говорит:

– Дальше пешком. Там есть охотничья избушка, в ней и переночуем.

Он деловито перекладывает часть вещей на лошадку, а повозку прячет в ближайших кустах, закидав ее листьями и ветками. Затем берет животное под уздцы и первым ступает под сень деревьев.

– Отец, ты что-то натворил? Поэтому мы здесь? Чтобы спрятаться? – восклицаю я дрожащим голосом.

– Заткнись и иди за мной, – жестко командует отец. – Я делаю это в память о твоей матери.

В память о матери? Интересно, это в память о матери он так вел себя все это время после ее смерти? В память о матери пил и бил меня?

Что-то внутри с треском ломается, и я срываюсь.

– Прекрати! – кричу, отступив на шаг. – Не оправдывай свои поступки ее памятью. Зачем мы здесь? Почему ты хочешь затащить меня в лес? Ты кому-то должен денег и поэтому продал дом? У нас больше ничего нет, верно? Ни крова, ни монет… ты все пропил, включая меня и свою совесть, а сейчас что?

Раньше я держалась, лелея мысли о побеге и близком совершеннолетии. Но теперь уже поздно.

Мне следовало сделать это неделю назад, или еще раньше, а не ждать до последнего. Сейчас же мы в какой-то глуши, далеко от людей и бежать мне больше некуда. Я плохо знаю эту местность, поэтому даже если смогу выбраться, то никуда не смогу добраться.

Мир вокруг теряет краски, а душу наполняет жуткое чувство безнадежности.

И поэтому мне плевать, даже если отец сейчас и изобьет меня за такие грубые слова.

– Не смей, – щеку обжигает хлесткий удар. – Не смей так говорить. Я принял тебя, потому что ты была ее ребенком. И оставил у себя, хотя именно из-за тебя она умерла. И мы здесь сейчас ради тебя. Чтобы он не смог найти…

– Ее ребенком? – переспрашиваю, пропустив все остальные слова мимо ушей.

Ноги подкашиваются, и я падаю на колени. Боль от пощечины затмевает другая, куда более сильная.

Что значит «ее ребенком»? Почему «ее», а не «нашим»?

– Ты уже большая, должна понимать, – кривится тот, кого всегда считала отцом. – Я взял Клариссу уже брюхатую тобой, скрыв этот позор. И ни разу не упрекнул ее этим. А к тебе относился, как к родной дочери. И вот чем ты мне отплатила. Погубила свою мать.

Слезы солеными дорожками бегут по щекам. Сейчас он ударил в самое больное место, вскрыв старые раны, которые считала уже зажившими. Потому что я и сама виню себя в смерти матери.

В тот день мы поругались из-за какой-то мелочи. Я убежала, злая и обиженная.

Отец… нет, не отец, а этот мужчина тогда работал до самого позднего вечера. Поэтому мать одна искала меня по всей деревни. Моя подруга, которая тогда еще была у меня, сказала ей, что я ушла в поле.

Это я попросила ее соврать, потому что слишком злилась.

Потом, конечно, я вернулась в дом, но мамы там не было. Стемнело, а она так и не вернулась. Когда отец пришел с работы, то застал меня дома одну, в слезах.

Захлебываясь, я рассказала ему о случившемся, и он тут же бросился искать мать.

Нашел. Но уже мертвую.

В темноте она упала в овраг и свернула себе шею. Вот так просто и внезапно умерла.

Однако прежде отец никогда не обвинял меня напрямую. Теперь понятно, что он всегда считал меня виноватой.

Как и я. Наверно поэтому и терпела так долго все его издевательства.

Мне было до одури горько. И пускай время не вылечило былые раны, но притупило боль от них. Я смогла жить дальше, убедив себя, что тогда была глупым ребенком, и не знала, какие последствия повлечет за собой этот поступок.

А теперь узнать, что отец никогда не был мне родным…

Эта правда забирает остатки сил. Хочется лечь на землю, закрыть глаза и больше никогда их не открывать.

Чтобы вся боль осталась здесь, а я оказалась где-то в лучшем месте.

– Успокоилась? – спрашивает отец, глядя на меня сверху-вниз. – Тогда поднимайся и идем. Тропка узкая и неприметная, нужно успеть добраться до избушки прежде, чем стемнеет.

Я больше ничего не спрашиваю. Просто поднимаюсь и иду следом, как велено. Потому что мне нужно время, чтобы принять свалившуюся на меня новость. Признать, что тот, кого я всю жизнь считала отцом, таковым не является.

Если бы он причинял мне только боль, то было бы легче. И понятнее. Тогда я могла бы просто забыть о нем, как о страшном сне. Перестать считать себя обязанной.

Но я слишком хорошо помню и радость. Его теплые руки, что подкидывали меня в воздух. Его ласковые похлопывания по плечу. То, как он дул мне на ранки и вытирал слезы.

До смерти матери он и впрямь вел себя, как мой отец. И от этого еще больнее. Разве мог он отвернуться от меня, позабыв годы, проведенные вместе? Да, мы не родные. Но некоторые связи бывают крепче уз крови.

Тропинка узкая и петляет под ногами. Кусты цепляют платье, словно норовя оторвать себе клочок. Но я даже не замечаю этого, погруженная в свои эмоции.

Отец (мне пока привычнее звать его так) шагает впереди, ведя за собой лошадь. Животное нервничает, прядая ушами – лес ему не нравится.

Мне тоже не нравится, но что-то с этим поделать сил нет.

Пытаюсь отвлечься и подумать о других словах отца, словно это может хоть немного заглушить боль.

Как он сказал? «Чтобы он не смог найти…».

Кто «он»? Почему он должен меня искать?

Еще пару часов назад я бы построила кучу предположений на этот счет. Сейчас в голове пусто.

Солнце уже село и вокруг царят серые сумерки. Из-за деревьев они кажутся гуще и мрачнее, чем в деревне.

– Поторопись, – роняет отец, не оборачиваясь.

Мы добираемся до места, когда темнеет окончательно. Не особо понимаю, как отец смог найти эту неприметную хижину и откуда вообще узнал о ней.

Избушка выглядит старой, но еще целой. Она надежно скрыта от чужих глаз густыми зарослями шиповника. Ветки деревьев спускаются вниз, едва ли не касаясь ее крыши. Будь на дворе день, я бы решила, что это избушка лесной ведьмы из сказок. Но ночью она кажется больше мрачной, чем волшебной.

– Я займусь лошадью и вещами, а ты разожги пока огонь и погрей еду, – указывает отец.

Ничего не ответив, захожу внутрь. Пол грязный, окна тоже. Здесь явно давно никого не было.

В избушки две маленьких комнатки и кухня. Несмотря на слой пыли, мебель кажется вполне целой и здесь есть все необходимое для жизни.

Следуя указаниям, разжигаю огонь в печи. Снимаю одеяла с постели. В лесу влажно, так что они отсырели и их следует развесить сушиться. Хорошо, что плесени нет, а белье мы с собой взяли.

Руки делают свое дело, и за работой боль немного утихает. Спустя полчаса все готово – на протертом столе стоит горячее запеченное мясо, приготовленное еще дома. Кровати застелены свежими простынями. Я даже полы протереть успела, благо за избой обнаружился небольшой, но чистый ручей, в котором можно набирать воду.

– Садись, – кивает отец.

– Я не хочу есть, лучше пойду спать, – мотаю головой, потому что видеть его сейчас нет никаких сил.

Тот не спорит.

Мне кажется, что не смогу уснуть, но целый день в пути сказывается, и я погружаюсь в темноту мгновенно.

Чтобы снова увидеть кошмар.

Однако сегодня даже он пугает меня не так сильно, как обычно. Слишком уж пусто в душе, словно из нее забрали все эмоции.

Утром я просыпаюсь первой. Готовлю завтрак, словно ничего не произошло, хотя внутри по-прежнему зияет гулкая пустота.

– Сейчас я схожу до повозки, заберу остальные вещи, – сообщает отец после еды. – А ты сиди здесь и никуда не уходи.

Киваю. Куда мне идти? Сегодня мой день рождения. День совершеннолетия, который так ждала. Но это больше не радует.

Наверно чуть позже я возьму себя в руки. Сбегу, как и собиралась. Заживу счастливо, позабыв обо всем. Чуть позже. Но не сейчас.

Сейчас меня хватает лишь на то, чтобы спросить:

– Как долго мы здесь пробудем?

– Пока не знаю, – пожимает плечами отец уже на пороге избушки. – Но здесь есть все необходимое. Посмотри под полом запасы круп, их хватит на несколько месяцев. Перед зимой нужно будет пополнить. Ближайшая деревня на другом конце леса. Если идти по тропинке за избой, то примерно через три часа доберешься. Но лучше пока даже туда не ходить, а перетерпеть хотя бы эту неделю.

В ответ лишь рассеянно киваю, едва ли запомнив хотя бы половину его слов. Где-то на краю сознания мелькает мысль, что он ведет себя странно. Но я не заостряю на ней внимание.

Отец выходит. С улицы слышится тихое ржание лошади. Наверно, он решил доставить вещи на ней, чтобы не тащить их самому.

В одиночестве на меня снова накатывают мрачные мысли. Хочется пожалеть себя, но вместо этого я стараюсь поскорее заняться делом. Иначе совсем раскисну и не смогу собраться обратно.

Таскаю воду от ручья в дом – лишней она все равно не будет. Убираюсь уже тщательно – скоблю полы, выметаю из углов паутину. Выхожу на улицу снять просохшие одеяла.

Когда время подходит к обеду, в избе царит идеальный порядок. Старый дом был намного больше, и дел там имелось невпроворот. Требовалось ухаживать и кормить скотину, заниматься огородом. Так что сегодняшняя уборка кажется скорей уж отдыхом.

Накрываю на стол, наливаю себе чай и тихонько говорю:

– С днем рождения тебя, Элис.

К еде пока не притрагиваюсь, ожидая отца. Но его все нет, хотя он должен был давно вернуться.

Пойти искать его не решаюсь. Лес пугает меня и выходить из избы лишний раз не хочется. Да и надо оно мне, искать его? Одной лучше.

К вечеру начинаю понимать, что отец, похоже, не придет.

Не зря ведь он сказал все это про крупы и ближайшую деревню. Кажется, он с самого начала собирался оставить меня здесь.

Зачем? Почему просто не отпустил или не прогнал?

Этого мне не понять. Я бы ведь ушла, причем с большим удовольствием.

А может, он все-таки вернется? Нет, пускай лучше не возвращается.

На побег у меня бы не хватило сил, но если отец сам так решил…

Что ж, сидеть в избе и ждать его я не стану. Тоже уйду, завтра же с утра. К счастью, мои накопления все еще при мне.

Новая реальность немного притупляет боль, и я стараюсь сосредоточиться на будущем.

Странно, ведь должно быть наоборот, раз отец выбросил меня, как ненужный груз.

Но я чувствую только облегчение. После его признания мне трудно видеть его, говорить с ним. Даже дышать одним воздухом трудно.

Ложусь спать, надеясь, что новый день принесет мне хоть что-то хорошее.

И снова мне снится тот самый кошмар, но сегодня все немного иначе. Сегодня я впервые слышу голос чудовища. Рычащий, он звучит прямо в моей голове.

– Беги. Беги. Беги.

Просыпаюсь, тяжело дыша, и сперва ничего не понимаю. Сквозь окна в избу проникает теплый рыжий свет, но не слишком яркий, похожий на отблески костра.

В горле пересохло. Кашляю, встаю с кровати. Босая выхожу на улицу, чувствуя тревогу. Сонный разум еще не до конца осознал беду, но уже чует, что что-то здесь не так.

Стоит распахнуть дверь, как остатки сна мгновенно исчезают.

Лес горит.

Я слышу треск и гул падающих где-то вдалеке деревьев. Мимо проносится парочка перепуганных оленей – звери бегут от огня.

И мне тоже надо бежать.

Быстро возвращаюсь в дом, хватаю обувь и со всех ног несусь прочь.

Позади и справа видно рыжее зарево пожара, но впереди темно. Я мчу туда, не разбирая дороги. Продираюсь сквозь кусты, ломая ветки. Перелезаю через поваленные деревья.

Дыханье быстро сбивается, в боку начинает колоть. Я словно оказалась в своем ночном кошмаре, только сейчас все по-настоящему, и вместо чудовища лесной пожар.

В какой-то момент я падаю, но быстро поднимаюсь и снова продолжаю бежать.

Кажется, эта гонка продолжается вечность. Но я успеваю обмануть стихию.

Пожар еще далеко, а впереди виден просвет и поле, серое в предрассветных сумерках. Ускоряюсь, надеясь на спасение.

Конечно, огонь может пойти и дальше. Но там хотя бы будет легче бежать.

Однако стоит мне выскочить на открытое пространство и отдалиться от леса, как сверху падает тень.

Задираю голову, и от страха сердце на пару секунд замирает.

Лес загорелся не сам. Его подожгло оно.

Чудовище из моих снов. Дракон.

Он парит высоко в небе, так что кажется не слишком большим. Но с каждой секундой увеличивается.

Может я снова сплю? Может это очередной кошмар?

Но все слишком реально.

Я надрываюсь изо всех сил. С каждым выдохом из груди вырываются сиплые хрипы, а легкие горят от напряжения.

Но я уже знаю, что это бесполезно. Он догонит меня, как всегда догонял во сне. А здесь нет никаких пещер, чтобы спрятаться.

Я вижу, как тень дракона скользит по полю, становясь все больше. Петляю, надеясь, что это помешает ему схватить меня.

Бесполезно.

Тень заслоняет собой все небо и мощные лапы в один миг перехватывают меня поперек талии.

Земля начинает отдаляться, а я чувствую себя птичкой, попавшей в силки.

Сердце колотится от страха, и я жмурюсь, ожидая смерти.

Сейчас дракон чуть крепче сожмет свои лапы и острые когти проткнут мое тело.

Или наоборот, он расслабит их, и я упаду, разбившись о землю.

Но ничего этого не происходит.

Дракон просто несет меня куда-то. Наверно, в свое логово. Чтобы после съесть…

Мысли уплывают, и от страха я теряю сознание.